Эллен Датлоу Стефан Ажемьянович Клайв Баркер Эдвард Брайент Томас Лиготти Джордж Мартин Питер Страуб Дэн Симмонс Пэт Кэдиган Джо Р. Лансдейл Кейт Коджа Стивен Кинг Луциус Шепард Поппи З. Брайт Элизабет Хэнд Дэннис Этчисон Майкл Маршалл Смит Дэвид Джеймс Шоу Джойс Кэрол Оутс Нил Гейман Келли Линк Джин Родман Вулф Стив Резник Тем Рэмси Кэмпбелл Терри Доулинг Глен Хиршберг Джо Хилл 
Тьма

«Тьма (Антология)»: Эксмо; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-90908-7
Аннотация

Эллен Датлоу, лучший редактор и эксперт жанра хоррор, собрала для вас потрясающую коллекцию историй, каждая из которых пронизана тонким психологизмом, неподражаемой иронией и вместе с тем беспощадно правдива.
Особенность этой антологии состоит в том, что помимо рассказов современных писателей в ней собраны и произведения, признанные классикой жанра, такие как «Щелкун» Стивена Кинга, «Можжевельник» Питера Страуба и «Человек-в-форме-груши» Джорджа Мартина.
Если вы являетесь поклонником «Книг Крови» Клайва Баркера, творчества Джойс Кэрол Оутс, «Песочною человека» Нила Геймана или произведений «открытия последних лет» Джо Хилла, то эта книга займет почетное место на вашей книжной полке Впервые на русском языке!

Тьма
(антология) 

Эллен Датлоу
Вступление

Я не являюсь ни критиком, ни экспертом литературы ужасов, но, насколько себя помню, я всегда была поклонницей рассказов в жанре «хоррор» и читала их в громадном количестве в 1986 году, когда входила в жюри Всемирной премии фэнтези. В следующем году стала соредактором выходившей много лет ежегодной антологии «Лучшие фэнтези и хоррор за год», где отвечала за хоррор, так что я в курсе почти всего, что происходит в этом жанре.
За отправную точку мы с моим издателем решили взять 1985 год, поскольку в тот год три первых тома «Книг крови» Клайва Баркера удостоились Всемирной премии фэнтези. Хотя все три тома были изданы в Англии массовым тиражом годом раньше и критики объявили Баркера «новым голосом литературы ужасов», настоящее влияние на читательскую аудиторию «Книги крови» оказали лишь в восемьдесят пятом. Тогда же вышли следующие три тома.
Нельзя сказать, что до появления Баркера жанр хоррор-рассказов развивался слабо. Еще в 1980 году Кирби Макколи выпустил знаковую антологию «Темные силы», в которую включил широкий круг писателей разных поколений с великолепными произведениями в жанре ужасов. В антологию вошли двадцать три автора, среди которых – Джойс Кэрол Оутс, Исаак Башевис-Зингер, Джин Вулф, Клиффорд Саймак, Дэвис Граб, Т. Э.Д Клайн, Карл Эдвард Вагнер, Стивен Кинг, Джо Холдеман, Гейхен Уилсон, Эдвард Горей и Рэмси Кэмпбелл.
Не столь монументальными, но равными по значимости были «Тени» – антология хоррор-рассказов, издаваемая Чарльзом Л. Грантом в 1978–1991 годах, а также журнал «Слухи», выходивший в 1973–1987 годах под редакцией Стюарта Шиффа.
В 1997 году вышел сборник лучших произведений под его редакцией в журнале, куда был включен и ряд оригинальных рассказов. Назову еще «Фантастические истории» – английский журнал, выходивший с 1977 по 1991 год. Несмотря на то, что рассказы, опубликованные в этих антологиях и журналах, отличались разнообразием сюжетов и авторского почерка, по мнению определенной части поклонников литературы ужасов, этим произведениям «чего-то недоставало».
По мнению критиков, с приходом Баркера литература ужасов стала более кровавой и натуралистичной. В какой-то мере она копировала жанр «сплаттерпанк», хотя на творчество самого Баркера фильмы этого жанра оказали меньше влияния, чем на других, более поздних членов этой группы писателей, слабо связанных между собой.
Начальный период существования упомянутой группы был отмечен рядом блестящих произведений, но, к сожалению, ее авторы со временем перешли к созданию рассказов, где сюжет сразу же воздействовал на читателя шокирующей натуралистичностью (кровь, мучения, леденящий душу ужас), а не нагнетал постепенно чувство тревоги и страха В заслугу этой группе можно поставить начало диалога между писателями, считавшими, что рассказы ужасов должны шокировать читателей, и теми авторами, кто считал обстановку «тихого ужаса» более эффективным литературным приемом В настоящий сборник включены рассказы лишь трех ветеранов «сплаттерпанка»: Клайва Баркера, Дэвида Дж. Шоу (он в качестве шутки и придумал термин «сплаттерпанк») и Поппи 3. Брайт. Все представленные здесь рассказы впервые были опубликованы между 1990 и 1995 годами, то есть когда «золотые дни» этого литературного направления давным-давно остались в прошлом.

ЧЕМ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЭТОТ СБОРНИК?

Он ни в коем случае не является безупречной коллекцией лучших рассказов, созданных с 1984 по 2005 год. А сами рассказы являются безупречными? Этот вопрос сразу порождает другой: по каким критериям их оценивать? Часть представленных здесь рассказов номинировалась на различные литературные премии, некоторые авторы удостоились наград. Многие из этих рассказов были повторно опубликованы в моей антологии «Лучшие фэнтези и хоррор за год». Можно ли утверждать, что я считаю их лучшими из опубликованных за тот период? Тоже нет: сегодня они лучшие, а, быть может, через неделю я выберу совсем другие. Сборник, насчитывающий менее двухсот тысяч слов, дает лишь представление о большой литературе. Я могла бы с легкостью составить сборник, вдвое превосходящий этот по объему, включив туда другие свои любимые рассказы, а также яркие, талантливые новеллы. Когда меня замучили вопросами, какого автора и какой рассказ я хотела бы дополнительно включить в эту антологию, я, не называя имен, сделала неофициальный подсчет. Оказалось, что есть еще не менее полусотни писателей, чьи рассказы я бы с удовольствием поместила здесь.

ЧЕМ ЭТОТ СБОРНИК ЯВЛЯЕТСЯ?

Подборкой рассказов, которые в данный момент мне очень нравятся. Некоторые из них я первоначально публиковала в бумажных и электронных журналах «Омни», «Горизонт событий» и «Научная фантастика», которые я редактирую с 1981 года. Ряд рассказов я публиковала в оригинальных антологиях, некоторые, как уже упоминалось выше, повторно публиковались в моей антологии «Лучшие фэнтези и хоррор за год». Все их объединяет одно: эти произведения остаются со мной. Когда я их перечитываю, они по-прежнему заставляют меня волноваться и замирать от ужаса. Я помню их героев (для человека, прочитывающего в год по нескольку сот рассказов, это уже что-то значит). Я считаю эти рассказы достойными представителями лучших среди ужасов, опубликованных с 1984 по 2005 год.
Поэтому отнеситесь к ним просто как к достойным образцам литературы, повествующей об ужасном и сверхъестественном и раскрывающей психологию ужаса.
Рассказы выстроены в хронологическом порядке, что представляется мне наиболее естественным. В отличие от большинства антологий, начинающихся с очень сильного рассказа и заканчивающихся самым сильным, здесь обратиться к такому приему невозможно. Эта антология – своеобразное исследование двух десятков лет существования весьма сильных рассказов в жанре «хоррор». К тому же здесь представлены не все годы этого двадцатилетия.
Когда мы заканчивали редактирование двадцатого тома антологии «Лучшие фэнтези и хоррор за год», Джеймс Френкель – бессменный составитель всех томов – предложил мне и моим соредакторам по разделу фэнтези выпустить сборник, куда вошли бы «лучшие из лучших» рассказов, опубликованных за двадцать лет существования антологии. Его предложение так и не было осуществлено, но, поскольку «Тьма. Современные рассказы в жанре “хоррор”» охватывает примерно тот же период и большинство рассказов в разные годы публиковалось в выпусках «Лучшие фэнтези и хоррор за год», читатели могут рассматривать эту антологию как попытку осуществить предложенное Френкелем (хотя бы по части хоррора). Ее можно также считать дополнительным томом к ежегодной (я надеюсь) антологии «Лучшие произведения в жанре “хоррор” за год». Ее первый том вышел в 2009 году, переняв эстафету у прекратившей свое существование антологии «Лучшие фэнтези и хоррор за год».

Стефан Ажемьянович
Предисловие

Стефан Джемьянович – составитель более чем сорока антологий в жанрах литературы ужасов, мистики и научной фантастики. Он работал над сборником хоррор-рассказов, созданных Луизой Мэй Олкотт, Робертом Блохом, Джозефом Пэйном Бреннаном, Августом Дерлетом, Генри Каттнером, Джейн Райс, Брэмом Стокером, Генри Уайтхедом и другими авторами.
В прошлом Джемьянович редактировал журнал «Некрофил: обзор произведений хоррор» и антологии рассказов ужасов в издательстве «Некрономикон-пресс». Он был соредактором «Энциклопедии всемирной литературы о сверхъестественном». Он является автором «Кровавой Мэри и других историй для темной ночи» и «Аннотированного путеводителя по Неведомому и Неведомым Мирам». Его обзоры публикуются в «Еженедельном издании», «Локус» и «Мире книг Вашингтон пост».

Пусть раздастся крик тысячи голосов!» – эти слова вполне могли бы стать мантрой литературы ужасов, издававшейся в начале 1980-х годов. Ручеек профессиональных произведений ужасов, начавшийся с «Ребенка Розмари» Айры Левина (1967), превратился в поток после выхода романа Уильяма Питера Блэтти «Изгоняющий дьявола» и романа Томаса Трайона «Другой» (оба вышли в 1971 году). Еще через три года вышел роман Стивена Кинга «Кэрри». Благодаря феноменальному успеху произведений ужасов Кинга, жанр стал прибыльным, и поток обрел стремительность и напор.
Профессиональные писатели, которые десятками лет сублимировали свою тягу к жанру ужасов за счет триллеров или научной фантастики, вдруг обрели издателей, готовых публиковать то, что выплескивал их «внутренний По». Спрос на литературу ужасов постоянно возрастал, и множилось число издательств, ее выпускающих. Произведения авторов, отточивших свое мастерство на хоррор-рассказах, мгновенно поглощались разраставшимся издательским рынком, который специализировался исключительно на этом жанре.
Вскоре появилось поколение молодых писателей, выросших на романах Кинга и его коллег. Напористая литературная молодежь быстро составила большинство пишущей братии и принялась забрасывать издательства рукописями собственных произведений. Многое из того, что хлынуло в открывшиеся литературные шлюзы, являлось не более чем «мусором», забивавшим стремительный поток жанра. Но параллельно с ним появлялись настоящие таланты, преданные литературе ужасов. Им мы обязаны внушительным ростом и эволюцией жанра. В течение последующих двадцати лет этот (достойный) хоррор продолжал цвести и развиваться, популяризируя определенные темы, борясь с возникающими проблемами и затевая дебаты о себе. Поколение писателей, культивировавших литературу ужасов в конце двадцатого века, стало создателями ее облика в двадцать первом.
Одной из первых тем, вызвавших яростные споры и разногласия среди писателей «посткинговского» поколения, была тема «предельно допустимого» натурализма в литературе ужасов. Сама по себе эта тема отнюдь не нова. Готические романы конца восемнадцатого – начала девятнадцатого веков вызывали негодование тогдашних арбитров литературного вкуса – шокирующими кровавыми сценами, запретной сексуальностью и низменным поведением героев (опять-таки сообразно тогдашним представлениям). Жанр ужасов выстоял, скрываясь под обличьем родственных подвидов, которые оставались неотъемлемой его частью в течение двух веков. Стивен Кинг в своих произведениях раздвинул границы тошнотворно-натуралистических сцен и установил баланс между приемлемым и неприемлемым в содержании романа или рассказа. Если Кинг установил верхний предел допустимой откровенности, то Чарльз А. Грант своими работами и выпуском «Теней» (антологии рассказов других авторов) узаконил тонкий подход к жанру, что в конце концов привело к отделению жанра «темной фэнтези» от более грубого и неприглядного жанра «хоррор».
По определению Гранта, темная фэнтези делала акцент на людях, их проблемах и их эмоциональном отношении к темной стороне повседневной жизни, не касаясь странных явлений и кровожадных монстров, которые наводняли дешевые книжонки начиная с конца девятнадцатого и вплоть до середины двадцатого века. И хотя в темной фэнтези тоже встречались монстры и хватало хаоса, произведения этого жанра чаще всего рассказывали об ужасах, которые воплощали и олицетворяли страхи и тревоги обычных людей, попавших в необычные обстоятельства. Большинство хоррор-бестселлеров, изданных в период между 1967 и 1984 годами (и счастливо избежавших тогдашней изоляции жанра), удачно вписались в шаблон темной фэнтези. Считалось, что они помогают опозоренному жанру ужасов войти в новую эру литературной респектабельности.
А потом появился Баркер. За два года (1984 и 1985) вышло шесть томов «Книг крови» с его рассказами. Он сломал былые негласные табу, и в литературу ужасов вернулись изгнанные два века назад откровенность и натурализм. Секс во всех подробностях и кровавые сцены заняли главное место в четком и ясном «словаре ужасов» Баркера. Это помогло писателю очистить от намеков и иносказаний некоторые классические сюжеты и использовать их в своих произведениях. Но, как говорится, это еще не все. У Баркера появилась широкая читательская аудитория, куда вошли не только те, кто сравнительно недавно приобщился к жанру ужасов и не читал произведений предшествующих десятилетий, но также любители кино и энтузиасты других видов искусства, не связанных с литературой. Все они восторженно приветствовали творчество Баркера и канонизировали писателя, провозгласив его новым пророком жанра.
Пока Баркер грелся в лучах славы создателя новой литературы ужасов, полной натуралистических подробностей, в мир, грубо распахнув двери, явился сплаттерпанк. На сцену вырвались писатели молодого поколения. Их откровенно злили еще сохранявшиеся в жанре ограничения, которые, по мнению этих авторов, сковывали жанр и лишали рассказы ужасов уникальности и непредсказуемости. Их творчество вобрало в себя характерные черты современных фильмов ужасов, изобилующих натуралистическими сценами. Кстати, эти фильмы оказали огромное влияние не только на творчество писателей волны сплаттерпанка, но и на творчество писателей-неофитов, которые выросли на новой «культуре» ужаса, порожденной популярностью романов Стивена Кинга. Второй составляющей творчества писателей-«сплаттерпанков» стал киберпанк – технизированный поджанр научной фантастики. Главными фигурами в литературной среде сплаттерпанков стали Дэвид Дж. Шоу, Джон Скип и Крэйг Спектор. К ним примкнула небольшая, но весьма голосистая группа авторов, отступивших от прежних канонов жанра ужасов. Все они начали пропагандировать свои произведения, сюжеты которых держали читателя в напряжении, шокировали динамичными сценами, вызывающими физический ужас, и, с умело поданной мерзопакостностью, живописали секс, кровь и… рок-н-ролл (да, бывало и такое). Итак, перчатка была брошена.
Конфликт между сплаттерпанком и темной фэнтези вызывал жаркие споры на встречах писателей, на страницах изданий, публикующих произведения в жанре «хоррор». Не привело ли усиление роли основных ценностей к тому, что современный рассказ ужасов стал пресным и предсказуемым? (Возможно.) Если в сюжетах авторы тщательно избегали натурализма, предпочитая ему скрытность и недосказанность, не являлось ли это стремлением «напустить тумана»? (Вероятно.) Была ли тактика шокирования, свойственная сплаттерпанку, неким противодействием самоуспокоенности, царящей в жанре литературы ужасов, или просто невольным поводом для эксгибиционизма? (Все зависит от конкретного автора и конкретного произведения.) Но противоречия, ощущавшиеся в подходах обоих направлений, были в значительной степени преувеличены. В самых спорных своих моментах они представляли противоположные полюса мира литературы хоррора. Каждый подход привнес в жанр свою долю хорошего и плохого. Можно сказать, что произведения большинства авторов занимали территорию между полюсами, но, конечно же, хватало и тех, кто тяготел к одному или другому полюсу, а потому было бессмысленно видеть в существовавших противоречиях тенденцию к разделению литературы ужасов на враждующие лагеря. И тем не менее всплеск сплаттерпанка имел важное значение: он привлек внимание к эстетическим принципам литературы ужасов и заставил авторов серьезнее и осознаннее относиться к своему творчеству и его целям.
Одним из главных источников вдохновения для сплаттерпанка явился кинотриллер о зомби «Ночь живых мертвецов» – по сути, дебют независимого кинорежиссера Джорджа Ромеро (1968 год). До этого зомби воспринимались как мертвецы, воскрешенные черной магией: пугающие, отталкивающие и не опасные. Превращение зомби в прожорливые машины, постоянно охотящиеся за человеческой плотью, – один из примеров того, как за два десятилетия (1983–2003 годы) изменились классические темы литературы ужасов и ее монстры. Это произошло не само собой, а в ответ на потребности читателей в чудовищах, непосредственно олицетворяющих страхи современного общества.
В 1989 году Джон Скипп и Крэйг Спектор выпустили антологию рассказов «Книга мертвых», а через три года – ее продолжение «По-прежнему мертвые: Книга мертвых II». В обе книги вошли рассказы большинства ярких и талантливых современных авторов, как бы продолжающих традицию зомби из фильма Ромеро. После этого «классическим» зомби не оставалось иного, как сгинуть в известковой яме вместе со многими другими монстрами, которые уже никого не пугали. Понятие «зомби» получило новое истолкование с широкими границами: от жизни напоказ, на которой свихнулось американское общество, до бездумного подчинения и крайней агрессивности, присущих террористическим движениям. Как персонаж зомби необычайно и впечатляюще преобразился. Если на заре эры Стивена Кинга зомби находились где-то на периферии иконографии классической литературы ужасов, то к началу нового тысячелетия они вышли на передний план, став одной из самых пластичных метафор.
Помимо зомби трансформацию претерпел еще один персонаж – серийный убийца. Начиная с 60-х годов прошлого века он практически вытеснил оборотня, являвшегося олицетворением монстра внутри человека, силящегося вырваться наружу. В 1981 году Томас Харрис опубликовал свой роман «Красный дракон», который сразу снискал ему успех. Еще через семь лет вышло продолжение – «Молчание ягнят». Социопат Ганнибал Лектор – герой обоих романов – за десять лет сделался иконой, открыто принятой поп-культурой. Всплеск популярности произведений о серийных убийцах отразил тенденции взаимопроникновения тематики преступлений и ужасов на рынке популярной литературы, а также становящиеся все более сомнительными границы, разделяющие триллеры и хоррор. С одной стороны – бесстрастные серийные убийцы и их отталкивающие методы расправы, с другой – сверхужасные, порождающие хаос монстры, у которых нет человеческой природы. Однако большинство читателей не видели особой разницы между теми и другими.
Но самая разительная внутренняя и внешняя трансформация произошла в конце двадцатого века, конечно же, с вампирами. Начиная с 1985 года за двадцать последующих лет появилось больше произведений о вампирах, чем за два предшествующих века. Фактически их было создано столько, что тема вампиров сделалась самостоятельным жанром со своими поджанрами и дальнейшим делением поджанров. Традиционное описание вампира как существа, пьющего кровь и мучающего своих жертв, оказалось созвучным сознанию читателей эпохи СПИДа, а традиционные для «вампирских» сюжетов взаимоотношения хищника и жертвы удивительно точно соответствовали обществу, члены которого все больше ощущали себя беспомощными жертвами социального, политического и семейного насилия. Но что еще важнее, за это время в литературе изменился облик вампира. Брэм Стокер, а затем и его последователи почти сто лет изображали вампира бездушным монстром. Этот облик уступил место выдающемуся индивидууму, ставшему изгоем, который не пожелал двигаться в ногу со всеми и был изгнан за пределы общества. Энн Райс в своих романах «Интервью с вампиром» (1976) и его продолжении «Вампир Лестат» (1985) очень точно передала эту тенденцию, сделав своего героя изгоем общества. Развитие и становление Лестата происходило вне человеческой среды; его положение уникально тем, что позволяет беспрепятственно наблюдать и оценивать поведение людей. Силой своего творчества Райс сделала Лестата привлекательным, вызывающим зависть и по большей части – симпатию. Ее герой стал предметом бесчисленных подражаний и породил великое множество двойников, отражающих взгляды гей-сообществ, современных примитивов и других нынешних субкультур, чье поведение воспринимается как бунтарское, отступническое и в любом случае нонконформистское. Облик трезво мыслящего, прекрасно знающего жизнь и людей вампира, чей характер при сверхъестественной сущности воспринимается не столько аномалией, сколько осознанно выбранным альтернативным образом жизни, пользуется громадной популярностью у такой современной субкультуры, как готы. Популярен он и в творчестве писательниц: Поппи 3. Брайт и Кэтлин Р. Кирнан, чьи произведения о недовольных обществом одиночках и их зачастую сюрреалистических и неестественных переживаниях оказались созвучны бунтарскому складу ума героя Райс.
Популярность вампиров помогла запустить в действие еще одно направление, существенно повлиявшее в конце двадцатого века на траекторию литературы ужасов. Будучи бессмертным существом, способным жить дольше любого отрезка времени, охватывающего сюжет того или иного произведения, вампир оказался идеальным персонажем для многотомных и многоплановых хроник, охватывающих обширный исторический период и такие повествовательные пласты, которые невозможно уместить в одной книге. Образные многотомные саги о вампирах, созданные Энн Райс, Челси Куинн Ярбро и Лесом Дэниелсом, узаконили литературные сериалы ужасов и вдохновили других писателей (пишущих и не пишущих о вампирах) на создание их собственных эпопей ужаса (у некоторых такая эпопея становилась первой и единственной). К началу двадцать первого века от трети до половины продаж в сегменте литературы ужасов приходилось на многотомные романы. Благодаря появлению сквозных персонажей и повторяющимся ситуациям, возник новый тип произведения в жанре ужасов, в котором основной упор делался на героев и закрученность сюжета, а не настроение, атмосферу и отдельные явления.
С каждым проникновением, вкраплением и обновлением уже существующего литература ужасов становилась все более многогранной и все менее четко определяемой ветвью популярной литературы. Возможно, так и должно было случиться, поскольку хоррор (в особенности тот, где ужас имеет сверхъестественную природу) повествует об иррациональном, немыслимом, неосязаемом и неуправляемом. В последнюю четверть века хоррор-произведения находили свою аудиторию и среди тех, кто, образно говоря, предпочитает оглушительную громкость, и среди любителей сравнительно тихих звуков. Этот жанр сросся буквально со всеми остальными жанрами, начиная от фэнтези и научной фантастики и кончая триллерами и женскими романами. Монстры, ставшие основными «иконами» жанра, весьма успешно действуют и в других произведениях, где почти нет ничего ужасающего. Жанр ужасов достиг уровня рекордных продаж даже среди тех, кто предпочитает литературу «иную». И конечно же, книги этого жанра в изобилии рас-купаются основным ядром преданных поклонников, ценящих его за «потрясание основ». Но самое главное, этот жанр можно найти во всех уголках мира современной литературы. Его открыто принимают Джойс Кэрол Оутс, Майкл Шейбон, Дэн Шейон и бесчисленное множество других писателей, регулярно «заигрывающих» с темной стороной бытия через шаткий забор, разделяющий «настоящую» и жанровую литературу. Он присутствует в артефактах и эмблемах, регулярно упоминаемых в произведениях тех авторов, кто стремится отразить вездесущность ужаса в современной культуре. Сначала ужас был там, где вы его находите, а после четверти века его роста и развития – вы найдете ужас где угодно. Он прошел долгий путь с семидесятых годов прошлого века. Паранойя и недоверие к власти, расцветшие во время вьетнамской войны, подготовили поколение читателей и писателей для определенного типа литературы, которая исследовала темную сторону повседневной жизни и обрывала декор с фасада обыденности, обнажая корчащуюся неприглядность. Стойкая популярность, постоянный рост и эволюция дают основание полагать, что хоррор как жанр повествования сохранится до тех пор, пока останутся читатели, которые наслаждаются волнующими зигзагами сюжетов и которым все легче избавляться от собственных страхов и тревог, если литература делает их узнаваемыми и осязаемыми.
Антология «Тьма. Современные рассказы в жанре “хоррор”» – не просто подборка рассказов, опубликованных с 1985 по 2005 год. Это коллекция выдающихся рассказов, появившихся-за тот период. Выход антологии подтверждает недавнее возрождение интереса к хоррор-рассказам как к замечательной форме современного жанра литературы ужасов. Сегодня нам известно, что «родителями» жанра были готические романы конца восемнадцатого – начала девятнадцатого веков, однако впоследствии «ужасающая» история утвердилась именно в форме рассказа. Огромное влияние на его развитие оказало творчество Эдгара Аллана По. Этот писатель помог создать каноны и эстетические принципы, весьма схожие с канонами и принципами стихотворной композиции, которые не утратили своей актуальности и по сей день.
Литература ужасов просуществовала в форме рассказа весь девятнадцатый век, а в начале двадцатого заполнила страницы дешевых, издаваемых массовым тиражом и на плохой бумаге журнальчиков. Формат был почти целиком ориентирован на короткие, остросюжетные и шокирующие произведения. Такие не схожие по тематике вещи, как рассказы антиквара о призраках, созданные М. Р. Джеймсом, и космические «ужасы», которые писал Г.Ф. Лавкрафт, лишь подкрепляли убеждение, что уникальный характер «ужасающей» истории лучше всего выражается в небольших по объему, динамичных рассказах. Вскоре после Второй мировой войны дешевые журнальчики прекратили свое существование. Популярность хоррор-рассказов резко пошла на убыль. Тем не менее жанр ужасов не исчез, стал приспосабливаться к изменившимся условиям и новым требованиям; это позволило ему развиваться и эволюционировать дальше. Снижение интереса к хоррор-рассказам отразило общие тенденции тогдашнего книжного рынка, который начинал все активнее ориентироваться на романы как более серьезную художественную (и коммерческую) литературную форму. К тому времени, когда с помощью Стивена Кинга «ужасы» заняли свое место на карте современной литературы, среди писателей было распространено мнение: единственный способ вырваться за пределы жанрового рынка к широкой читательской аудитории и литературному успеху – это писать романы. Даже те писатели, что до сей поры специализировались на рассказах ужасов (Рэмси Кэмпбелл, Деннис Этчисон, Тед Клайн, да и сам Кинг), обратились к написанию романов.
Естественно, рассказы продолжали выходить и в семидесятые, и в восьмидесятые годы. Но у них не было заинтересованных и разносторонних книжных рынков вроде тех, что поддерживали жанры фэнтези и научной фантастики. «Сумеречная зона» – журнал Рода Стерлинга и его короткоживущий собрат «Крик в ночи» – были единственными профессиональными журналами большей части восьмидесятых, которые специализировались преимущественно на ужасах. Рассказы ужасов появлялись в журналах, печатавших рассказы смешанных жанров, – таких как «Журнал фэнтези и научной фантастики», и в изданиях, известных лишь узкому кругу закаленных поклонников. Следует также упомянуть антологии; в первую очередь «Тени» – серии рассказов, выпускавшиеся Чарльзом Грантом, и различные «ответвления» этой антологии.
Особого упоминания заслуживают специализированные издания, подпадающие под категорию «небольших». Это журналы: «Слухи», «Сказания фэнтези», «Шоу ужасов», «Книга жути», «Груй» и «Кладбищенский танец». В них признанные авторы могли публиковать произведения малых форм, которым не находилось места в литературном мейнстриме. Там же печатались вещи новых писателей и новых направлений, возникавших внутри жанра ужасов. Напористые, не всегда отшлифованные, – такие произведения едва ли получили бы одобрение за пределами жанра ужасов, известного своей непредсказуемостью и провокационностью.
Издатели специализированных книг сделали то, чего не могли не сделать, – они сократили разрыв. По содержанию их антологии практически не уступали выпускавшимся крупными издательствами. В те годы появились такие антологии, как «Театр масок», «Пограничья», «Ночные видения» и «Темная страна». Эти сборники помогали уничтожить различие между «небольшими» изданиями и мейнстримом (здесь следует отметить такие антологии, как «Новые ужасы» и «Темные ужасы»). Сборники, целиком составленные из оригинальных вещей, по сути, вытеснили с рынка журналы и стали Равными «площадками» для публикации новых произведений в жанре ужасов. Такой переход нельзя назвать целиком удачным. В начале девяностых произошло обрушение чересчур разросшегося рынка литературы ужасов. К тому времени рынок: антологий хоррора был перенасыщен сборниками, не отличавшимися ни оригинальностью, ни талантливыми авторами. Доминировали произведения узкой тематики, явно написанные «под заказ». И тем не менее число рынков для хоррор-рассказов и их устойчивость послужили доказательством того, что рассказ всегда будет играть существенную роль в развитии жанра ужасов, занимать лидирующее место и отражать доминирующие направления и интересы.
Следует отметить появление (с разрывом в несколько лет) трех ежегодных антологий, публикующих лучшие «ужасы», созданные в любой календарный год. Это выпускаемые Карлом Эдвардом Вагнером сборники «Лучшие хоррор-рассказы года», антологию Эллен Датлоу и Терри Уиндлинг «Лучшие фэнтези и хоррор за год» и «Лучший новый хоррор», издаваемый Стивом Джонсом (первые шесть томов – совместно с Рэмси Кэмпбеллом). Хотя все три антологии отражают личные предпочтения издателей, в них относительно редко встречаются одинаковые произведения. Добавлю к этому профессионализм составителей и высокий «калибр» публикуемых рассказов. Все это доказывает силу и жизнеспособность рассказов ужасов.
Для сборника, который вы держите в руках, Эллен Датлоу выбрала рассказы, публиковавшиеся в течение более чем двадцати лет в антологии «Лучшие фэнтези и хоррор за год», где редактировала произведения ужасов. Думаю, тех, кто за минувшие двадцать лет прочитал столько же рассказов, сколько их прочла Датлоу, можно пересчитать по пальцам (если такие люди вообще есть). Поэтому неудивительно, что кто-то из читателей воспримет ее сборник как «лучшее из лучшего». И вместе с тем, «Тьма» свидетельствует о значительных и важных тенденциях, касающихся современной литературы ужасов. Само количество собранных здесь качественных произведений отдает должное жизнестойкости хоррор-рассказа и говорит о важности этого направления для творчества ряда наших наиболее талантливых писателей, работающих в форме рассказа.
Этот сборник – настоящий праздник творчества, где широко представлены работы самых ярких и талантливых авторов в жанре ужасов. Для будущих поколений читателей антология Эллен Датлоу вполне может стать критерием того лучшего, что в начале двадцать первого века было создано в литературе ужасов, и прежде всего – критерием лучших рассказов этой поры.

Клайв Баркер
Ее последняя воля

Клайв Баркер ворвался в жанр «хоррора» в 1984 году, когда британское издательство «Сфера» напечатало в трех томах его «Книги крови 1–3». Эта публикация стала знаменательной по двум причинам. Выпустить по отдельности 3 книги – уже само по себе чрезвычайно необычно для сборников рассказов (при том что ни один из них ранее не печатался в журналах). Но важнее даже то, что это был новый голос в жанре «хоррор», представленный миру. И мир его заметил. «Книги крови 1–3» завоевали Всемирную премию фэнтези в 1985-м. Я напечатала один из рассказов в журнале «Омни», и так у Баркера появилась первая американская журнальная публикация. Рассказы были беспощадно правдивыми, полными сексуальности, графичными и сильными, и, как бы там ни было, они ознаменовали начало того, что впоследствии назвали «сплаттерпанком». Рассказ «Ее последняя воля», несомненно, сохранил свою мощь с момента своей первой публикации более 25 лет назад.
В настоящее время Баркер редко пишет рассказы: сейчас он пишет прозу для взрослых и детей, сценарии для театра и кино и продолжает свою работу искусного художника. Самые последние его романы: «Каньон Холодных Сердец», «Абарат», «Абарат: дни магии, ночи войны», «Книга демона, или Исчезновение Мистера Б.» и «Абсолютная Полночь» (третья книга в запланированном на пять томов цикле «Абарат»).

– Боже, – подумала она, – разве это жизнь! День – приходит, день уходит. Скука, нудная работа, раздражение.
– Боже мой, – молилась она, – выпусти меня, освободи меня, распни, будь на то твоя воля, но выведи меня из моей малости.
Но вместо благословенной безболезненной кончины одним тоскливым днем в конце марта она вынула лезвие из бритвы Бена, заперлась в ванной и перерезала себе запястья.
Сквозь гул в ушах она в полуобмороке слышала Бена за дверью ванной:
– Дорогая, с тобой все в порядке?
Убирайся, – подумала, что сказала, она.
– Сегодня я вернулся раньше, золотко.
Пожалуйста, уходи.
Это усилие выговорить заставило ее упасть с унитаза на белый кафельный пол, на котором уже собирались лужицы ее крови.
– Дорогая?
Уйди.
– Дорогая?
Прочь!
– С тобой все в порядке?
Теперь он скребся в дверь, крыса. Неужели он не понимает, что она не откроет ее, не сможет открыть.
– Ответь мне, Джеки.
Она застонала. Она не могла заставить себя замолчать. Боль, против ее ожиданий, не была такой уж страшной, но было неприятное ощущение, словно ее ударили по голове. Все же он не успеет перехватить ее вовремя, уже нет. Даже если он выбьет двери.
Он выбил двери.
Она поглядела на него сквозь воздух, так густо насыщенный смертью, что, казалось, его можно было резать.
Слишком поздно, – подумала, что сказала, она.
Однако нет.
– О боже, – подумала она, – это не самоубийство. Я не умерла.
Доктор, которого Бен пригласил, оказался слишком искусным.
«Все самое лучшее, обещал он, самое лучшее для моей Джеки».
– Ерунда, – заверял ее доктор, – небольшая починка, и мы все уладим.
Почему бы ему не оставить меня в покое, – подумала она. – Ему же наплевать. Он же не знает, на что это все похоже.
– Имел я дело с этими женскими проблемами, – уверял ее доктор, прямо-таки источая профессиональное дружелюбие. – В определенном возрасте они носят характер какой-то эпидемии.
Ей едва исполнилось тридцать. Что он пытается ей сказать? Что у нее преждевременный климакс?
– Депрессия, частичный или полный уход в себя, невроз какого угодно вида и размера. Вы не одна, поверьте мне.
О нет, я одна, – подумала она. – Я здесь, в моей голове, сама по себе, и вы понятия не имеете, на что это похоже.
– Мы приведем вас в порядок прежде, чем ягненок чихнет.
Я ягненок, так, что ли? Он что, думает, что я – ягненок?
Он задумчиво глянул на убранный в рамку диплом, висевший на стене, потом на свои наманикюренные ногти, потом на ручки и блокнот на столе. Но на Жаклин он не смотрел На что угодно, но не на Жаклин.
– Я знаю, – говорил он теперь, – о чем вы думали и как это было болезненно. У женщин есть определенные потребности. Если они не встречают понимания…
Что ты знаешь насчет женских потребностей? Ты ведь не женщина, – подумала, что подумала, она.
– Что? – спросил он.
Она что, сказала это вслух? Она покачала головой, отказываясь от своих слов.
Он продолжал, вновь попав в свой ритм;
– Я вовсе не собираюсь прогонять вас через бесконечные терапевтические процедуры. Вы ведь не хотите этого, верно? Вы просто хотите небольшой поддержки и чего-нибудь, что помогло бы вам спать по ночам.
Теперь он ее здорово раздражал. Его снисходительность была огромна, бездонна. Всезнающий, всевидящий Отче – именно этот спектакль он и разыгрывал. Так, словно он был благословен каким-то чудесным зрением, проникающим в самую суть женской души.
Разумеется, в прошлом я пытался проводить терапевтические курсы со своими пациентами. Но сугубо между нами…
Он слегка похлопал ее по руке. Отеческая ладонь на Тыльной стороне ее ладони. Вероятно, предполагалось, что она смягчится, обретет уверенность, может быть, даже расслабится.
– …между нами, это всего лишь разговоры. Бесконечные разговоры. Ну честно, какая от них польза? У нас у всех проблемы. Вы ведь не можете избавиться от них, просто высказавшись, верно?
Ты – не женщина. Ты не выглядишь как женщина, ты не чувствуешь себя как женщина.
– Вы что-то сказали?
Она покачала головой.
– Я подумал, вы что-то сказали. Пожалуйста, не стесняйтесь, будьте со мной откровенны.
Она не ответила, и, казалось, он устал притворяться лучшим другом. Он встал и подошел к окну.
– Думаю, самым лучшим для вас будет…
Он стоял против света, затемняя комнату, заслоняя вид на вишневые деревья, растущие на лужайке перед окном. Она глядела на его широкие плечи, на узкие бедра. Прекрасный образчик мужчины, как назвал его Бен. Не создан для того, чтобы вынашивать детей. Такие, как он, созданы для того, чтобы переделать мир. А если не мир, то чей-то разум тоже подойдет.
– Думаю, самым лучшим для вас будет…
Что он там знает со своими бедрами, со своими плечами? Он слишком уж мужчина, чтобы понять в ней хоть что-нибудь.
Думаю, самым лучшим для вас будет курс успокаивающих препаратов…
Теперь ее взгляд остановился на его запястьях.
– …и отдых.
Ее разум сконцентрировался на теле, скрытом под одеждой. Мышцы, кости и кровь под эластичной кожей, она рисовала его себе со всех сторон, оценивая, прикидывая его мощь и сопротивляемость, потом покончила с этим. Она подумала:
Будь женщиной.
Тут же, как только ей пришла в голову эта нелепая мысль, его тело начало менять форму. К сожалению, это было не то превращение, которое случается в сказках, – его плоть сопротивлялась такому волшебству. Она вынудила его мужественную грудную клетку сформировать груди, и они начали соблазнительно вздыматься, пока кожа не лопнула и грудина не раздалась в стороны. Его таз, словно наддолбленный посредине, тоже стал расходиться; потеряв равновесие, врач упал на стол и оттуда уставился на нее: лицо его было желтым от потрясения, он вновь и вновь облизывал губы, пытаясь заговорить, но рот его пересох, и слова рождались мертворожденными. Самое чудовищное происходило у него в промежности: оттуда брызнула кровь и его внутренности глухо шлепнулись на ковер.
Она закричала при виде сотворенного ею чудовищного абсурда и отпрыгнула в дальний угол комнаты, где ее вырвало в горшок с искусственным растением.
Боже мой, – подумала она, – это не убийство. Я ведь даже не дотронулась до него!

* * *

То, что Жаклин сотворила сегодня, она держала при себе. Нет смысла устраивать людям бессонные ночи, заставляя думать о таком странном даре.
Полиция была очень любезна. Они предложили сколько угодно объяснений внезапной кончины доктора Блэндиша, но никто из них не смог как следует объяснить, как получилось, что его грудь распалась таким необычным образом, сформировав два красивых (хоть и волосатых) конуса.
Они сделали вывод, что какой-то неизвестный психопат, сильный в своем сумасшествии, ворвался, сотворил все это своими руками, молотком и пилой и вышел, замкнув безвинную Жаклин Эсс, погруженную в молчание, сквозь которое не мог пробиться ни один допрос.
Так что неизвестное лицо или лица, совершенно очевидно, отправили доктора туда, где ему не могли помочь ни седативы, ни терапия.

* * *

На какое-то время она почти забыла об этом. Но проходили месяцы, и это постепенно возвращалось к ней, точно память о тайной зрелости. Оно мучило ее своим запретным наслаждением. Она забыла ужас, но помнила силу. Она забыла вину, которая мучила ее после содеянного, и жаждала, жаждала сделать это вновь.
Но лучше.

* * *

– Жаклин.
Это что, мой муж, – подумала она, – и в самом деле зовет меня по имени? Обычно она звалась Джеки, или Джек, или вовсе никак.
– Жаклин.
Он смотрел на нее своими невинными синими глазами, ну точно тот студентик, в которого она влюбилась с первого взгляда. Но рот его теперь стал жестче, и поцелуи его несли привкус черствого хлеба.
– Жаклин.
– Да.
– Я хочу поговорить с тобой кое о чем.
Разговор? – подумала она. – Должно быть, будет народное гулянье.
– Не знаю, как тебе это сказать.
– А ты попробуй, – предложила она.
Она знала, что может заставить его язык поворачиваться, произнося речи, которые понравятся ей. Могла заставить его сказать то, что она хотела услышать. Слова любви, быть может, если она сможет вспомнить, на что они похожи. Но какая от этого польза? Лучше пусть будет правда.
– Дорогая, я слегка сошел с рельсов.
– Что ты имеешь в виду? – спросила она.
Да ну, ты, ублюдок, – подумала она.
– Это было, пока ты была не совсем в себе. Ну, ты знаешь, когда между нами более-менее все прекратилось. Отдельные комнаты… Ты же хотела отдельные комнаты… и я сошел с ума от злости. Я не хотел тебя расстраивать, так что ничего тебе не сказал. Но что толку пытаться жить ДВОЙНОЙ ЖИЗНЬЮ?
– Ты можешь иметь интрижку, если ты хочешь, Бен.
– Это не интрижка, Джеки. Я люблю ее…
Он готовился к произнесению одной из своих речей, она прямо-таки видела, как он держит ее в зубах. Обвинения были ритуальными, в конце концов все сводилось к недостаткам ее характера. Если он уж очень разойдется, его ничто не остановит. Она не хотела ничего слушать.
– Она совсем не похожа на тебя, Джеки. Она по-своему кокетлива. Я полагаю, ты назвала бы ее заурядной.
Может, стоит прервать его сейчас, – подумала она, – пока он не завяжется своим обычным узлом.
– Она не так впечатлительна, как ты. Понимаешь, она просто обычная женщина. Я не хочу сказать, что ты – ненормальная, ты просто не можешь помешать своим депрессиям. Но она не настолько чувствительна…
– Вовсе незачем, Бен…
– Нет, черт побери! Я наконец выскажусь.
На моих костях, – подумала она.
– Ты никогда не давала мне объяснить, – говорил он тем временем. – Ты всегда швыряла в меня этот свой чертов взгляд так, словно хотела, чтобы я…
Умер.
– Хотела бы, чтобы я заткнулся.
Заткнись.
– Тебе все равно, что я чувствую, – теперь он уже почти кричал. – Ты всегда замкнута в своем маленьком мирке.
Заткнись, – подумала, что подумала, она.
Рот его был открыт. Похоже, ей захотелось, чтобы он закрыл рот, и челюсти его захлопнулись, отделив самый кончик розового языка. Он выпал из губ и улегся в складках рубашки.
Заткнись, – подумала она вновь.
Два ряда его великолепных зубов, скрипя, терлись друг о друга, перемалывая нервы и кальций и превращаясь в розоватую пену, стекавшую на подбородок, тогда как его рот проваливался внутрь.
Заткнись, – продолжала думать она, и его младенчески-голубые глаза ушли в глазницы, а нос вползал в мозг.
Теперь он больше не был Беном, он был человеком с красной головой ящерицы, которая все уплощалась, впучивалась сама в себя, и, благодарение богу, он больше никогда в жизни не сможет вымолвить ни слова.
Теперь, когда она на это решилась, она начала получать удовольствие от тех вещей, которые она с ним делала.
Она заставила его уткнуть голову в колени, скорчиться на полу и все сжимать руки и ноги, плоть и сопротивляющиеся кости все в меньшем и меньшем пространстве. Его одежда, сворачиваясь складками, западала внутрь, и ткань его желудка, выпучившись из аккуратно упакованных внутренностей, обволакивала тело. Его пальцы теперь высовывались из плеч, а ноги, все еще дергающиеся от ярости, были где-то на уровне кишечника. Еще один, последний раз она заставила его позвоночник вывернуться наизнанку, выдавив футовый стебель дерьма, – и на этом все закончилось.
И когда она наконец пришла в себя, она увидела Бена, сидящего на полу и абсолютно безмолвного, он занимал пространство, примерно равное одному из его любимых кожаных чемоданов, а кровь, желчь и лимфа, медленно пульсируя, вытекали из его покореженного тела.
Боже мой, – подумала она, – неужели это мой муж? Он никогда не был так аккуратно упакован.
И на этот раз она не взывала о помощи. На этот раз она понимала, что сделала (и даже догадывалась, как именно она это сделала), и она готова была принять любое воздаяние, которое последует за этим преступлением. Она упаковала свои сумки и ушла.
Я жива, – подумала она. – Первый раз за всю мою паршивую жизнь я чувствую себя живой.

* * *

Показания Васси (часть первая). 
Для тебя, что мечтает о сильной, прелестной женщине, я оставляю этот рассказ. Это – обещание, но наряду с этим – и признание, это последнее слово мужчины, который хотел всего лишь любить и быть любимым. Я сижу здесь, дрожа и ожидая ночи, ожидая, когда этот твердолобый сводник Коос вновь подойдет к моей двери и унесет все, чем я владею, в обмен на ключ от ее комнаты.
Я не мужественный человек и никогда им не был, так что я боюсь того, что может случиться со мной сегодня ночью. Но я не смогу провести всю жизнь в мечтах, в темноте, ожидая лишь отблеска света с небес. Раньше или позже приходится смеяться над всем, что было для тебя важно (вот правильное слово), и собираться в путь на поиски. Даже если это означает, что ты взамен отдаешь все, чем ты владел, – весь твой мир.
Возможно, это звучит как бессмыслица. Ты думаешь, ты, кто случайно прочел это признание: кто он, этот ненормальный?
Меня звали Оливер Васси. Мне сейчас тридцать восемь. Я был юристом до того, как год назад или около того я начал свои поиски, которые окончатся сегодня ночью с появлением этого сводника и ключей от этой святыни святынь.
Но все это началось раньше, чем год назад. Много лет прошло с тех пор, как я впервые встретил Жаклин Эсс.
Она как-то пришла в мою контору, сказав, что она вдова моего приятеля по юридическим курсам, некоего Бенджамина Эсса, и теперь, оглядываясь назад, мне кажется, я запомнил ее лицо. Наш общий друг, который присутствовал на свадьбе, показал мне фотографию Бена и его застенчивой новобрачной. И вот передо мною предстала она в том рассвете красоты, на который намекала фотография.
Я помню, что первый разговор с ней вывел меня из себя. Она пришла, когда я по горло был погружен в работу. Но я так увлекся ею, что забросил все свои ежедневные дела, и, когда вошла моя секретарша, она кинула на меня один из этих своих стальных взглядов – точно окатила ведром холодной воды. Полагаю, что я влюбился в Жаклин с первого взгляда, и она почувствовала наэлектризованную атмосферу в моей конторе. Однако я притворился, что я всего лишь любезен с вдовой моего старого друга. Я не слишком-то задумывался о страсти – она не была мне свойственна, или по крайней мере я так думал. Как мало мы знаем, я имею в виду, по-настоящему знаем о своих собственных возможностях.
Жаклин лгала мне с самой первой встречи. О том, как Бен умер от рака, о том, как часто он вспоминал обо мне и с каким теплом.
Я полагаю, она могла рассказать бы мне правду с самого начала – и я бы принял ее, – думаю, я уже тогда безумно влюбился в нее.
Но трудно припомнить, как и с чего началось возникновение интереса к чужому тебе человеческому существу и когда этот интерес начал перерастать в напряженную страсть. Может, я пытаюсь преувеличить то влияние, которое она на меня оказала с самого начала, просто для того, чтобы найти оправдание моим поздним безумствам. Не знаю. Во всяком случае, когда бы и как бы это ни началось – быстро или медленно, – я влюбился в нее, и наш роман разгорелся.
Я не чрезмерно любопытен там, где это касается моих друзей или любовниц. Я ведь юрист, который проводит свое время, копаясь в грязном белье чужих людей, и, честно, этого для меня более чем достаточно. Когда я выхожу из своей конторы, мне доставляет удовольствие принимать людей такими, какими они хотят казаться. Я ничего не выясняю, ничего не вскрываю. Я просто не сомневаюсь в их самооценке.
И Жаклин не была исключением из этого правила. Она была женщиной, которую я счастлив был бы иметь рядом с собой, что бы там ни пряталось в ее прошлом. У нее был великолепный темперамент, она была остроумна, вызывающа, уклончива. Никогда я не встречал столь очаровательной женщины. И не мое дело, как она жила с Беном, на что был похож их брак и т. д. Это уже было ее прошлым, а я рад был жить в настоящем, а прошлое пусть умирает своей смертью. Я даже думаю, что убедил себя в том, что, если она перенесла какие-то страдания, я смогу помочь ей забыть о них.
Конечно, во всем, что она рассказывала, были темные места. Как юрист я привык замечать сфабрикованную ложь, и как бы я ни пытался отбросить эти предчувствия, я понимал, что она со мной не вполне откровенна. Но у каждого есть свои секреты – и я знал об этом. Так пусть же у нее будут свои, думал я.
Только однажды я поймал ее на мелочах ею придуманной истории. Когда она говорила о смерти Бена, у нее проскользнуло что-то вроде того, что он получил по заслугам. Я спросил ее, что она имела в виду. Она улыбнулась этой своей улыбкой Джоконды и сказала, что ей кажется, что между мужчинами и женщинами нарушилось какое-то равновесие, и оно должно быть восстановлено. Я пропустил все это мимо ушей. К тому времени я был уже безумно увлечен ею, и, что бы она ни говорила, я рад был принять это.
Она была так прекрасна, понимаете ли. Ничего шаблонного: она не была молода, она не была невинна, и в ней не было той бездумной правильности черт, которую так любят рекламщики и фотографы. Ее лицо было именно лицом женщины за тридцать, оно часто плакало и смеялось, и это оставило на нем свои отметки. Но у нее была власть преображаться самым тончайшим образом, и лицо ее было так же изменчиво, как небо. Вначале я думал, что это какие-то фокусы с гримом. Но мы все чаще и чаще спали вместе, и я видел ее по утрам, когда глаза у нее были сонными, и вечерами, когда они тяжелели от усталости, и я вскоре понял, что на костях ее черепа была лишь плоть и кровь. То, что преображало ее, шло изнутри – это были фокусы, но не с гримом, а с желанием.
И, понимаете ли, все это заставило меня еще больше влюбиться в нее.
Потом, однажды ночью, я проснулся, когда она спала рядом со мной. Мы часто спали на полу – там ей нравилось больше, чем на постели. Кровати, говорила она, напоминают ей о ее браке. Так или иначе, она спала под пледом на ковре в моей комнате, и я просто из обожания наблюдал за ее лицом, пока она спала.
Если кто-то безумно влюблен, то, глядя на лицо спящей возлюбленной, он может приобрести нелегкий опыт. Может, кое-кому из вас известно, как трудно отвести пристальный взгляд от этих черт лица, которые закрыты для вас, словно вы стоите перед чем-то, куда вы никогда ни за что не можете войти, – в разум другого человека. И, как я сказал, для нас, тех, кто отдал себя без остатка, это ужасное испытание. Может, вы знаете, что в такой миг вы существуете лишь как нечто, связанное с этим лицом, этой личностью. Так что, когда это лицо замыкается в себе, погружается в свой, неизвестный вам мир, вы теряете свою личность и смысл существования. Планета без солнца, затерянная во тьме.
Вот как я чувствовал себя той ночью, глядя на ее незаурядные черты, и, пока я мучился, растворяясь в ее личности, она начала меняться. Она явно спала, но что же это были за сны! Казалось, вся ткань ее лица шевелится: мышцы, волосы, подбородок – все двигалось, точно захваченное каким-то глубинным приливом. Губы выпятились вперед, потянув за собой складки кожи, волосы разметались вокруг головы так, словно она лежала в воде, на гладких щеках появились продольные борозды, точно ритуальные шрамы воина, и все это вздымалось и опадало, менялось, лишь успев сформироваться, – ужасное зрелище! Оно испугало меня, и я, должно быть, издал какой-то звук:. Она не проснулась, но как будто подплыла ближе к поверхности сна, покинув глубокие Воды, где скрывался источник этих сил. Черты ее лица немедленно разгладились и стали обычными, мирными чертами спящей женщины.
Это был, как вы понимаете, необычный опыт, хоть я и пытался несколько последующих дней убедить себя, что я этого не видел.
Но это усилие было бесполезным. Я знал, что с ней что-то не то, но тогда я был уверен, что она об этом ничего не знает. Я был убежден, что что-то в ее организме развивается неправильно и что лучше бы узнать ее историю прежде, чем я расскажу ей о том, что видел.
Теперь, задним числом, все это кажется жутко наивным. Думать, что она не знала о том, что в ней хранятся такие силы! Но для меня легче было воображать ее жертвой этих сил, а не хозяйкой их. Так всегда мужчина думает о женщине, и не просто я, Оливер Васси, и не просто о ней, Жаклин Эсс. Мы, мужчины, не можем поверить, что в женском теле могут располагаться власть и сила – разве что если она носит плод мужского пола. Сила должна быть в мужской руке, богоданная. А для женщин – никакой силы. Вот то, что нам рассказали наши отцы. Ну и идиотами же они были!
Тем не менее я подробно, но очень осторожно исследовал прошлое Жаклин. У меня были связи в Йорке, где жила эта супружеская чета, и было нетрудно предпринять кое-какие расследования. Чтобы связаться со мной, мой поверенный потратил неделю, потому что он раскопал кучу дерьма и полиция могла узнать правду, но я получил новости, и эти новости были плохими.
Бен был мертв – по крайне мере это было правдой. Но он никоим образом не умер от рака. Мой поверенный дал мне лишь самое общее описание трупа Бена, но подтвердил, что на теле были множественные увечья. А кто был основным подозреваемым? Моя возлюбленная Жаклин Эсс. Та самая невинная женщина, которая поселилась в моей квартире и каждую ночь спала рядом со мной.
Так что я сказал ей, что она что-то от меня скрывает. Не знаю, что я рассчитывал услышать в ответ. То, что я получил, было демонстрацией ее силы. Она делала это свободно, без напряжения и злобы, но я же не настолько дурак, чтобы не понять скрывающегося за этим предупреждения. Сначала она рассказала мне, как она поняла, что обрела свой уникальный контроль над материей человеческих тел. В отчаянии, на краю самоубийства, она обнаружила, что в глубине ее природы пробудились силы, о которых она и не подозревала. И силы эти, когда она пришла в себя, выплыли на поверхность, как рыбы всплывают к свету.
Потом она показала мне самую малую из этих сил, выдернув, один за другим, волосы на моей голове. Всего лишь дюжину – просто, чтобы продемонстрировать мне свою потрясающую власть. Я чувствовал, как они выдергиваются. Она просто говорила: вот этот из-за уха, – и я чувствовал, как кожа резко натягивалась, когда она бестелесными пальцами своей воли выдергивала волосок. Потом еще один, и еще один. Это было потрясающее зрелище – она довела свою силу до уровня тонкого рукоделия, выдергивая волоски с моей головы словно при помощи пинцета.
Если честно, то я сидел парализованный страхом, понимая, что она просто играет со мной. И раньше или позже, я был уверен, настанет время, когда она захочет, чтобы я замолчал навеки.
Но у нее все еще были на свой счет сомнения. Она рассказала мне, что ее сила, пусть и желанная, мучила ее. Она нуждалась, сказала она, в ком-то, кто бы учил ее использовать эту силу как можно лучше. А я не был этим кем-то. Я был всего лишь мужчиной, который любил ее, любил до этого признания и все еще любит теперь, несмотря на это признание.
Вообще-то после этой демонстрации я быстро привык смотреть на Жаклин по-новому. Вместо того чтобы бояться ее, я еще больше привязался к этой женщине, которая позволяла мне владеть ее телом.
Работа моя превратилась в помеху, которая стояла между мной и моей возлюбленной. Я начал терять репутацию – и уважение, и кредитоспособность. Всего лишь за два или три месяца моя профессиональная жизнь свелась практически к минимуму. Друзья махнули на меня рукой, коллеги избегали меня.
Не то чтобы она высасывала из меня все жизненные силы. Я хочу честно пояснить вам это. Она не была вампиром, не была суккубом. То, что со мной случилось, мой уход из обычной, размеренной жизни, был, если хотите знать, делом моих собственных рук. Она и не предавала меня – все это романтическая ложь, чтобы оправдать свою ярость. Она была морем, и мне пришлось пуститься в плавание. Был ли в этом хоть какой-то смысл? Всю свою жизнь я прожил на берегу, на твердой земле закона, и я устал от этой земли. Она была бездонным морем, заключенным в женское тело, оазисом в крохотной комнате, и я бы с радостью утонул в ней, если бы она позволила мне это. Но это было моим собственным решением. Поймите это. Я все решал сам. Я сам решил прийти в эту комнату сегодня ночью и быть с ней еще один, последний раз. По своей доброй воле.
Да и какой мужчина отказался бы? Она была (и есть) грандиозна. Около месяца после того, как она продемонстрировала мне свою силу, я жил в постоянном экстазе. Когда я был с ней, она показывала мне пути любви, лежащие за пределами возможностей живых существ на нашей Господней земле. И когда я был вдали от нее, очарование не спадало, потому что она, кажется, изменила мой мир.
Потом она меня оставила.
Я знаю почему: она нашла кого-то, кто мог учить ее, как пользоваться силой. Но понимание причин не сделало это более легким. Я сломался: потерял работу, потерял свою личность и тех немногих друзей, которые у меня еще остались в мире. Я едва замечал это – что это были за потери в сравнении с тем, что я потерял Жаклин…

* * *

– Жаклин.
Боже мой, – подумала она, – и это в самом деле самый влиятельный человек в стране? Он выглядит так неброско, так безобидно. У него даже нет мужественного подбородка.
Но сила у Титуса Петтифира была.
Он владел большим числом монополий, чем смог бы сосчитать, его слово в мире финансов могло рушить компании, как карточные домики, погребая надежды сотен и карьеры тысяч. Состояния за одну ночь возникали в его тени, целые корпорации падали, стоило лишь ему на них дунуть – они были капризами его воли. Уж этот человек знает, что такое сила, если хоть кто-то это знает. У него и нужно учиться.
– Не возражаете, если я буду звать вас «Джи», нет?
– Нет.
– Вы ждали долго?
– Достаточно долго.
– Обычно я не заставляю красивых женщин долго ждать.
– Да нет же, заставляете.
Она уже знала, что он такое, двух минут в его присутствии хватило, чтобы найти к нему подход: он быстрее заинтересуется ею, если она будет вести себя с ним как можно более дерзко.
– И вы всегда зовете женщин, которых вы не встречали до этого, по их инициалам?
– Вы же не намекаете на какие-то чувства, как вы полагаете?
– А уже это зависит…
– От чего?
– Что я получу в обмен на то, что предоставлю вам определенные привилегии.
– Например, привилегию звать вас по имени?
– Да.
– Ну… я польщен. Разве что, может, вы слишком широко пользуетесь раздачей этой привилегии.
Она покачала головой. Нет, он должен понять, что она не раздаривает свое внимание.
– Почему вы ожидали так долго, чтобы увидеть меня? – спросил он. – Мне все время докладывали, что вы измотали моих секретарей требованиями встретиться со мной. Вам нужны деньги? Если так, вы уйдете отсюда с пустыми руками. Я стал богатым, потому что был скупым, и чем богаче я делаюсь, тем более скупым становлюсь.
Это было правдой, и сказал он об этом, не стараясь казаться лучше.
– Мне не нужны деньги, – сказала она тоже без всякого выражения.
– Это обнадеживает.
– Есть люди и побогаче вас.
Его брови удивленно поднялись – она могла жалить, эта красотка.
– Верно, – сказал он.
В этом полушарии было по крайней мере полдюжины богатых людей.
– Но мне не нужны мелкие ничтожества. Я пришла не потому, что меня привлекло ваше имя. Я пришла потому, что мы можем быть вместе. У нас есть многое, что мы можем предложить друг другу.
– Например? – спросил-он.
– У меня есть мое тело.
Он улыбнулся. Это было самое прямое предложение за долгие годы.
– А что я могу предложить вам в обмен за подобную щедрость?
– Я хочу учиться.
– Учиться?
– Как пользоваться властью.
Она казалась все более и более странной, эта женщина.
– Что вы имеете в виду? – спросил он, выигрывая время. Он не мог понять, что она собой представляет, – она все время сбивала его с толку.
– Мне все это повторить снова, по буквам? – спросила она, вновь разыгрывая высокомерную дерзость с улыбкой, которая опять влекла его к себе.
– Нет нужды. Вы хотите узнать, как использовать власть? Полагаю, я мог бы научить вас.
– Наверняка можете.
– Но понимаете, я женатый человек. Виржиния и я – мы вместе уже восемнадцать лет.
– У вас три сына, четыре дома и горничная, которую зовут Мирабелла. Вы ненавидите Нью-Йорк, любите Бангкок, размер воротничка ваших рубашек 16,5, а любимый цвет – зеленый.
– Бирюзовый.
– И с возрастом вы похудели.
– Я не так уж стар.
– Восемнадцать лет в браке. Это вас преждевременно состарило.
– Не меня.
– Докажите.
– Как?
– Возьмите меня.
– Что?
– Возьмите меня.
– Здесь?
– Задерните шторы, заприте двери, выключите терминал компьютера и возьмите меня. Я вызываю вас на это.
Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то бросал ему вызов?
– Вызываете?
Он был возбужден – уже лет десять он не чувствовал такого возбуждения. Он задернул шторы, запер двери и выключил дисплей с данными о своих доходах.
Боже мой, – подумала она, – я поимела его.

* * *

Это не была легкая страсть – не то что с Васси. Во-первых, Петтифир был неуклюжим, грубым любовником. Во-вторых, он слишком нервничал из-за своей жены, чтобы полностью отдаться интрижке. Ему казалось, он везде видит Виржинию – в холлах отелей, где они снимали комнату на сутки, в машинах, проезжающих мимо места их встречи, даже однажды (он божился, что сходство было полным) он признал ее в официантке, моющей полы в ресторане. Все это были вымышленные страхи, но они несколько замедляли ход их романа.
И все же она многому научилась у него. Он был таким же блестящим дельцом, как никуда не годным любовником. Она узнала, как применять власть, не показывая этого, как уверять всех в своем благочестии, не будучи благочестивым, как принимать простые решения, не усложняя их, как быть безжалостным. Не то чтобы она нуждалась в значительном образовании именно в этой области, возможно, честнее будет сказать, что он научил ее никогда не сожалеть об отсутствии инстинктивного взаимопонимания, но оценивать один лишь интеллект, как заслуживающий внимания.
Ни разу она не выдала себя ему, хоть и использовала свое умение самыми тайными путями, чтобы доставить наслаждение его стальным нервам.
На четвертой неделе своего романа они лежали рядом в сиреневой комнате, а снизу доносился гул дневного автомобильного потока Это был неудачный день для секса – он нервничал, и ни одним из трюков она не могла расслабить его. Все окончилось быстро, почти бесстрастно.
Он собирался ей что-то сказать. Она знала это: чувствовалось напряжение, притаившееся в глубине его горла. Повернувшись к нему, она мысленно массировала ему виски, побуждая его к речи.
Он испортил себе день.
Он чуть не испортил себе карьеру.
Он чуть не испортил, храни его боже, всю свою жизнь.
– Я должен прекратить видеться с тобой, – сказал он.
Ему все равно, – подумала она.
– Я не уверен в том, что я знаю о тебе, или по крайней мере думаю, что знаю о тебе, но все это заставляет меня… заинтересоваться тобой, Джи. Ты понимаешь?
– Нет.
– Боюсь, я подозреваю тебя в… преступлениях.
– Преступлениях?
– У тебя есть прошлое.
– Кто это копает? – спросила она. – Уж, конечно, не Виржиния?
– Нет, не Виржиния, она выше этого.
– Так кто же?
– Не твое дело.
– Кто?
Она слегка надавила на его виски. Это было больно, и он вздрогнул.
– Что случилось? – спросила она.
– Голова болит.
– Напряжение, это всего лишь напряжение. Я могу его снять, Титус. – Она дотронулась пальцами до его лба, ослабляя хватку. Он облегченно вздохнул. – Так лучше?
– Да.
– Так кто же копает, Титус?
– У меня есть личный секретарь, Линдон. Ты слышала, как я говорил о нем. Он знает о наших отношениях с самого начала Вообще-то это он заказывает нам гостиницу и организует прикрытие для Виржинии.
В его речи было что-то мальчишеское, и это было довольно трогательно. Хоть он и намеревался оставить ее, это не выглядело трагедией.
– Линдон просто чудотворец. Он провернул кучу дел, чтобы нам с тобой было легче. Тогда он о тебе ничего не знал. Это случилось, когда он увидел одну из тех фотографий, что я взял у тебя. Я дал их ему, чтобы он разорвал их на мелкие кусочки.
– Почему?
– Я не должен был брать их, это было ошибкой. Виржиния могла бы… – Он помолчал, потом продолжил: – Так или иначе, он узнал тебя, хоть и не мог вспомнить, где видел тебя до этого.
– Но в конце концов вспомнил.
– Он работал в одной из моих газет, в колонке светской хроники. Именно оттуда он пришел, когда стал моим личным помощником. И он вспомнил твою предыдущую реинкарнацию – ты была Жаклин Эсс, жена Бенджамина Эсса, ныне покойного.
– Покойного.
– И он принес мне еще кое-какие фотографии, не такие красивые, как твои.
– Фотографии чего?
– Твоего дома. Тела твоего мужа. Они называют это телом, хотя, Бог свидетель, там осталось мало человеческого.
– Его и для начала там было немного, – просто сказала она, думая о холодных глазах Бена, его холодных руках. – На одно лишь он и был годен – заткнуться и кануть в безвестности.
– Что случилось?
– С Беном? Он был убит.
– Как?
Дрогнул ли хоть чуть-чуть его голос?
– Очень просто.
Она поднялась с кровати и стояла около окна. Мощный солнечный летний свет прорвался сквозь жалюзи и, прорезав тень, очертил контуры ее лица.
– Это ты сделала.
– Да. – Он учил ее говорить просто. – Да. Это я сделала.
Еще он учил ее, как экономно расходовать угрозы.
– Оставь меня, и я вновь сделаю то же самое.
Он покачал головой.
– Ты не осмелишься.
Теперь он стоял перед ней.
– Мы должны понимать друг друга, Джи. Я обладаю властью, и я чист. Понимаешь? В общественном мнении меня ни разу не коснулась даже тень скандала. Я могу позволить себе завести любовницу, даже дюжину любовниц – и никто не сочтет это вызывающим. Но убийцу? Нет, это разрушит мне жизнь.
– Он что, шантажирует тебя? Этот Линдон?
Он уставился в яркий день сквозь жалюзи, на его лице застыло болезненное выражение. Она увидела, как на его щеке, под левым глазом, подергивается нерв.
– Да, если хочешь знать, – сказал он невыразительно. – Этот ублюдок хорошо прихватил меня.
– Понимаю.
– А если он смог догадаться, другие тоже могут. Понимаешь?
– Я сильна, и ты силен. Мы можем расшвырять их одним мизинцем.
– Нет!
– Да. У меня есть свои способности, Титус.
– Я не хочу знать.
– Ты узнаешь! – сказала она.
Она поглядела на него и взяла за руки, не прикасаясь к ним. Пораженным взглядом он наблюдал, как его руки помимо воли поднялись, чтобы коснуться ее лица, самым нежным из жестов погладить ее волосы. Она заставила его пробежать дрожащими пальцами по своей груди, заставив вложить в это движение гораздо больше нежности, чем он смог бы это сделать по доброй воле.
– Ты всегда слишком сдержан, Титус, – сказала она, заставляя его лапать себя чуть не до синяков. – Вот как мне это нравится. – Теперь его руки опустились ниже, лицо изменило выражение. Она чувствовала, как ее несет прилив, она вся была – жизнь…
– Глубже.
Его пальцы проникли в ее недра.
– Мне нравится это, Титус. Почему ты не делал это сам, без моей просьбы?
Он покраснел. Ему не нравилось говорить об их близости. Она прижала его к себе еще сильнее, шепча:
– Я же не сломаюсь, знаешь ли. Может, Виржиния и похожа на дрезденскую фарфоровую статуэтку, я же – нет. Мне нужны сильные чувства, мне нужно, чтобы мне было о чем вспоминать, когда тебя со мной нет. Ничего не длится вечно, верно ведь? Но мне по ночам нужно думать о чем-то, что согревало бы меня.
Он утонул в ее коленях, и руки его были по ее воле и на ней, и в ней, они все еще зарывались в нее, точно два песчаных краба. Он буквально взмок, и она подумала, что в первый раз видит, как он потеет.
– Не убивай меня, – прошептал он.
– Я могу осушить тебя.
Стереть пот, подумала она, а потом стереть его образ из головы прежде, чем она успеет сделать что-то плохое.
– Я знаю, я знаю, – сказал он. – Ты запросто можешь убить меня.
Он плакал. Боже мой, подумала она, великий человек у моих ног плачет как ребенок. И что я узнаю о власти из этого жалкого представления? Она вытерла слезы с его щек, используя гораздо больше силы, чем этого требовало дело. Кожа его покраснела под ее взглядом.
– Оставь меня, Джи. Я не могу помочь тебе. Я для тебя бесполезен.
Это была правда. Он был полностью бесполезен. Презрительно она отшвырнула его руки, и они бессильно повисли по бокам его тела.
– Даже не пытайся найти меня, Титус. Ты понимаешь? И не посылай за мной своих шпиков, чтобы охранить твою репутацию. Потому что я буду гораздо более беспощадной, чем когда-либо был ты.
Он ничего не ответил, просто стоял на коленях, уставившись в окно, пока она умылась, выпила кофе, которое они заказали, и ушла.

* * *

Линдон удивился, застав двери своего офиса открытыми. Было лишь семь тридцать шесть. Ни одного секретаря тут не будет еще целый час. Очевидно, кто-то из уборщиков оплошал, не заперев двери. Он выяснит кто – и достанется же этому типу.
Он толкнул открытую дверь.
Жаклин сидела, повернувшись к двери спиной. Он узнал ее по очертаниям затылка, по водопаду каштановых волос. Неряшливое зрелище – волосы слишком пушистые, слишком растрепанные. – Его контора, прилегающая к конторе мистера Петтифира, хранила идеальный порядок. Он оглядел комнату – казалось, все было на своих местах.
– Что ты тут делаешь?
Она вздохнула чуть поглубже, подготавливаясь.
Это был первый раз, когда она заранее решила сделать это. До сих пор она действовала лишь под влиянием импульса.
Он приближался к столу, опустил свой дипломат и аккуратно сложенный выпуск «Делового мира».
– Ты не имела права входить сюда без моего позволения, – сказал он.
Она лениво повернулась в его вертящемся кресле – именно так он и делал, когда хотел задать взбучку кому-нибудь из своих людей.
– Линдон, – сказала она.
– Ничего из того, что вы можете сказать, не изменит фактов, миссис Эсс, – сказал он, словно пытаясь освободить ее от объяснений. – Вы – хладнокровная убийца. Это была моя обязанность – сообщить об этом мистеру Петтифиру.
– И вы сделали это ради Титуса?
– Разумеется.
– А шантаж, это было тоже ради Титуса, да?
– Вон из моей конторы.
– Так что же, Линдон?
– Ты, шлюха! Шлюхи ничего не знают, они просто невежественные, больные животные! – заорал он. – О, ты хитра, это уж точно, но и хитрость твоя – звериная.
Она встала. Он ожидал оскорблений, по крайней мере устных. Но этого не было. Зато он почувствовал, как на его лицо что-то давит.
– Что… ты… делаешь? – спросил он.
– Делаю?
Его глаза растянулись в щелочки; словно у ребенка, играющего в зловещего азиата, рот туго натянулся, обнажив сверкающую улыбку. Ему было трудно говорить.
– Прекрати… это…
Она покачала головой.
– Шлюха, – сказал он, все еще бросая ей вызов.
Она просто смотрела на него. Его лицо начало дергаться и сокращаться под чудовищным давлением, мышцы раздирала судорога.
– Полиция… – попытался сказать он. – Если ты дотронешься до меня хоть пальцем…
– Не дотронусь, – сказала она и начала укреплять свое преимущество.
Под одеждой он почувствовал то же давление по всему телу, что-то щипало кожу, стягивало ее все туже и туже. Что-то должно было произойти, он знал это. Какая-то часть его тела будет слаба и не сможет сопротивляться этому нажиму. А уж раз появится слабое место, ничто не помешает ей разорвать его на части. Он совершенно спокойно обдумывал это, тогда как тело его содрогалось, а лицо таращилось на нее, расплываясь в насильственной усмешке.
– Дерьмо, – сказал он, – сифилитичка проклятая.
Похоже, он не слишком-то испуган, – подумала она.
Он настолько ненавидел ее, что почти не испытывал страха. Теперь он вновь называл ее шлюхой, хотя его лицо исказилось до неузнаваемости.
И тогда он начал разрываться на части.
На переносице у него появилась трещина, побежала, рассекая лоб, – и вниз, рассекая надвое губу и подбородок, шею и грудную клетку. Буквально за миг его рубаха окрасилась алым, темный костюм потемнел еще больше, ноги, обтянутые брюками, источали кровь. Кожа слезала с его рук, точно резиновые хирургические перчатки, а по бокам лица появились два кольца алой ткани – словно уши у слона.
Он прекратил выкрикивать проклятия в ее адрес.
Уже секунд десять он был мертв от шока, а она все еще продолжала работать над ним, сдирая кожу с тела и разбрасывая лоскутья по комнате, пока он не встал, прислонившись к стене, в алом костюме, алой рубахе и сверкающих красных ботинках. Он выглядел, на ее взгляд, чуть более нормально, чем раньше. Довольная эффектом, она отпустила его. Он спокойно улегся в лужу крови и заснул там.
Боже мой, – подумала она, спокойно спускаясь по лестнице черного хода, – это было убийство первой степени.

* * *

В газетах ей так и не встретилось заметок об этой смерти, и в сводках новостей – тоже. Линдон умер так же, как и жил, – скрываясь от посторонних взоров.
Но она знала, что колеса судьбы, такие огромные, что их кривизна не могла быть замечена такой незначительной особой, как она сама, задвигались. Что они сделают, как изменят ее жизнь, она могла лишь догадываться. Но убийство Линдона не прошло так легко, несмотря на всю свою незначительность. Нет, ей хотелось заставить своих врагов выказать себя, пусть они идут по ее следу. Пусть покажут свои лапы, она насладится их презрением, их ужасом. Ей показалось, что она идет сквозь эту жизнь в поисках осеняющего ее знака, в поисках этого «нечто», отделяющего ее от всех остальных людей. Теперь она хотела с этим покончить. Пришла пора разделаться со своими преследователями.
Ей нужно было увериться, что каждый, кто видел ее: сначала Петтифир, потом Басси, – закрыли глаза навеки. Пусть навсегда забудут о ней. Только тогда, когда все свидетели будут уничтожены, она сможет почувствовать себя свободной.
Разумеется, сам Петтифир ни разу не пришел к ней. Для него было легко нанять агентов – людей, не ведающих жалости, но, как гончие, готовых идти по кровавому следу.
Перед ней раскинулась ловушка, стальной капкан, но она еще не могла различить его челюстей. Однако признаки этой ловушки она распознавала везде. Резкий взлет стаи птиц из-за стены, странный отблеск из дальнего окна, шаги, свистки, человек в темном костюме, читающий газету в поле ее зрения. Недели шли, но никто из них не подступился к ней ближе. Но они и не уходили. Они ждали, точно кошка на дереве: хвост чуть подергивается, глаза лениво прищурены.
Но эти преследователи принадлежали Петтифиру. Она достаточно узнала о нем, чтобы распознать его почерк. Они однажды нападут на нее, не в ее – в свое время. И даже не в их время – в его. И хотя она никогда не видела их в лицо, ей казалось, что это сам Титус во плоти преследует ее.
– Боже мой, – подумала она, – моей жизни угрожает опасность, а мне все равно.
Вся ее власть над плотью бесполезна, если ее некуда направить. Ведь она использовала ее лишь из собственных ничтожных побуждений: чтобы получить зловещее удовольствие и разрядить гаев. Но все это вовсе не сделало ее ближе к остальным людям – в их глазах она была пугающей.
Иногда она думала о Васси и гадала, где он может быть, что делает. Он не был сильным человеком, но тень страсти не чужда была его душе. Больше, чем у Бена, больше, чем у Петтифира, и, разумеется, больше, чем у Линдона. И неожиданно тепло она вспомнила, что он был единственным, кто называл ее Жаклин. Все остальные пытались как-то сократить или исказить ее имя: Джеки, или Джи, или, когда Бен был в одном из самых своих раздраженных настроений, Джи-Джи. Только лишь Васси звал ее Жаклин, просто Жаклин, соглашаясь в своей формальной манере с ее личной цельностью, с неразделимостью. И когда она думала о нем и пыталась нарисовать себе картины его возвращения к ней, она боялась за него.

* * *

Показания Васси (часть вторая). 
Разумеется, я искал ее. Только когда вы теряете кого-нибудь, вы понимаете, как глупо звучит фраза «это был мой маленький мир». Вовсе нет. Это огромный, всепоглощающий мир, в особенности если ты остаешься один.
Когда я был юристом, запертым в своей обыденности, день за днем я видел одни и те же лица. С некоторыми я обменивался словами, с некоторыми – улыбками, с некоторыми – кивками. Мы принадлежали, будучи врагами в зале суда, к одному и тому же замкнутому кругу. Мы ели за одним столом, пили локоть к локтю у стойки бара Мы даже имели одних и тех же любовниц, хотя далеко не всегда об этом знали. В таких обстоятельствах легко поверить, что мир расположен к тебе. Конечно, ты стареешь, но все остальные – тоже. Ты даже веришь в самодовольной своей манере, что прошедшие годы сделали тебя слегка умнее. Жизнь казалась вполне переносимой.
Но думать, что мир безвреден, – это значит лгать себе, верить в так называемую определенность, которая всего-навсего общее заблуждение.
Когда она ушла от меня, все заблуждения развеялись и вся ложь, в которой я благополучно существовал до этого, стала очевидной.
Это вовсе не «маленький мир», если есть только одно лицо, на которое ты можешь смотреть, и это лицо затерялось где-то во мраке. Это не «маленький мир», в котором те жизненно важные воспоминания о предмете твоего обожания грозят потеряться, раствориться в тысяче других событий, которые происходят каждый день, набрасываясь на тебя, точно дети; требующие внимания лишь к ним.
Я был конченым человеком.
Я обнаружил себя (вот подходящее выражение) спящим в спальнях пустынных гостиниц, я пил чаще, чем ел, я писал ее имя, точно классически одержимый, вновь и вновь – на стенах, на подушках, на собственной ладони. Я повредил кожу ладони, царапая по ней ручкой, и с чернилами туда попала инфекция. Отметка до сих пор здесь, я гляжу на нее в этот миг. Жаклин, – говорит она, – Жаклин.
Однажды, по чистой случайности, я ее увидел. Это звучит мелодраматически, но в тот миг я подумал, что вот-вот умру. Я так долго воображал эту встречу, так долго себя к ней готовил, что, когда это произошло, я почувствовал, как мои ноги подкашиваются, и мне стало плохо прямо на улице. Отнюдь не классический сюжет. Влюбленный при виде своей возлюбленной едва не заблевал себе рубашку. Но ведь ничего из того, что произошло между мной и Жаклин, не выглядело нормальным. Или естественным.
Я шел за ней следом, это было довольно трудно. Там было много народу, а она шла быстро. Я не знал, позвать ли мне ее по имени или нет. Решил, что нет. Что бы она сделала, увидев небритого лунатика, который бредет за ней, выкрикивая ее имя? Возможно, она убежит. Или, что еще хуже, проникнет в мою грудную клетку и волею своей остановит мне сердце прежде, чем я смогу сказать ей хоть слово.
Так что я молчал и просто слепо следовал за ней туда, где, как я полагал, была ее квартира. И там, поблизости, я и оставался два с половиной дня, не зная в точности, что мне делать дальше. Это была чудовищная дилемма. После того как я так долго искал ее, теперь я мог с ней поговорить, дотронуться до нее – и не смел приблизиться.
Может, я боялся смерти. Но вот же я сижу в этой вонючей комнате в Амстердаме, пишу эти показания и жду Кооса, который должен принести мне ее ключ, и теперь я уже не боюсь смерти. Возможно, это мое тщеславие не дало тогда к ней приблизиться – я не хотел, чтобы она видела меня опустившимся и отчаявшимся, я хотел прийти к ней чистым любовником ее мечты.
Пока я ждал, они пришли за ней.
Я не знаю, кто они были. Двое мужчин, неброско одетых. Я не думаю, что полиция, они были слишком откормленными. Даже воспитанными. И она не сопротивлялась. Она шла улыбаясь, словно на оперный спектакль.
При первой же возможности я вернулся в это здание чуть лучше одетым, узнал от портье, где ее комната, и вломился туда. Она жила очень просто. В одном углу комнаты стоял стол, и она делала там свои записи. Я сел, прочел и унес с собой несколько страниц. Она не зашла дальше, чем за первые семь лет своей жизни. И я вновь в своем тщеславии подумал, буду ли я упомянут в этой книге. Возможно, нет.
Я взял и кое-какую одежду – только то, что она носила, когда мы с ней встречались. Ничего интимного: я не фетишист. Я не собирался отправляться домой и зарываться в ее нижнее белье, вдыхая ее запах, я просто хотел иметь что-то, что помогло бы мне помнить о ней, восстанавливать ее в памяти. Хотя никогда я не встречал человеческого создания, которому бы так шла собственная кожа, – лучшая из одежд. Вот так я потерял ее во второй раз, больше из-за собственной трусости, чем по вине обстоятельств.

* * *

Петтифир никогда не подходил близко к дому, где они четыре недели держали мисс Эсс. Ей более-менее давали все, о чем она просила, кроме свободы, а она просила лишь это, и то с самым отвлеченным видом. Она не пыталась бежать, хотя это было довольно просто сделать. Раз или два она гадала, сказал ли Титус двум мужчинам и женщине, которые охраняли ее в доме, на что она была способна, и решила, что нет. Они относились к ней так, словно она была всего-навсего женщиной, на которую Титус положил глаз. Они охраняли ее для его постели, вот и все.
У нее была своя комната, а бумаги ей предоставляли сколько угодно, так что она вновь начала писать свои воспоминания с самого начала.
Был конец лета, и ночи становились холодными. Иногда, чтобы согреться, она лежала на полу (она попросила их вынести кровать) и позволяла своему телу колыхаться, как поверхность озера. Ее собственное тело, лишенное секса, вновь стало для нее загадкой, и она впервые поняла, что физическая любовь – это попытка проникнуть в ее плоть, в самое интимное ее «я», неизвестное даже для нее самой. Она смогла бы понять себя лучше, если бы с ней был кто-нибудь, если бы она чувствовала на своей коже чьи-то нежные, любящие губы. Она вновь подумала о Басси, и озеро, пока она думала о нем, поднялось точно в бурю. Грудь ее вздымалась, словно две колеблющиеся горы, живот двигался, точно поглощенный странным приливом, течения пересекали застывшее лицо, огибая губы и оставляя на коже отметки подобные тем, что оставляют на песке волны. А поскольку она была потоком в его памяти, она отдавалась течению, вспоминая его.
Она вспоминала те немногие случаи, когда в ее жизни был мир, и физическая любовь, свободная от гордости и тщеславия, всегда предшествовала этим моментам покоя. Возможно, были и другие пути достижения душевного покоя, но тут она была неопытна. Ее мать всегда говорила, что женщины больше в ладу с собой, чем мужчины, поэтому их жизнь течет спокойнее, но в ее жизни было полно разлада и так мало способов с ним справиться.
Она продолжала записывать свои воспоминания и дошла до девятого года жизни. Она отчаялась изложить события – ей трудно было описать, что ощущала она, когда впервые поняла, что становится женщиной. Она сожгла записки в камине, стоящем посреди комнаты, и тут появился Петтифир.
Боже мой, – подумала она, – это власть? Не может быть!
Петтифир выглядел так, словно он был болен. Он изменился физически, как один из ее друзей, который потом умер от рака. Месяц назад он казался здоровым, а сейчас как будто что-то пожирало его изнутри. Он выглядел точно тень человека – кожа его была серой и морщинистой. Лишь глаза сверкали, напоминая глаза бешеной собаки.
Одет он был шикарно, как на свадьбу.
– Джи.
– Титус.
Он оглядел ее с головы до ног.
– Ты в порядке?
– Спасибо, да.
– Они давали тебе все, о чем ты просила?
– Они великолепные хозяева.
– Ты не сопротивлялась?
– Сопротивлялась?
– Тому, что находишься здесь. Закрытая. Я был готов после Линдона, что ты еще раз поразишь невинного.
– Линдон не был невинным, Титус. А эти люди – да. Ты не сказал им.
– Я не счел это необходимым. Я могу закрыть дверь?
Он сделал ее своей узницей, но пришел он сюда, точно посланник во вражеский лагерь, чья сила была больше. Ей нравилось, как он вел себя с ней, осторожно, но властно. Он закрыл двери, запер их.
– Я люблю тебя, Джи. И я боюсь тебя. Вообще-то я думаю, что люблю тебя потому, что боюсь. Это что, болезнь?
– Я бы так подумала.
– Я тоже так думаю.
– Почему ты выбрал именно это время, чтобы прийти?
– Я должен был привести свои дела в порядок. Иначе начнется неразбериха. Когда я уйду.
– Ты что, собираешься уходить?
Он поглядел на нее, мышцы его лица подергивались.
– Надеюсь на это.
– Куда?
И все же она не догадывалась, что привело его в этот дом, заставив привести в порядок все дела, попросить прощения у жены (та в это время спала), перекрыть все каналы отступления, уладить все противоречия. Она все еще не могла догадаться, что он пришел умереть.
– Ты свела меня на нет, Джи. Свела к ничтожеству. И мне некуда идти. Ты понимаешь, о чем я?
– Нет.
– Я не могу жить без тебя, – сказал он. Это была непростительная банальщина. Он что, не смог выразиться каким-нибудь другим образом? Она чуть не засмеялась, настолько тривиально все это выглядело.
Но он еще не закончил.
– И я не могу жить вместе с тобой, – его тон резко изменился, – потому что ты раздражаешь меня, женщина. Все мое естество отторгает тебя.
– Так что же? – спросила она мягко.
– Так что… – он вновь стал нежен, и она начала понимать, – …убей меня.
Это выглядело гротескно. Его сверкающий глаза уставились на нее.
– Это то, чего я хочу, – сказал он. – Поверь мне, это – все, чего я хочу в этом Мире, убей меня, как сочтешь нужным. Я уйду без сопротивления, без сожаления.
– А если я откажусь? – спросила она.
– Ты не можешь отказаться. Я – настойчив.
– Но ведь я не ненавижу тебя, Титус.
– А должна бы. Я ведь слабый. Я бесполезен для тебя. Я ничему не смог тебя научить.
– Ты меня очень многому научил. Теперь я могу сдерживать себя.
– И когда Линдон умер, ты тоже себя сдерживала, а?
– Разумеется.
– По-моему, ты слегка преувеличиваешь.
– Он заслужил все, что получил.
– Ну тогда дай мне все, что я, в свою очередь, заслужил. Я запер тебя. Я оттолкнул тебя тогда, когда ты нуждалась во мне. Накажи меня за это.
Она вспомнила старую шутку. Мазохист говорит садисту: «Сделай мне больно! Пожалуйста, сделай мне больно!» Садист отвечает мазохисту: «Не-ет».
– Я выжила.
– Джи.
Даже в этой, крайней, ситуации он не мог называть ее полным именем.
– Ради бога! Ради бога! Мне от тебя нужно всего лишь одно. Сделай это, руководствуясь любым мотивом. Сочувствием, презрением или любовью. Но сделай это, пожалуйста, сделай это.
– Нет, – сказала она.
Внезапно он пересек комнату и сильно ударил ее по лицу.
– Линдон говорил, что ты шлюха. Он был прав, так оно и есть. Похотливая сучка, вот и все.
Он отошел, повернулся, вновь подошел к ней и ударил еще сильнее, и еще шесть или семь раз, наотмашь.
Потом остановился.
– Тебе нужны деньги?
Пошли торги. Сначала удары, потом торги. Она видела, как он дрожит, сквозь слезы боли, помешать которым она была не в состоянии.
– Так тебе нужны деньги? – спросил он вновь.
– А ты как думаешь?
Он не заметил сарказма в ее голосе и начал швырять к ее ногам банкноты – дюжины и дюжины, словно подношения перед статуэткой Святой Девы.
– Все, что ты захочешь, – сказал он. – Жаклин.
Внутри у нее что-то заболело, словно там рождалась жажда убить его, но она не дала этой жажде разрастись. Это было все равно что быть игрушкой в его руках, инструментом его воли, бессильной. Он вновь пытается ее использовать – ведь это все, чем она владеет. Он содержит ее, точно корову, ради какой-то выгоды. Молока для детишек или смерти для стариков. И как от коровы он ждет от нее, чтобы она делала то, что он хочет. Ну не на этот раз.
Она пошла к двери.
– Куда ты собралась?
Она потянулась за ключом.
– Твоя смерть – это твое личное дело, я тут ни при чем, – сказала она. Он подбежал к двери раньше, чем она управилась с ключом, и ударил с такой силой и злобой, каких она не ожидала от него.
– Сука, – визжал он, и за тем, первым, посыпался град ударов.
Там, внутри, то, что хотело убить его, все росло, становилось сильнее.
Он вцепился пальцами ей в волосы и оттащил ее назад, в комнату, выкрикивая грязные ругательства бесконечным потоком, словно рухнула запруда, удерживающая сточные воды. Это просто еще один способ получить от нее то, что ему нужно, – сказала она себе, – если ты поддашься, ты пропала, он просто манипулирует тобой. И все же ругательства продолжались – их бросали в лицо поколениям неугодных женщин: шлюха, тварь, сука, чудовище.
Да, она была такой.
Да, – думала она, – я и есть чудовище.
Эта мысль принесла ей облегчение; она повернулась. Он знал, что она намеревается сделать, еще до того, как она взглянула на него. Он выпустил ее голову. Гнев ее подступил к горлу, насытил воздух, разделяющий их.
Он назвал меня чудовищем, я и есть чудовище!
Я делаю это для себя, а не для него. Для него – никогда! Для себя.
Он вздрогнул, когда ее воля коснулась его, а сверкающие глаза на мгновение угасли, потому что желание умереть сменилось желанием выжить, разумеется, слишком поздно, и он застонал. Она услышала ответные крики, шаги, угрозы на лестнице. Они через секунду ворвутся в комнату.
– Ты – животное, – сказала она.
– Нет, – ответил он, даже теперь уверенный, что владеет положением.
– Ты не существуешь, – сказала она, обращаясь к нему. – Они никогда не найдут даже частичку того, что было Титусом. Титус исчез. А это всего лишь…
Боль была ужасной, она даже лишила его голоса. Или это она изменила его горло, нёбо, самую голову? Она вскрывала кости его черепа и переделывала их.
«Нет, – хотел он сказать, – это вовсе не тот ритуал умерщвления, который я планировал. Я хотел умереть, когда твоя плоть обволакивает меня, мои губы прижаты к твоим губам, постепенно остывая в тебе. А вовсе не так, так я не хочу».
Нет. Нет. Нет.
Те люди, которые держали ее тут, уже колотились в дверь. Она не боялась их, но они могли испортить ее рукоделие перед тем, как она наложит последние стежки.
Снова кто-то колотился в двери. Дерево треснуло, двери распахнулись. Ворвались два человека, оба были вооружены. Оба решительно наставили свое оружие на нее.
– Мистер Петтифир? – спросил младший. В углу комнаты под столом сверкали глаза Петтифира.
– Мистер Петтифир? – спросил он вновь, забыв про женщину.
Петтифир покачал рылом. Пожалуйста, не подходите ближе, подумал он.
Люди наклонились и уставились под стол на копошащегося там омерзительного зверя: он был в крови после превращения, но живой. Она убила его нервы – он не чувствовал боли. Он просто выжил – его руки скрючились и превратились в лапы, ноги вывернуты, колени перебиты так, что он напоминал какого-то четвероногого краба, мозг расширился, глаза лишились век, нижняя челюсть выступила из-за верхней, как у бульдога, уши заострились, позвоночник выступил – странное создание, ничем не напоминающее человека.
– Ты животное, – сказала она. Не так уж плохо ей удалась его животная сущность.
Человек с ружьем вздрогнул, узнав своего хозяина Он поднялся, набычившись, и поглядел на женщину.
Жаклин пожала плечами.
– Вы это сделали, – в голосе слышался благоговейный страх.
Она кивнула.
– Вперед, Титус, – сказала она, щелкнув пальцами.
Зверь, всхлипывая, потряс головой.
– Вперед, Титус, – сказала она более настойчиво, и Титус Петтифир выполз из своего укрытия, оставляя за собой кровавый след, точно по полу протащилась мясная туша.
Мужчина выстрелил в то, что когда-то было Петтифиром, чисто инстинктивно. Все, все, что угодно, лишь бы остановить это мерзкое создание, которое приближалось к нему.
Титус попятился на своих окровавленных лапах, встряхнулся, точно пытаясь сбросить с себя смерть, упал и умер.
– Доволен? – спросила она.
Стрелявший испуганно поглядел на нее. Говорила ли ее сила с ним? Нет, Жаклин глядела на труп Петтифира, спрашивая его.
Доволен?
Вооруженный человек бросил оружие. Его напарник сделал то же самое.
– Как это случилось? – спросил человек у двери. Простой вопрос – детский.
– Он попросил, – сказала Жаклин. – Это было все, что я могла дать ему.
Охранник кивнул и опустился на колени.

* * *

Показания Басси (заключительная часть). 
Случай играл странно значительную роль в моем романе с Жаклин Эсс. Иногда мне казалось, что меня подхватывает и несет любой проходящий по миру прилив, иногда я подозревал, что она управляет моей жизнью, как жизнями сотен других, тысяч других, режиссируя каждую случайную встречу, все мои победы и поражения и направляя меня, ни о чем не подозревающего, к нашей последней встрече.
Я нашел ее, не зная, что нашел ее, – вот в чем была ирония судьбы. Я впервые проследил ее до дома в Суррее – того дома, где в прошлом году был застрелен своим телохранителем биллионер, некий Титус Петтифир. В верхней комнате, где и произошло убийство, все было чинно. Если она и побывала там, они убрали оттуда все, говорящее об этом. Но дом, который начинал рушиться, был исписан всякими настенными надписями, и там, на стенной штукатурке в той комнате, кто-то нацарапал женщину. Изображение было утрировано, и секс так и исходил от нее, как молния. У ее ног находилось существо неопределенного вида Может, краб, может, собака, а может, даже человек. Что бы это ни было, в нем не было силы. Он сидел в свете ее обжигающего присутствия и мог причислять себя к разряду счастливцев. Глядя на это скрюченное создание, не сводящее глаз с пылающей мадонны, я понимал, что этот рисунок изображал Жаклин.
Не знаю, сколько я простоял там, разглядывая этот рисунок, но меня отвлек от этого человек, который, казалось, был еще в худшем состоянии, чем я. У него была запущенная борода, он был таким толстым, что я поражался, как он еще ухитряется держаться прямо, и он вонял так, что скунс устыдился бы.
Я так и не узнал его имени, но он сказал мне, что это он нарисовал эту картинку на стене. Было легко поверить этому. Его отчаяние, его жажда, путаница в мыслях – все это были метки человека, видевшего Жаклин.
Если я и был чересчур резок, расспрашивая его, я уверен, что он простил меня. Это было для него большим облегчением – рассказать все, что он видел в тот день, когда был убит Петтифир, и знать, что я поверю всему, что он скажет. Он рассказал мне, что его напар-пик, телохранитель, который и выстрелил в Петтифира, совершил самоубийство в тюрьме.
Жизнь его, сказал он, стала бессмысленной. Она разрушила ее. Я постарался, как мог, убедить его, что она не хотела ничего плохого, что он не должен бояться, что она придет за ним. Когда я сказал ему это, он заплакал, кажется, больше от чувства утраты, чем от облегчения.
Наконец Я спросил его, знает ли он, где Жаклин теперь. Я оставил этот вопрос под конец, хоть это и было для меня насущной проблемой, наверное, потому, что в глубине души боялся, что он не знает. Но, о боже, он знал! Она не сразу покинула дом, после того, как застрелили Петтифира. Она сидела с этим человеком и спокойно беседовала с ним о его детях, портном, автомобиле. Она спросила его, на кого похожа его мать, и он сказал ей, что она была проституткой. Была ли она счастлива, спросила Жаклин. Он сказал, что не знает. Плакала ли она когда-нибудь? Он сказал, что никогда не видел ее ни плачущей, ни смеющейся. И она кивнула и поблагодарила его.
Позже, перед тем как убить себя, тот, второй охранник сказал ему, что Жаклин уехала в Амстердам. Это он знал из первых рук, от человека по имени Коос. Так что круг замыкается, верно?
Я семь недель пробыл в Амстердаме и не нашел ни единого намека на ее местопребывание до вчерашнего вечера. Семь недель полного воздержания – это для меня непривычно. Так что, охваченный нетерпением, я отправился в район красных фонарей, чтобы найти женщину. Они сидят там, знаете, в витринах, как манекены, за розовыми шторами. У некоторых на коленях сидят маленькие собачки, некоторые читают. Большинство глядят на улицу, точно завороженные.
Там не было лиц, которые могли бы меня заинтересовать. Они все казались безрадостными, бесцветными, так непохожими на нее. И все-таки я не мог уйти. Я был как перекормленный ребенок в кондитерской: и есть не хочется, и уйти жалко.
Где-то в середине ночи ко мне обратился молодой человек, который при ближайшем рассмотрении выглядел далеко не так молодо. Он был сильно накрашен. Бровей у него не было – лишь подрисованные карандашом дуги, в левом ухе несколько золотых колец, руки в белых перчатках, в одной – надкушенный персик, сандалии открытые, и ногти на ногах покрыты лаком. Он жестом собственника взял меня за рукав.
Должно быть, я презрительно сморщился, глядя на него, но он, казалось, вовсе не был задет моим презрением.
– Вас просто узнать, – сказал он.
Я вовсе не бросался в глаза и сказал ему:
– Должно быть, вы ошиблись.
– Нет, – ответил он, – я не ошибся. Вы – Оливер Васси.
Первой мыслью моей было, что он хочет убить меня. Я дернулся, но он мертвой хваткой вцепился мне в рубашку.
– Тебе нужна женщина, – сказал он.
Я, все еще колеблясь, сказал:
– Нет.
– У меня есть женщина, не похожая на других, – сказал он, – она чудесна. Я знаю, ты захочешь увидеть ее во плоти.
Что заставило меня понять, что он говорит о Жаклин? Возможно, тот факт, что он выделил меня из толпы, словно она глядела из окна где-то поблизости, приказывая, чтобы ее поклонников приводили к ней, примерно так, как вы приказываете, чтобы вам сварили приглянувшегося омара. Возможно, потому, что его глаза бесстрашно встречались с моими, ибо страх он испытывал лишь перед одним божьим созданием на этой жестокой земле. Может, в этом его взгляде я узнал и свой. Он знал Жаклин, я не сомневался в этом.
Он знал, что я на крючке, потому что, пока я колебался, он отвернулся с еле заметным пожатием плеч, словно говоря: ты упускаешь свой шанс.
– Где она? – спросил я, уцепившись за его тонкую, как прутик, руку.
Он кивнул головой в направлении улицы, и я пошел за ним, послушно, как идиот. По мере того как мы шли, улица пустела, красные фонари освещали ее мерцающим светом, потом наступила темнота. Я несколько раз спрашивал его, куда мы идем, но он предпочел не отвечать; наконец мы подошли к узкой двери узкого домика на улице, узкой, точно лезвие бритвы.
– Вот и мы, – провозгласил он так, точно мы стояли перед парадным входом в Версаль.
Через два лестничных пролета в пустом доме я увидел черную дверь, ведущую в комнату. Он прижал меня к ней, она была закрыта.
– Смотри, – пригласил он. – Она внутри.
– Там закрыто, – ответил я. Мое сердце готово было разорваться. Она была близко, наверняка я знал, что она близко.
– Смотри, – сказал он вновь и показал на маленькую дырочку в дверной панели. Я приник к ней глазом.
Комната была пуста – в ней был лишь матрас и Жаклин. Она лежала раскинув ноги, ее запястья и локти были привязаны к столбикам, торчащим из пола по, четырем углам матраса.
– Кто сделал это? – спросил я, не отрывая глаз от ее наготы.
– Она попросила, – ответил он. – Это по ее желанию. Она попросила.
Она услышала мой голос – с некоторым трудом она приподняла голову и поглядела прямо на дверь. Когда она взглянула на меня, клянусь, волосы у меня на голове поднялись, чтобы приветствовать ее по ее приказу.
– Оливер, – сказала она.
– Жаклин. – Я прижал эти слова к двери вместе с поцелуем. Тело ее точно кипело, ее выбритая плоть открывалась и закрывалась, точно экзотическое растение, – пурпурное, и лиловое, и розовое.
– Впусти меня, – сказал я Коосу.
– Если ты проведешь с ней ночь, ты не переживешь ее, – сказал он.
– Впусти меня.
– Она дорогая, – предупредил он.
– Сколько ты хочешь?
– Все, что у тебя есть. Последнюю рубаху, деньги, драгоценности – и она твоя.
Я хотел выбить дверь или сломать ему желтые от никотина пальцы, пока он не отдаст мне ключ. Он знал, о чем я думаю.
– Ключ спрятан, – сказал он. – А дверь крепкая. Ты должен заплатить, мистер Васси. Ты хочешь заплатить.
Он был прав. Я хотел заплатить.
– Ты хочешь отдать мне все, что ты имеешь, все, чем ты был когда-либо. И прийти к ней пустым. Я знаю это. Так они все к ней ходят.
– Все? Их много?
– Она ненасытна, – сказал он без выражения. Это не было хвастовством, это была его боль – я это ясно видел. – Я всегда нахожу их для нее, а потом их закапываю.
Закапывает.
Это, я полагаю, и являлось предназначением Кооса: он избавлялся от мертвых тел. И он наложит на меня свои наманикюренные пальцы, он выволочет меня отсюда, когда я буду высохшим, бесполезным для нее, и найдет какую-нибудь яму или канал, чтобы опустить меня туда. Эта мысль была не слишком привлекательна.
И все же я здесь, со всеми моими деньгами, которые я смог собрать, продав то немногое, что у меня осталось, я выложил их на стол перед собой, я потерял свое достоинство, жизнь моя висит на волоске, и я жду ключа.
Уже здорово темно, а он опаздывает. Но я думаю, он обязан прийти. Не из-за денег – должно быть, невзирая на его грим и пристрастие к героину, у него есть кое-что, он придет, потому что она этого требует, а он послушен ей в каждом шаге, точно так же, как и я. Ну конечно, он придет. Он придет.
Ну вот, я думаю этого достаточно.
Вот и все, что я хотел сказать. Времени перечитывать это у меня нет. Я слышу его шаги на лестнице (он прихрамывает), и я должен идти с ним. Это я оставлю любому, кто найдет, пусть использует это, как сочтет нужным. К утру я буду мертв и счастлив. Верьте этому.

* * *

Боже мой, – подумала она, – Коос меня предал.
Васси был за дверью – она чувствовала разумом его плоть и ждала. Но Коос не впустил его, несмотря на ее четкие приказы. Из всех мужчин лишь Васси дозволялось входить сюда невозбранно, Коос знал это. Но он предал ее, все они ее предавали, кроме Васси. С ним (возможно) это была любовь.
Она ночи лежала на этой постели и не спала. Она редко спала теперь больше, чем несколько минут, и только когда Коос приглядывал за ней. Она вредила себе во сне, рвала себе плоть, не зная того, просыпалась крича, вся в крови, точно каждый ее сосуд был проткнут многочисленными иглами, которые она создавала из своих мышц, из кожи, – кактус во плоти.
Опять стемнело, подумала она, но трудно сказать наверняка. В этой занавешенной комнате, освещенной лампой без абажура, был вечный день – для чувств и вечная ночь – для души. Она лежала; пружины матраса впивались ей в спину, в ягодицы, иногда на секунду засыпала, иногда ела из рук Кооса, который мыл ее, убирал за ней, использовал ее.
Ключ повернулся в замке. Она привстала на матрасе, чтобы поглядеть, кто это. Дверь отворялась… отворялась… отворялась.
Васси. О боже, это наконец был Васси! Он бежал к ней через всю комнату.
Пусть это не будет еще одно воспоминание, – молилась она, – пусть на этот раз будет он, живой на самом деле.
– Жаклин.
Он сказал имя ее плоти, полное имя.
– Жаклин.
Это был он.
Стоящий за ним Коос уставился ей промеж ног, завороженный танцем ее влагалища.
– Ко… – сказала она, пытаясь улыбнуться.
– Я привел его, – усмехнулся он, не отводя взгляда от ее плоти.
– Целый день, – прошептала она. – Я ждала тебя целый день, Коос, ты заставил меня ждать.
– Что для тебя целый день? – спросил он, все еще усмехаясь.
Ей больше не нужен был сводник, но он не знал об этом. В своей наивности он думал, что Васси – это просто еще один мужчина, который попался на их пути, – он будет опустошен и выброшен точно так же, как другие. Коос думал, что он понадобится завтра – вот почему он так безыскусно играл в эту смертельную игру.
– Закрой двери, – предложила она ему, – останься, если хочешь.
– Остаться? – спросил он, пораженный. – Ты хочешь сказать, я могу посмотреть?
И он смотрел. Она знала, что он всегда смотрел через дырочку, которую он провертел в панели, иногда она слышала, как он переступает за дверью. Но на этот раз пусть он останется навеки.
Очень осторожно он вынул ключ из наружной стороны двери, вставил его изнутри в замочную скважину и повернул. Как только замок щелкнул, она убила его, он даже не успел обернуться и поглядеть на нее в последний раз. В этой казни не было ничего демонстративного: она просто взломала его грудную клетку и раздавила легкие. Он ударился о дверь и соскользнул вниз, проехавшись лицом по деревянной панели.
Басси даже не обернулся, чтобы поглядеть, как он умирает, она – это единственное, на что он хотел смотреть.
Он приблизился к матрасу, нагнулся и начал развязывать ей локти. Кожа была стерта, веревки задубели от засохшей крови. Он методично развязывал узлы, обретя спокойствие, на которое больше не рассчитывал, придя здесь к завершению пути и невозможности вернуться назад и зная, что его дальнейший путь – это проникновение в нее глубже и глубже.
Освободив ее локти, он занялся запястьями, теперь она видела над собой не потолок, а его лицо. Голос у него был мягким.
– Зачем ты позволила ему делать это?
– Я боялась.
– Чего?
– Двигаться, даже жить. Каждый день… агония.
– Да.
Он слишком хорошо понимал, что выход найти невозможно.
Она почувствовала, как он раздевается рядом с ней, потом целует ее в желтоватую кожу живота – того тела, в котором она обитала. На коже лежал отпечаток ее работы – она была натянута сверх предела и шла крестообразными складками.
Он лег рядом с ней, и ощущение его тела на ее теле не было неприятным.
Она коснулась его головы. Суставы ее были застывшими, все движения причиняли боль, но она хотела притянуть его лицо к своему. Он возник у нее перед глазами, улыбаясь, и они обменялись поцелуями.
Боже мой, подумала она, мы – вместе.
И думая, что они вместе, воля ее начала формировать плоть. Под его губами черты ее лица растворились, стали красным морем, о котором он мечтал, и омыли его лицо, которое тоже растворилось, и смешивались воды, созданные из мысли и плоти.
Ее заострившиеся груди проткнули его, точно стрелы, его эрекция, усиленная ее мыслью, убила ее последним ответным подарком. Омытые приливом любви, они, казалось, растворялись в нем, да так оно и было.
Снаружи был твердый, траурный мир: там, в ночи, все длилась болтовня торговцев и покупателей. Но наконец, усталость и равнодушие нахлынули даже на самых заядлых купцов. Снаружи и внутри наступало целительное молчание: конец всем обретениям и потерям.

Эдвард Брайент
Танцующие куры

Писательская карьера Эдварда Брайента началась в 1968 году. К настоящему времени его творческий багаж насчитывает более дюжины книг, в том числе «Среди мертвецов», «Киноварь», «Феникс без пепла»; в соавторстве с Харланом Эллисоном – «Солнце Вайоминга», «Теория частиц», «Фетиш»; сборник новелл и «Баку: сказания ядерной эры».
Поначалу Брайент был известен как автор научно-фантастических произведений. Он и сейчас иногда обращается к этому жанру, причем небезуспешно. В 1978 и 1979 годах его рассказы удостаивались премии «Небьюла», а в 1994 году он опубликовал «Очищающий огонь» – прекрасную историю о любви и эволюции. Однако интересы писателя постепенно сместились в сторону жанра «хоррор», в котором Брайент работает и поныне. Им написана серия остросюжетных рассказов о современной ведьме Энджи Блэк, великолепная история о зомби «Последняя грустная любовь в закусочной для проклятых» и другие, не менее талантливые вещи.
Рассказ «Танцующие куры» намечался к публикации в тринадцатом томе антологии «Новое измерение» под редакцией Марты Рэндолл наряду с другими остросюжетными рассказами (в том числе и «Все мои дорогие доченьки», написанным Конни Уиллис). Однако на стадии гранок этот сборник был аннулирован издателем. Я склонялась к мысли передать рассказ для публикации в журнал «Омни», но вместо этого передала его Майклу Бишопу, собиравшему оригинальные произведения для разового сборника «Световые годы и тьма». Бишоп его отклонил, но впоследствии передумал и все же включил «Танцующих кур» в свою антологию.
Для меня этот великолепный рассказ наглядно демонстрирует перемещение Брайента из научной фантастики в хоррор, поскольку в его вещи есть и то и другое. Добавлю, что сюжет рассказа цепляет меня до сих пор.

Чего хотят эти пришельцы?
Их сверкающие черные корабли жужжащими призраками проносятся над нашими городами, и в этом жужжании – угрожающая сила. Как в сжатом кулаке. Поначалу мы пугались любой движущейся тени и задирали головы к небу. Потом привыкли, а привычное перестает интересовать. Не скажу, чтобы мы успокоились. Общая настороженность сохраняется и сейчас, пусть она и уменьшилась. Я считаю, многие из нас чувствуют себя примерно как в кресле зубного врача, ожидая встречи с бормашиной.
Может, пришельцы чего-то ждут?
Если кто из людей и знает об этом, то не говорит. Наши власти молчат, средства массовой информации строят предположения, но до правды и фактов не докопаешься. Разгадки инопланетных тайн, если они существуют, оберегаются умело и без лишнего пума. Тайны остаются тайнами. Многие из нас читали о правительственных посланиях, отправляемых пришельцам по лучу, но всем это явно по барабану.
И вообще, есть ли человечеству дело до всего этого? Я теперь и сам не знаю.
Корабли носятся над нами уже не первый месяц. Год, если не больше. Людям приелись и эти загадочные корабли, и их невидимые пилоты. Когда ждать становится невыносимо, большинство людей попросту перестают думать о кораблях и снова думают о том, о чем думали всегда: об ипотеке, стремительной инфляции, заварухе на Ближнем Востоке и о том, с кем бы трахнуться. Но подспудное напряжение остается.
В гражданском секторе кое у кого из нас любопытство еще сохранилось. Дэвид – он живет неподалеку – рассказывал, как рано утром сидел и азбукой Морзе посылал сигналы кораблям, когда их силуэты вынырнули из-за гор и понеслись на восток, в утренний сумрак. Если пришельцы и ответили, Дэвид не смог расшифровать их ответ.
– По-моему, они не прочь заглянуть к нам на выпивку, – сказал он.
Райли с помощью зеркальца в своей пудренице посылал пришельцам «гелиографические сигналы» (проще говоря, солнечные зайчики). Дрожащим от волнения голосом он утверждал, что получил ответные сообщения. А по нашему мнению, он просто видел отражения от черных подбрюший корпусов. Наши слова ничуть не уменьшили его экстаза. Райли верит, что его заметили. Я ему сочувствовал.
А вот Ястреб – это его имя и род занятий – не заморачивался предположениями. Он сказал:
– Они заранее скажут нам, чего хотят. Скажут, потом купят у нас, что им нужно, возьмут и используют. Они дадут нам знать.
Ястреб заботится обо мне. Он в буквальном смысле вытащил меня из канавы, что тянется вдоль бульвара. Я тогда опять был в бегах. Сунуться некуда, отчаяния – выше крыши. Это было еще до появления кораблей. Он привел меня к себе, помыл, накормил, обогрел. Он использовал меня, иногда – сильно. Иногда он лишь использовал меня.
Любил ли меня Ястреб – вопрос спорный.
Наблюдение за кораблями не давало мне ответа.
Я каждый день пытался вступать с ними в контакты. Это было чем-то похоже на зубных врачей и их советы детям. Сейчас объясню. Мне про это рассказывал мой социальный работник. В детстве у него был нарушен прикус, зубы выпирали, а брекетов тогда еще не изобрели. Вот ему зубные врачи и посоветовали: как только он подумает о зубах, осторожно надавливать на них пальцами. Что-то вроде забавы. Знаете: «Эй, Громила! Где тут Рой?» Несколько лет упорных надавливаний давали тот же результат, что сейчас дают брекеты.
Похожим образом я пытался вести себя с кораблями пришельцев. Когда надо мной проплывала тень корабля и все холодело внутри, я представлял себе гладкое, без морщин, лицо инопланетного пилота, собирал всю свою умственную энергию, концентрировался и посылал мысленный вопрос вслед удаляющемуся левиафану: «Корабль, прилети ко мне»… Хотелось, чтобы корабль забрал меня с собой, чтобы его пилот взял инициативу в свои руки и избавил меня от малейшей ответственности за все, что я делаю в жизни. Знал, что такого не будет, но все равно мечтал.
Однажды, только однажды, я подумал, что получил ответ. Совсем слабое ощущение. Что-то промелькнуло на границах сознания. Ощущение Не было приятным или отталкивающим. Оно напоминало прикосновение к поверхности: гладкой, влажной, прохладной. Целое окружало собой другое. Так рука заполняет собой перчатку. Одна рука – влажная, теплая. Запястье изгибается.
Я пробовал рассказывать о своих ощущениях прохожим на улице. Не знаю, кто из них сомневался в моих словах. Знаю только, что Ястреб мне поверил. Он поглядел на меня своими темными хищными глазами и взял за руку. Я осторожно попятился в сторону.
– А ты плотно входишь, Рикки, – сказал Ястреб. – Честное слово.
– Я не это имел в виду.
Этот разговор повторялся во многих вариантах в разных спальнях, и на других улицах тоже. Он до сих пор повторяется.
– С меня хватит. Больше никогда.
Ястреб кивает. По-моему, почти с грустью.
– Все еще подумываешь уйти?
– Буду снова танцевать. Я молод.
Из всего, что предлагали мне врачи, танцы были моим единственным любимым занятием.
– Верно, ты молод, – соглашается Ястреб. – Но ты потерял форму. Во всяком случае, для танцев, – добавляет он вновь грустным голосом.
– Я могу ее вернуть, – говорю я, беспомощно раскидывая руки. – Быстро.
Я стараюсь не зацепиться за очевидный факт: при своей молодости я ухлопал впустую лучшие годы.
– Я бы этого очень хотел. – Тон у Ястреба самый нежный, на какой он только способен. – Но здесь глухомань, чувак, – говорит он. – Ты – беглец с неважнецким здоровьем, да еще попавший в эту дыру.
Не люблю, когда мне напоминают. Ястреб заставляет меня думать обо всех приемных семьях, всех возможных приемных родителях, которые вышвыривали меня обратно в детский дом.
Ястреб кивком указывает в сторону лестницы.
– Идем.
Я смотрю во тьму, начинающуюся за лестничной площадкой. Смотрю на граненые кольца на пальцах правой руки Ястреба. Смотрю в пол.
– Нет, – говорю я, чувствуя, что круг сужается.
– Рик…
Его голос сверкает темными гранями.
– Нет, – повторяю я, однако иду за Ястребом вверх по ступеням в мир холодных чужих теней.
Я планирую сбежать. Постоянно твержу себе об этом. И это все, что я делаю. Планирую. Если я убегу, нужно будет куда-то отправиться. На самом деле мне вообще не хочется никуда уходить.
«Корабли, прилетите…»
Одно время я подумывал автостопом добраться до Монтаны. Как-то ночью видел по телевизору фильм «Вот скачет всадник». Я допустил ошибку: повернулся к Ястребу и поделился своим замыслом. Он поднял голову от подушки и сказал:
– Рик, ты снова хочешь стать танцором и отправиться в Монтану? Может, ты собираешься танцевать в составе репертуарной балетной труппы города Грейт-Фоллс?
Я сделал вид, что не услышал насмешки. Когда-нибудь я обязательно сбегу. Сразу же, как только приму решение.
Я отказался от мысли отправиться в Монтану, но по-прежнему планирую свой побег. Прикопил несколько сот долларов – чаевые за работу официантом в кафетерии Ричардса. У меня есть зачитанный экземпляр «Экотопии» и дорожная карта штата Орегон, изданная компанией «Тексако». Я почему-то думаю, что Портленд крупнее и космополитичнее, чем Грейт-Фоллс. И наверняка культурнее. Орегон кажется мне знакомым В прошлом году я прочел «Пролетая над гнездом кукушки». Книжка тоже была зачитанная. Прошлое вспоминается кусками. Я, как мячик, прыгал из дома в дом и всегда ждал, что очередные кандидаты в приемные родители скажут моему социальному работнику: «Это не совсем то, что мы хотели».
Если бы я и вправду хотел уехать, то уехал бы. Ястреб отпускает шуточки по этому поводу, поскольку он вообще мне не верит. Он не знает меня. У него никогда не было доступа к моему разуму.
А сегодня я – на вечеринке в квартире Дэвида и Ли. Я часто мечтал об отношениях с кем-нибудь любящим, способным поддержать. У Дэвида с Ли как раз такие отношения.
Их квартира – на четырнадцатом в многоэтажке. Даже не верится, что этот дом поднялся в самом центре квартала отреставрированных старых зданий. Балкон выходит на восток. Оттуда виден весь город и то, что за ним, почти до равнин. На вечеринку собралось человек тридцать – они курят, разговаривают, выпивают. На кофейном столике стоит большое зеркало в форме сердца. Ли написал на стекле несколько фраз, пришедших ему в голову, но они почти сразу исчезли. Пока гости развлекаются, Дэвид сидит возле своего любительского передатчика и отстукивает послания пришельцам: точка-тире, точка-тире, точка-точка-тире.
Ко мне подбегает Райли в горностаевой накидке, сверкая жемчужными украшениями.
– Рикки, это надо видеть! – говорит он, хватая меня за локоть.
Я поворачиваюсь и смотрю мимо него. Гости сгрудились вокруг бара. Оттуда слышатся всплески смеха, которые становятся все громче.
– Рикки, идем же.
Райли берет меня за руку и уводит с балкона внутрь квартиры.
Я вытягиваю шею, стремясь увидеть происходящее. Райли совсем не по-дамски встает на стул. За барной стойкой под красное дерево – незнакомый мне человек, затянутый в блестящий кожаный костюм. Кажется, у него на руке белая перчатка. Через мгновение я понимаю, что это не перчатка.
Это курица из мясного отдела супермаркета. Человек засунул руку внутрь бледной ощипанной курицы, недавно вынутой из целлофанового пакета. Есть такие куклы, которые надеваются на руку. Только вместо куклы этот человек надел курицу. Я едва верю своим глазам.
Он держит курицу вблизи лица и беседует с ней, как чревовещатель с манекеном:
– Скажи, хороший мальчик, тебе нравится вечеринка? Хочешь развлечь милых гостей и немного потанцевать?
Я замечаю на обезглавленной курице ковбойский галстук «боло». Зажимом служит серебряная раковина величиной с десятицентовую монету. Сам галстук – черного цвета, подобран со вкусом. Куриные лапки обуты в кукольные башмачки. Пупырчатая куриная тушка кажется резиновой. На ней что-то блестит – жидкость, вытекающая из дыры в шее. Меня начинает мутить.
Рассчитано на забаву, но не смешно.
– А теперь, – человек обращается к собравшимся, – вы увидите представление, достойное награды. Танцующее двуногое, лишенное перьев.
Он кивает Дэвиду, который оторвался от передатчика, чтобы тоже посмотреть.
– Маэстро, попрошу музыку.
Из колонок дорогой стереосистемы раздается шипение, а затем дребезжащие звуки рояля. «Чай вдвоем». Человек прячется за стойкой, стараясь, чтобы рука, держащая курицу, была почти не видна. Кукольные башмачки касаются стойки. Курица начинает танцевать.
У нее явно сломаны суставы, поскольку лапы болтаются веревками. Башмачки клацают по пластику, имитирующему красное дерево. На нем тоже появляются блестящие пятна.
– Непотребное двуногое, лишенное перьев, – справедливо замечает кто-то.
Однако все мы продолжаем смотреть. Пупырчатая тушка почти целиком стала влажной и отражает свет. Один греческий философ дал людям определение: «двуногие, лишенные перьев». Сомневаюсь, чтобы он имел в виду ощипанную курицу.
Музыка становится быстрее. Теперь это другая старая мелодия – «Если бы вы знали Сюзи». Танцору не до танцев. Кажется, курица вот-вот соскользнет с руки манипулятора. Человек торопливо высовывает другую руку и прочно насаживает курицу на свой кулак. Раздаются хлюпающие звуки, словно кто-то надевает резиновую перчатку. Теперь я чувствую запах сырого мяса. Вдруг поворачиваюсь и спешу на балкон, на чистый воздух, который должен успокоить мой желудок.
Прохожу мимо Ястреба. Не отрываясь от зрелища, он слегка касается моей руки. Ему и не надо смотреть на меня.
На балконе наклоняюсь за перила, и меня выворачивает. Сейчас темно, и я совершенно не представляю, кто или что находится четырнадцатью этажами ниже. Я хватаюсь за дурацкую надежду: «пока моя блевотина долетит до земли, она испарится подобно туману, висящему над величественными и прекрасными южноамериканскими водопадами».
Мысли о путешествии. Хочется бежать.
В мозгу лихорадочно все скачет. Еще надо найти нового врача. Этим утром во время осмотра случилось то, чего я так боялся. Это происходит всегда, и очередной доктор недоуменно смотрит на меня и говорит:
– Сынок, у тебя не просто геморрой.
Я что-то мямлю в ответ и ухожу.
Ухожу.
Прощай, Ястреб.
Я ухожу. Прямо сейчас.
– Но чего они хотят? – спрашивает кто-то, пока я пробираюсь к входной двери.
Для меня Орегон в большей или меньшей степени начинается по другую сторону двери. Чего они хотят? Корабли пришельцев молча скользят между нами и звездами. Часть зрителей куриных танцев выходит на балкон, даже не подозревая, что я недавно совершил там очищение.
«Корабль, прилети ко мне…»
Внутри квартиры начинается спор, спровоцированный недавним зрелищем. Я с удивлением замечаю разногласия между Дэвидом и Ли. Кажется, они готовы подраться, и этого достаточно, чтобы я остановился.
– Гадость, – говорит Ли. – Безвкусица. Как ты мог позволить, чтобы он испоганил вечер? Ты ему еще и помогал.
– Между прочим, он – твой друг, – возражает Дэвид.
– Коллега. Он укладывает ящики в штабеля. Всего-навсего. – У Ли свирепеет лицо. – А вы оба хороши! Кем надо быть, чтобы считать развлечением выверты с мертвой курицей?
– Но ведь все смотрели, – оправдывается Дэвид.
– И это самое отвратительное! – удивление и гнев Ли ощущаются почти физически. – Боже! Мы принадлежим самой технологически развитой цивилизации на Земле, а вытворяем такие гнусности.
К нам подходит Райли. Он невозмутим.
– Все общества состоят из индивидуумов, – резонно замечает Райли. – Тебе стоит допустить существование широкого разброса индивидуальных вкусов, – с приятной улыбкой добавляет он.
– Нечего кормить меня банальностями! – сердито огрызается Ли, поворачивается и уходит на кухню.
– Дутик, дутик, – пожимая плечами, говорит Райли.
С балкона хором слышатся удивленные восклицания гостей. Мы втроем поворачиваем головы в ту сторону.
– Я никогда не видел их так близко, – с нескрываемым удивлением признается кто-то.
У меня в мозгу возникает сравнение. Мы сейчас похожи на рыбаков, которые сидят в шлюпке и беспомощно таращат глаза на проплывающего мимо кита. Кажется, что блестящая металлическая шкура корабля пришельцев совсем близко – в нескольких ярдах от балкона. Корабль настолько огромен, что мне трудно оценить расстояние. В окна с шумом устремляется поток воздуха. Нас обволакивает холодный воздушный кокон.
Этот холод словно расколдовывает меня.
– Я ухожу, – говорю тем, кто вокруг.
Райли и Ли застыли на месте, словно корабль приклеил их к полу. Они меня не слышат. Сомневаюсь, чтобы они вообще когда-либо вслушивались в мои слова.
– Прощайте, – говорю я. – Я ухожу.
Никто не слышит.
Итак, наконец-то я осуществляю свои планы, свою угрозу, обещание себе самому.
Я ухожу. Мои ощущения лучше, чем я ожидал.
Кто-то все-таки замечает это и увязывается за мной к лифту.
Я стараюсь игнорировать Ястреба. Он пытается загородить собою двери лифта. Потом заходит вместе со мной в кабину. Я кулаком ударяю по кнопке первого этажа.
– Останься, – говорит мне Ястреб.
Его глаза буравят меня.
– Зачем?
Он слегка улыбается.
– Я еще не кончил тебя использовать.
– Хотя бы честно.
– Мне незачем врать, – говорит он. – Я тебя хорошо знаю и могу это сказать.
Уверенность в его голосе и ощущаемое мной согласие соединяются внутри меня, и я вновь испытываю тошноту, как тогда, наверху, когда смотрел на танцующую курицу. Но сейчас мне уже нечего вытряхивать из себя.
Лифт останавливается. Я чувствую это всеми своими внутренностями. Так бывает, когда глотнешь ледяной воды и тебя обожжет холодом. Двери с шипением открываются. Ястреб выходит за мной в вестибюль.
– Не удерживай меня, – говорю я, не поворачиваясь к нему.
Его слова настигают меня, когда берусь за ручку двери.
– Знаешь, Рикки, пусть и по-своему, но я действительно люблю тебя.
Понимает ли он жестокость своих слов? Я ошеломленно гляжу на него. Он первый, кто сказал мне о любви. По моим щекам катятся слезы, которых не было с детства. Отворачиваюсь.
– Не уходи, чувак, – слышится у меня за спиной. – Ну, пожалуйста.
– Нет.
На этот раз я намерен сделать то, что задумал Оцепенелой рукой распахиваю дверь и проскакиваю мимо двух престарелых гомиков в женских платьях. Оказавшись на тротуаре, я пускаюсь бежать. Слезы мешают смотреть, и я едва замечаю, как меня накрывает тень чего-то еще более темного, чем чернота этого вечера. Тру глаза мокрыми костяшками пальцев, затем поднимаю голову и вижу корабль пришельцев, быстро удаляющийся на восток. В небе полно кораблей. Кажется, что они танцуют и снуют, как гигантские мотыльки. Наверное, так оно и есть, поскольку все прохожие стоят, задрав головы вверх, и смотрят на небо. А может, мы стали жертвами коллективной галлюцинации.
– Рик! – волной прорывается голос Ястреба.
Я опускаю голову и мчусь вперед.
– Рикки, осторожно!
Мой мозг отмечает то, что глаза, должно быть, видели все это время. Автобус. Водитель, задравший голову вверх. И блестящие хромированные бамперы, стремительно надвигающиеся на меня.
Поначалу я не чувствую боли. Только чудовищный удар, резкое столкновение и стремительное падение на тротуар. Я сломался. Мой организм перестал быть одним целым. Это я чувствую. Когда я пытаюсь шевелиться, какие-то части остаются неподвижными, а те, что двигаются, делают это не так, как надо..
Лежу на спине. Кажется, одра нога подогнулась под тело.
«Корабль, прилети ко мне…»
Один из танцующих и снующих кораблей вдруг зависает над кварталом, над улицей, надо мной. Он заслоняет собой городские огни и несколько звезд, чей свет до этого пробивался сквозь электрическое зарево. Мир видится под непривычным углом. В поле зрения попадает лицо Ястреба. Я ожидал увидеть его перепуганным или хотя бы расстроенным. Но на его лице – ступор. Ястреб сейчас похож на мальчишку, у которого сломалась кукла. Появляются другие лица. Все они смотрят на меня с замешательством. Некоторые – с заметным интересом. Такие же лица и с тем же выражением я видел на вечеринке.
Я смотрю не на Ястреба – дальше, на застывший корабль пришельцев, и понимаю, что умираю. Здесь, прямо на улице. «А ведь я наконец собрался отправиться в Орегон»… Почему этот корабль висит надо мной? Ястреб говорил, что однажды они вступят в контакт. Где-то. С кем-то.
А потом я ощущаю лед. Я хотя бы могу что-то чувствовать. Нечто странное, запутанное извне входит в меня. Холодное вторжение в мою сущность.
Корабль снижается еще немного. Рядом с ним все становится маленьким. Он целиком завладевает моим зрением. Ястреб говорил, что они дадут нам знать. Я очень этого хотел. А сейчас мне очень тесно, и уже ничего не хочется.
Где-то глубоко внутри меня разрастается, расширяется, изгибается и разрывает мне внутренности лед. Он пронзает все тело. Обжигающе холодный лед. Я пытаюсь сжаться и не могу. И тут что-то начинает двигаться. Моя нога Она дергается: один раз, затем второй. Следом дергается лодыжка. Колено трескается, оттуда выдавливается хрящ. Потом все собирается воедино, но не так, как должно быть. Я дрожу всем телом, мои суставы бунтуют и крошатся.
И я начинаю двигаться. Медленно, жутким образом, без всяких мысленных приказов. Это приводит меня в ярость. «Остановись!» – велю я телу, но остановить его не могу.
«Интересно, а пришельцы тоже считают нас двуногими, лишенными перьев?»
Тело силится встать на колени, и на лицах тех, кто окружает меня, вижу болезненные гримасы. Никто уже не смотрит на зависший корабль. Все пристально следят за моими движениями.
Я призван… По крайней мере я нужен пришельцам.
Но почему я не умираю? Я двигаюсь и не могу прекратить это движение. Суставы выворачиваются в разные стороны, изгибаются под немыслимыми углами. Я ощущаю внутри себя чью-то руку. Она осторожно поворачивается. Мне хочется распластаться и застыть, но такой конец – непозволительная роскошь. Смерть меня не спасает. Я слишком долго выжидал и провалил свой побег. По крайней мере я все-таки попытался уйти. Это нечестно, но со мной никогда не поступали по-честному.
Кулак внутри меня сгибается, снова проверяя податливость тела.
Мои глаза начинают моргать. В поле зрения опять появляется Ястреб. Он смотрит бесстрастными глазами, отливающими блестящим черным металлом.
Чего хотят эти пришельцы?
Кур… танцующих.

Томас Лиготти
Большое празднество масок

Первый сборник рассказов Томаса Лиготти – «Песни мертвого мечтателя» – вышел в 1986 году и успел стать библиографической редкостью. Через три года была издана его расширенная версия. В числе других сборников этого автора стоит назвать «Летописец зловещего?», «Ноктюарий», «Моя работа еще не закончена» и «Театр гротеска».
Лиготти не раз удостаивался премии Брэма Стокера, присуждаемой Ассоциацией писателей, работающих в жанре «хоррор». Он также получал премии Британского общества фэнтези и Международной Гильдии Ужаса По его рассказу «Шалость» в 2007 году был снят короткометражный фильм. На основе сборника «Фабрика кошмаров», выпущенного в 1996 году, в 2007–2008 годах были изданы романы-комиксы. Критики часто называют Лиготти самой удивительной и заметной фигурой в литературе хоррора, каких не было со времен Г. Ф. Лавкрафта. Его творчество причудливо гротескно и надолго запоминается.

В районе, откуда Носе начинает свои экскурсии, домов немного. Тем не менее их расположение наводит на мысль, что это сделано с расчетом на дальнейшее строительство. Чем-то напоминает пустые участки сада, откуда прежние растения уже убрали, но пока еще ничего не выросло. Носсу даже кажется, что эти гипотетические дома, которых сейчас нет, в какой-то момент могли бы поменяться местами с существующими, дабы исправить недочеты в ландшафте и дать ему ничтожную передышку. А от этих домов, что сейчас вытянулись ввысь или вширь, не останется ничего, о чем бы стоило говорить, поскольку они займут пустые места, подобные лицам-пустышкам, которым еще предстоит обрести черты. Таковы завершающие дни празднества, когда старое и новое, реальное и воображаемое, правда и обман – все сливается в маскараде.
Даже к концу маскарада некоторые только-только начинают проявлять значительный интерес к традиции посещать магазины костюмов и масок. До недавнего времени в число таких людей входил и Носе Однако сейчас он направляется в магазин, где, невзирая на завершающую стадию празднества, каждая полка буквально ломится от костюмов и масок, готовая выплеснуть их на покупателя. Совершая это небольшое путешествие, Носе продолжает наблюдать за окрестностями и видит, что число домов возрастает; вот они вытягиваются в улицу, и множество узких улочек образуют город. Замечает он и многочисленные признаки праздничного сезона. Иногда их не сразу и разглядишь, а иногда они так и лезут в глаза Например, немало дверей остаются полуоткрытыми в течение всей ночи, и в пустых комнатах горит тусклый свет. На одной улице кто-то нарочно разбросал кучу отвратительных грязных тряпок: лохмотья и лоскуты, которые без труда задирает и весело треплет ветер. Есть множество других примеров праздничного захламления – шляпа неопознанного фасона, втиснутая в пролом между досками высокого забора, прилепленная на ветхую стену афиша, половину которой оборвали наискось, оставив лишь кусочек лица и бумажную бахрому. Или закоулки, куда обязательно сунутся некоторые привередливые участники карнавала всего лишь затем, чтобы в дверях ободраться обо что-то острое либо нацепить на себя проволоки или пуха и потом отбрасывать диковинные тени. Остатки бесшляпных, безликих, скучающих от собственного лоска следов празднества Носе идет дальше, бросая на все это мимолетные (не более того) взгляды.
Внимание обостряется, когда он достигает центра города, где дома, магазины, заборы и стены расположены гораздо… теснее. Кажется, звезды здесь с трудом выискивают щели между крышами и башнями, чтобы брызнуть светом вниз, а громадная луна – зрелище непривычное для этих мест – светит безвестной незнакомкой, тускло отражаясь в серебристых окнах. Улицы здесь намного прямее, и одна и та же на своем протяжении может иметь несколько названий. Некоторые названия говорят не столько о продуманном выборе или зигзагах местной истории, сколько о явном стремлении к чрезмерности, словно улица постоянно сбрасывает свое название, как старую кожу, а дополнительные названия гарантируют – она не останется безымянной. Возможно, по той же причине на зданиях этой части города так много бессмысленных украшений: прихотливо отделанные двери, которым некуда открываться, поскольку за ними стена; массивные ставни, защищающие не окна, а все те же стены; изящные балконы с прекрасными перилами и заманчивым видом, но начисто лишенные доступа к ним; лестницы, что скрываются в темных нишах и кончаются… тупиком. Эти архитектурные излишества – дань таинственным капризам там, где пространство настолько уплотнено, что даже тени у домов общие. Подобных примеров – великое множество. Взять те же задние дворы, где до сих пор горят последние праздничные костры. Возможно, в этой части города торжества еще в самом разгаре или же признаки окончания пока не видны здесь отчетливо. Быть может, здешние празднующие и сейчас стоят на углах и толкают друг друга в бок, указывая на всякие несуразицы и кашляя посреди шуток. Здесь празднество пока еще не умерло, ибо весь экстаз, все исступление этих редких торжеств распространяется не из центра, а наоборот – проникает сюда с дальних пределов. Должно быть, празднество начиналось в какой-нибудь одинокой лачуге на окраине города, если вообще не в чьей-то лесной хижине. Как бы там ни было, возбуждение только сейчас достигло сердца этого сумеречного города, и Носе наконец-то решился посетить один из многочисленных магазинов костюмов и масок.
Крутые ступеньки приводят его на тесное крыльцо, и через дверь, больше похожую на щель, он попадает внутрь магазина. Полки и вправду ломятся от костюмов и масок, и кажется, все вот-вот опрокинется. Полки очень темные – похожи на пасти, наглухо забитые тканями и причудливыми лицами. Носе тянется к маске, свисающей с края одной из полок, и на него падает целая дюжина масок.
– Превосходный выбор, – говорит хозяин магазина, выбираясь из-за длинного, темного прилавка – Наденьте маску, я хочу на вас взглянуть… Да, мои поздравления, вы выбрали отличный экземпляр. Видите, она закрывает практически все лицо от макушки до подбородка, но не дальше. И с боков плотно облегает. Вам нигде не жмет?
Маска утвердительно кивает.
– Хорошо, так и должно быть. Обратите внимание: маска хотя и крепится с боков, но уши остаются открытыми. Кстати, у вас очень красивые уши. Маска удобная и достаточно надежная. Она не спадет во время энергичных действий. Уверяю вас: через некоторое время вы перестанете ощущать эту маску! Отверстия для глаз, ноздрей и рта прекрасно соответствуют вашему лицу. Ни одна из естественных функций не будет затруднена. Это – обязательное условие для хорошей маски. А как замечательно она сидит на вас, особенно вблизи. Хотя уверен, она и издали будет замечательно смотреться. Пройдите к окну, я посмотрю, как маска выглядит в лунном свете. Честное слово, она будто специально сделана для вас… Простите, вы что-то сказали?
Носе возвращается к владельцу магазина и снимает маску.
– Я сказал, эта подойдет. Я ее возьму.
– Отлично. Тут все и так ясно. А теперь позвольте мне показать вам и другие маски. Пройдите вот сюда.
Владелец магазина тянется к верхней полке, что-то стаскивает оттуда и протягивает своему покупателю. В руках Носса оказывается другая маска, которая кажется ему… нелепой. Если первая маска удобно облегала лицо, эта лишена достоинств своей предшественницы. Ее поверхность представляет собой странную смесь выпуклостей и впадин, которые, если маску надеть, в лучшем случае доставят неудобства, а в худшем – причинят боль. К тому же вторая маска значительно тяжелее первой.
– Нет, – говорит Носе, возвращая маску владельцу. – Мне хватит одной.
Кажется, что владелец потерял дар речи. В течение минуты он просто смотрит на Носса и только потом вновь открывает рот.
– Вы мне позволите задать вам вопрос личного характера? Вы живете здесь… как бы это сказать… всю жизнь?
Владелец делает жест в сторону магазинных окон, подразумевая то, что находится за их толстыми стеклами.
Носе молча качает головой.
– Что ж, тогда не надо торопиться. Не принимайте поспешных решений. Побудьте в магазине, подумайте как следует. Время еще есть. Кстати, вы могли бы оказать мне услугу. Мне нужно ненадолго отлучиться, и я буду вам очень признателен, если вы согласитесь остаться и приглядеть за магазином. Вы согласны? Отлично. И не беспокойтесь, – говорит владелец, снимая со стенного крючка большую шляпу. – Я мигом вернусь. Мигом. Если зайдут покупатели, сделайте для них все, что в ваших силах, – уже с порога кричит он, прежде чем закрыть за собой дверь.
Оставшись один, Носе приглядывается к нелепым маскам, что показывал ему владелец Различаясь внешне, как и подобает хорошему ассортименту масок, все они одинаково тяжелы и неудобны – отверстия для доступа воздуха расположены весьма странно, и к тому же отверстий слишком много. Бр-рр, какая нелепица! Носе возвращает все маски на полки, откуда их снимал владелец. Другой рукой плотно сжимает первую маску, которую этот человек назвал удобной во всех отношениях. Немного побродив по магазину, Носе обнаруживает с внутренней стороны прилавка табурет, садится и засыпает.
Кажется, задремал совсем ненадолго. Собравшись с мыслями, он обводит взглядом темный магазин, словно хочет найти место, откуда исходят голоса, зовущие его. Звук повторяется: негромкое постукивание у него за спиной, доносящееся из темных комнат в глубине дома Вскочив с табурета, Носе выходит через узкую дверь, спускается на несколько ступенек, где входит в другую, немного вверх, и он уже идет по короткому коридору, почти ощущая головой потолок. Носе оказывается возле задней двери. Здесь стук раздается снова, один или два раза, и уже громче.
«Сделайте для них все, что в ваших силах», – вспоминает Носе. Но ему не по себе. Дверь выходит в крошечный дворик, обнесенный высоким забором.
– Почему бы вам не зайти в магазин? – кричит он через дверь, но вместо ответа слышит просьбу:
– Пожалуйста, принесите пять тех масок. Мы находимся по другую сторону забора. Вы увидите костер. Мы возле него… Вы сможете это сделать или нет?
Носе наклоняется к темной стене. Одна сторона его лица скрыта мраком, черты другой размыты призрачным сиянием, не имеющим ничего общего с настоящим светом.
– Подождите немного. Я приду сюда, – наконец отвечает он. – Вы меня слышали?
Ответа с другой стороны нет. Носе поворачивает дверную ручку, оказавшуюся неожиданно теплой, и чуть-чуть приоткрывает дверь, выглядывая во двор. Ничего не видно, кроме квадрата темноты, образованного высокими досками забора, и нескольких тонких изогнутых ветвей на фоне бледного неба Возможно, над Ноесом подшутили, а может, он это придумал и сам поверил. Но даже если это чья-то шутка, она не противоречит традициям празднества; тем более если ты говоришь, что принимаешь этот город и его традиции, какими бы редкими они ни были. Прикидываться ничего не знающим и оправдываться – не сочетается с духом этого фантастически редкого празднества Поэтому Носе возвращается в магазин за масками и несет их на задний двор. Открыв дверь, он осторожно туда выходит.
В дальнем конце двора (путь сюда оказался длиннее, чем он думал) через щели в заборе Носе видит неяркое пламя костра и дверцу на кособоких черных петлях с дыркой вместо ручки. Отложив маски, он пригибается и заглядывает в дырку. По другую сторону забора находится точно такой же темный двор, как этот. Исключение составляет разложенный на земле костер. Вокруг него Носе видит несколько фигур со сгорбленными плечами. Их пять, а может, четыре. Спины этих фигур выгнуты в сторону пламени. Все они в масках. Поначалу кажется, что маски плотно прилегают к их лицам. Но затем одна за другой маски начинают сползать, будто каждая маска ослабила хватку. Наконец, кто-то срывает свою и швыряет в огонь, где она сморщивается, сжимается и превращается в комок пузырящейся черноты. Остальные, дождавшись своей очереди, делают то же самое. Освободившись от масок, фигуры вновь принимают сгорбленные позы, но теперь пламя костра освещает четверых (да, их все-таки четыре) безликих.
– Маленький идиот, это не те маски, – говорит кто-то в тени забора.
Носсу остается лишь отупело смотреть, как из темноты протягивается рука и утаскивает маски.
– Эти для нас уже бесполезны! – кричит невидимка.
Носе отступает к задней двери. Пять масок ударяются в его узкую спину и падают лицом вверх. Ему все-таки удалось увидеть стоящего в тени, и теперь он понимает, почему те маски не годятся для собравшихся.
Вбежав в магазин, Носе прислоняется к длинному прилавку, чтобы перевести дух. Подняв голову, он видит вернувшегося владельца.
– Я носил к забору несколько масок. Им не подошли, – говорит он владельцу.
– Ничего страшного, – отвечает владелец. – Я позабочусь, чтобы они получили такие, какие нужно. Не беспокойтесь, время еще есть. А как насчет вас?
– Меня?
– И само собой, масок.
– Прежде всего простите, что потревожил вас. Это совсем не то, что я думал… Пожалуй, мне стоит…
– Чепуха! Понимаете, вы не можете взять и уйти. Позвольте мне обо всем позаботиться. Послушайте меня: я хочу чтобы вы отправились туда, где знают, как справляться с такими случаями, если они происходят в такое время, как это. Вы – не единственный, кто нынешней ночью чувствует себя немного испуганным. Вам нужно завернуть за угол… нет, не за этот, а за тот и перейти улицу. Там стоит высокое серое здание. Но оно не будет стоять вечно, так что поторопитесь. Зайдете сбоку, откроете дверь и спуститесь вниз. Скажите, вы последуете моему совету?
Носе послушно кивает.
– Хорошо. Вы не пожалеете. Идите прямо туда. Ни на что и ни на кого не отвлекайтесь. Да, и не забудьте вот это.
Владелец магазина подает Носсу пару уродливых масок.
– Удачи!
Хотя улица пуста и его некому и нечему отвлекать, Носе пару раз останавливается и замирает, словно кто-то сзади назвал его по имени. Прежде чем продолжить путь к высокому серому зданию, он задумчиво чешет подбородок, ощупывает свои гладкие щеки и лихорадочно касается остальных частей лица. К тому времени, когда Носе достигает серого здания и заходит сбоку, ему уже не оторвать рук от своего лица Наконец он надевает маску – ту, ироничную, которая так великолепно подошла ему в магазине. Однако теперь она почему-то не подходит. Носе спускается по ступенькам, маска мало-помалу сползает с его лица Каменная лестница истерта бессчетным количеством ног. Дойдя до середины, он сгибается, словно придавленный неимоверным грузом времени. И тут Носе вспоминает слова владельца магазина Здание появилось ненадолго и снова может исчезнуть.
Ступени заканчиваются, и он входит в помещение, которое выглядит очень старым и очень… тихим. На этой завершающей стадии празднества помещение наполнено людьми, которые просто молчаливо сидят в сумраке, а их лица то тут, то там отражают тусклый свет. Эти лица ужасающе просты: на них либо нет никакого выражения, либо слабый намек на выражение. Есть и совсем странные. Но все эти люди мало-помалу находят свой путь назад, в знакомую страну лиц. И процесс этот, если пристально вслушаться, не является совсем уж тихим. Наверное, так в ночной тишине звучал бы растущий сад, если бы кто-то смог услышать его рост. Слышится легкое потрескивание новых лиц, прорывающихся сквозь старую плоть. И они растут очень красиво. Проходит еще какое-то время, и Носе с вялой торжественностью снимает старую маску и отшвыривает прочь. Маска падает на пол и лежит там, ухмыляясь в тусклом свете подвала, сохраняя выражение, которое в грядущие дни многие найдут странным и которому будут удивляться.
Итак, прежнее празднество масок закончилось, чтобы смогло начаться новое, более величественное. А о прежнем времени ничего не скажут, поскольку о нем ничего не будут знать. Но старые маски (ложные души) найдут о чем помнить и, быть может, станут говорить о тех днях, оказавшись в одиночестве за дверями, которые не открываются или находятся в темноте верхних ступеней лестниц, ведущих в никуда.

Джордж Р. Р. Мартин
Человек-в-форме-груши

Джордж Р. Р. Мартин сегодня больше всего известен за свой цикл эпической фэнтези «Песнь Льда и Огня», который начался романом «Игра престолов» в 1996 году. Но задолго до этого он уже был обладателем многочисленных наград как писатель в жанрах «научная фантастика» и «хоррор». За свой рассказ «Песнь о Лии» он завоевал «Хьюго», затем «Хьюго» и «Небьюлу» за рассказ «Короли-пустынники» (впоследствии переделанный в эпизод «Сумеречной зоны») и «Хьюго» в том же году за свой рассказ «Путь Креста и Дракона». Также он является обладателем многочисленных премий «Локус», как и наград Брэма Стокера и Всемирной премии фэнтези. Его ранние романы охватывают разные жанры: от фантастики («Умирающий свет») и фэнтези («Гавань Ветров» в соавторстве с Лизой Таттл) до исторического романа о вампирах «Грезы Февра» и рок-н-ролльного апокалиптичного «Кусочек Армагеддона» – и все они были написаны в период с 1977 по 1983 год.
Мартин стал сценаристом телесериала «Сумеречная зона» в 1986 году, а позднее – ответственным консультантом по сценарию телесериала «Красавица и Чудовище», кем и работал в течение нескольких лет. Также он стал создателем и редактором «Диких карт» – коллективного цикла сборников – в 1987-м, которые продолжают публиковаться и сегодня.
Рассказ «Человек-в-форме-груши» первоначально был издан в журнале «Омни» и завоевал первую премию Брэма Стокера в 1988 году. Это прекрасный пример хоррора Мартина и его чистого и понятного стиля. И он может запросто вызвать у вас отвращение к «Чиз Дуддлз» на всю жизнь.

Человек-в-форме-груши живет под звездами. У него узкие покатые плечи и огромные ягодицы – или все дело в одежде? Однако никто не видел его обнаженным, и он никогда не изъявлял желания раздеться. Он носит брюки из коричневого полиэстера с широкими отворотами, большие глубокие карманы набиты самыми разнообразными безделушками. Брюки располагаются высоко на талии, удерживаемые выше выпуклого животика при помощи узкого коричневого ремня. Штанины задраны так высоко, что на всеобщее обозрение выставлены спущенные носки, а часто еще и пара дюймов нездоровой белой кожи.
Он носит рубашки с коротким рукавом, чаще всего белые или светло-голубые, нагрудный карман которых оттопыривается из-за большого количества дешевых шариковых ручек. Колпачки все время теряются, поэтому рубашки испачканы синей пастой.
Его голова напоминает вторую грушу, приставленную к первой; у него двойной подбородок и широкие пухлые щеки, широкий плоский нос с крупными жирными порами, маленькие, бледные, близко посаженные глаза, толстые влажные губы. Волосы жидкие, темные, мягкие, усыпанные перхотью; они всегда кажутся грязными, и многие говорят, что он обрезает их тупым ножом, надев на голову миску.
А еще от человека-в-форме-груши пахнет, это сладковато-кислый резкий запах, смесь старого масла, протухшею мяса и овощей, сгнивших в мусорном баке. У него высокий писклявый голос; такой голос был бы забавным для столь крупного уродливого человека, но в нем есть нечто тревожащее, а скупая быстрая улыбка и вовсе вызывает страх. И он никогда не показывает зубов, когда улыбается. Конечно, вы его знаете. Всем знаком человек-в-форме-груши.
Джесси встретила его в первый же день, когда они с Анжелой переезжали в освободившуюся квартиру на первом этаже. Анжела и ее дружок Дональд, студент-психиатр, внесли внутрь диван и случайно отодвинули в сторону кирпич, который мешал закрыться входной двери. Джесси в одиночестве тащила шезлонг – и оказалась перед закрытой дверью. Ей было жарко, она вспотела и была готова завопить от злости.
В этот момент и появился человек-в-форме-груши, чья квартира находилась на цокольном этаже, он поднялся по ступенькам крыльца и посмотрел на Джесси своими маленькими, бледными, водянистыми глазами. Он не попытался помочь ей с шезлонгом, лишь улыбнулся скупой влажной улыбкой, не показав ни единого зуба, и сказал визгливым голосом, напоминавшим скрип ногтей по школьной доске:
– А-а-а-ах, вот и она. – Потом повернулся и пошел прочь.
Во время ходьбы он слегка раскачивался из стороны в сторону.
Джесси выпустила шезлонг из рук, он соскользнул по ступенькам. Ей вдруг стало холодно, несмотря на знойную июльскую жару.
Когда она сообщила о нем Дональду и Анжеле, ее рассказ не произвел на них особого впечатления.
– В жизни каждой девушки должен появиться человек-в-форме-груши, – заявила Анжела с цинизмом опытного жителя большого города. – Могу спорить, я однажды встретилась со своим во время «свидания вслепую».
Дональд, который жил отдельно от них, но провел столько ночей с Анжелой, что иногда возникало прямо противоположное ощущение, был озабочен другими проблемами.
– Куда лучше поставить шезлонг? – осведомился он.
Позднее, после того как они выпили пива, к ним зашли помочь Рик, Молли и Хэзерсоны. Рик предложил Джесси позировать (он подмигнул ей сначала правым, а потом левым глазом), но так, чтобы его не слышала Молли. Дональд выпил так много, что отправился спать, Хэзерсоны поссорились, Джефф убежал, а Лорин расплакалась; короче говоря, они провели обычный вечер, и Джесси напрочь забыла о человеке-в-форме-груши. Впрочем, вскоре ей пришлось о нем вспомнить.
На следующее утро Анжела разбудила Дональда, и они ушли вместе; девушка направилась в крупную фирму, расположенную в центре города, где была секретарем у адвоката, а Дон – продолжать изучение психиатрии. Джесси работала внештатным иллюстратором, поэтому трудилась дома, что для Анжелы, Дональда, ее матери и остального западного мира означало, что она не работает совсем.
– Надеюсь, ты сходишь за покупками? – спросила Анжи перед уходом. За последние две недели они почти полностью опустошили свой холодильник, – Ведь ты целый день будешь дома? Нам же нужно что-то есть.
И вот Джесси толкала перед собой тележку, набитую продуктами, продвигаясь к кассе магазинчика Сантино, расположенного рядом с домом. Тут она и увидела человека-в-форме-груши во второй раз. Он стоял у кассы и отсчитывал деньги. Джесси ужасно захотелось развернуться и сделать вид, что она продолжает что-то искать на полках, пока он не уйдет. Но это было бы глупо, ведь она уже нашла все, что ей требовалось! В конце концов, она взрослая женщина, а человек-в-форме-груши расплачивался в единственной работающей кассе. Джесси решительно встала у него за спиной.
Сантино быстро сложил его покупки в пакет: большую пластиковую бутылку кока-колы и коробку «Чиз Дуддлс». Человек-в-форме-груши взял пакет, увидел Джесси и одарил ее скупой влажной улыбкой.
– «Чиз Дуддлс» – самые лучшие. Хотите попробовать?
– Нет, благодарю, – вежливо ответила она.
Человек-в-форме-груши положил пакет в бесформенную кожаную сумку вроде тех, в которые школьники складывают учебники, и утиной походкой вышел из магазина. Сантино, крупный мужчина с редеющими седыми волосами, принялся подсчитывать стоимость покупок Джесси.
– Ну, как он тебе понравился? – спросил он у девушки.
– А кто он такой?
Владелец магазина пожал плечами.
– А черт его знает! Все называют его человек-в-форме-груши. Он всегда здесь был. Приходит каждое утро, покупает кока-колу и большой пакет «Чиз Дуддлс». Однажды они кончились, и я предложил ему попробовать «Читас» или картофельные чипсы, ну, ты понимаешь, для разнообразия? Однако он категорически отказался.
Джесси была поражена.
– Но он покупает и другие продукты?
– Хотите пари, леди?
– Значит, он ходит в другое место.
– Ближайший супермаркет в девяти кварталах отсюда. Чарли из кондитерского отдела рассказывал мне, что человек-в-форме-груши приходит туда каждый день в четыре тридцать и покупает шоколадное мороженое и больше, насколько мне известно, ничего не ест. – Он нажал на клавишу кассы и объявил сумму: – Семьдесят девять восемьдесят два, леди. Вы здесь недавно?
– Я живу как раз над ним, – призналась Джесси.
– Мои поздравления, – сказал Сантино.
Позднее, когда девушка разложила свои покупки и перешла в студию, которую устроила в свободной спальне, провела несколько штрихов на плакате, заказанном «Пируэтт паблишинг», приготовила себе ленч, съела его, вымыла посуду, включила музыкальный центр, немного послушала Карли Симон и переставила мебель в гостиной, ей пришлось признаться самой себе, что работа все равно не идет ей в голову. Почему бы не обойти соседей и не познакомиться с ними?
Она знала, что в городе так поступают немногие, но в глубине души оставалась девочкой, выросшей в маленьком городке, где все всех знали. Джесси решила начать с человека-в-форме-груши и даже спустилась вниз на несколько ступенек. Потом она заметила, что возле звонка нет фамилии жильца, и вдруг ей расхотелось заходить в его квартиру. Девушка поднялась по лестнице, чтобы познакомиться с другими соседями.
Все обитатели дома знали человека-в-форме-груши; большинство разговаривали с ним по меньшей мере один или два раза, пытаясь завязать дружеские отношения. Старый Сади Уинбрайт с первого этажа сказал, что сосед ведет себя очень тихо. Билли Пибоди, который жил на втором этаже с матерью-инвалидом, считал, что человек-в-форме-груши вызывает дрожь, в особенности его скупая улыбка. Пит Пьюметти, работавший в ночную смену, рассказал Джесси, что свет на цокольном этаже горит всегда, в какое бы время ночи он ни возвращался домой, хотя таинственный обитатель цокольного этажа всегда держит ставни на своих окнах закрытыми. Джесс и Джинни Харрис не любили, когда их близнецы играли на лестнице, ведущей к его квартире, и запрещали детям о нем говорить. Парикмахер Джеффрис, чье крошечное заведение на два кресла находилось в двух кварталах от магазинчика Сантино, знал его, но не испытывал никакого желания с ним общаться.
– А как он зарабатывает на жизнь? – спросила Джесси.
– Мне кажется, он живет на пособие, – предположил старый Сади Уинбрайт.
– Будь я проклят, если знаю, – заявил Пит Пьюметти. – Он наверняка не работает. Могу спорить, он гомосексуалист.
– Иногда мне кажется, что он продает наркотики, – сказал парикмахер Джеффрис, чье знакомство с наркотиками ограничивалось гамамелисом.
– Могу спорить, что он пишет порнографические романы, – утверждал Билли Пибоди.
– Он нигде не работает, – сказала Джинни Харрис. – Мы с Джессом говорили об этом. Он попрошайничает, ничего другого нам в голову не пришло.
В тот вечер, во время обеда, Джесси рассказала подруге про человека-в-форме-груши и предположениях соседей.
– Наверное, он адвокат, – сказала Анжела. – А почему тебя это так интересует?
Джесси не знала, что сказать.
– Понятия не имею. У меня от него мурашки по коже. Мне не нравится, что под нами живет какой-то маньяк.
Анжи пожала плечами.
– Так всегда бывает в больших заманчивых городах. К нам приходил кто-нибудь из телефонной компании?
– Они обещали прислать техника на следующей неделе, – ответила Джесс. – Так всегда бывает в больших заманчивых городах.
Вскоре Джесси поняла, что ей не удастся избежать встреч с человеком-в-форме-груши. Отправившись в прачечную, расположенную в ближайшем к дому квартале, она встретила там соседа, стиравшего большую стопку полосатых трусов и испачканных синими чернилами рубашек. Он с аппетитом ел «Чиз Дуддлс», запивая их кока-колой, купленной в стоящем тут же автомате. Девушка попыталась не обращать на него внимания, но ее повсюду встречали влажная улыбка и взгляд маленьких глазок. Впрочем, он мог рассматривать не только ее, но и нижнее белье, которое Джесси засовывала в сушилку.
Однажды днем она решила зайти в кондитерский магазин, чтобы купить газету, и столкнулась там с таинственным соседом. Человек-в-форме-груши, громко чавкая, поглощал мороженое, и его ягодицы свисали со стульчика, на котором он угнездился.
– Это домашнее мороженое, – пропищал он, обращаясь к Джесси.
Она нахмурилась, заплатила за газету и поспешно вышла.
Как-то вечером, когда Анжела отправилась на свидание, Джесси взяла старый роман в мягкой обложке и вышла посидеть на крыльце, чтобы насладиться прохладным ветерком и немного с кем-нибудь поболтать. Вскоре чтение ее захватило, но потом она ощутила неприятный запах и, оторвав глаза от книги, увидела человека-в-форме-груши, который стоял совсем рядом и пялился на нее.
– Чего вы хотите? – резко спросила Джесси, захлопнув книгу.
– Вы не желаете спуститься вниз и осмотреть мое жилище? – спросил высоким плаксивым голосом человек-в-форме-груши.
– Нет, – ответила она и поспешно вернулась в свою квартиру.
Но когда через полчаса Джесси выглянула наружу, он стоял на том же самом месте, сжимая в руках коричневую сумку, и смотрел на ее окно до тех пор, пока не спустились сумерки. Жаль, что Анжелы нет дома. Обычно ее свидания продолжались довольно долго, так что Джесси предстояло пробыть одной еще несколько часов. Подруга вообще могла остаться ночевать у Дона.
Несмотря на жару, Джесси закрыла окна, проверила замок на двери и вернулась в студию, чтобы поработать, надеясь, что рисование поможет ей забыть о человеке-в-форме-груши. Кроме того, подходил к концу срок сдачи заказа.
Почти весь вечер Джесси работала над фоном и деталями платья своей героини. Потом пришла к выводу, что нужно слегка улучшить фигуру героя. Как обычно, это был темноволосый мужественный человек с волевым подбородком, но Джесси решила, что следует четче прорисовать черты лица. Работа отвлекала Джесси до тех пор, пока в замке не послышался щелчок ключа Анжелы.
Девушка убрала краски, привела студию в порядок и решила перед сном выпить чаю. Анжела стояла в гостиной, держа руки за спиной, она была слегка навеселе, на ее губах бродила улыбка.
– Что смешного? – спросила Джесси.
– А ты оказалась ужасно скрытной, – хихикая, сказала подруга. – У тебя появился новый поклонник, но ты мне ничего не рассказала.
– Ты о чем?
– Когда я шла домой, он стоял на крыльце и просил передать тебе маленький подарок. – И она вытащила руку из-за спины. Ладонь была полна толстых оранжевых червяков – кукурузных палочек с сыром.

Всю ночь Джесси мучил бесконечный ужасный кошмар, но, когда наступило утро, она сумела вспомнить лишь его малую часть. Она стояла под лестницей у двери в квартиру человека-в-форме-груши и чего-то ждала, страшного, самого худшего события, которое только можно себе представить. Медленно, медленно дверь начала открываться. На лицо Джесси упал свет, и она, дрожа, проснулась.
Он может быть опасен, решила Джесси на следующее утро, когда пила чай с рисовыми булочками. Возможно, у него были судимости. Или он страдает психическими отклонениями. Нужно побольше о нем узнать – имя, например. Не может же она позвонить в полицию и сказать: «У вас есть что-нибудь на человека-в-форме-груши?»
После того как Анжела ушла на работу, Джесси поставила стул к окну, уселась и принялась ждать. Почту обычно приносили около одиннадцати. Вот почтальон спустился по лестнице, было слышно, как он кладет в ящик письма. Однако у человека-в-форме-груши имелся собственный ящик, расположенный под звонком, и если она не ошиблась, ящик не закрывался. Как только почтальон ушел, девушка поспешно спустилась вниз. Человека-в-форме-груши нигде не было видно. Дверь в его квартиру находилась прямо под крыльцом, дальше виднелись переполненные мусорные баки, до нее долетал их густой и неприятный сладковатый запах. В верхней части двери имелось окошко, заколоченное досками. Джесси ободрала пальцы о кирпич, пока пыталась открыть почтовый ящик. Наконец ее рука коснулась металлической крышки, она откинула ее и вытащила два тонких конверта. Прищурившись на солнце, она прочитала имя. Оба письма были адресованы «Арендатору».
Она запихивала письма обратно в ящик, когда дверь распахнулась. Человек-в-форме-груши стоял на фоне яркого света, льющегося из его квартиры, молча улыбаясь. Его лицо находилось так близко, что она могла бы сосчитать поры на его носу и увидеть, как блестит слюна на нижней губе.
– Я, – начала Джесси испуганно, – я… я случайно получила ваши письма. Наверное, у нас новый почтальон. Я принесла вашу почту.
Человек-в-форме-груши засунул руку в почтовый ящик. На мгновение его рука дотронулась до пальцев Джесси. Кожа была мягкой, влажной и слишком холодной, от его прикосновения вся ее рука тут же покрылась гусиной кожей. Он взял два письма, бросил на них короткий взгляд, после чего небрежно засунул в карман брюк.
– Это ерунда, – пропищал человек-в-форме-груши. – Им не следует разрешать посылать вам мусор. Вы хотите посмотреть мои вещи? У меня есть много интересного.
– Я, – пробормотала Джесси, – э… нет. Нет, я не могу. Прошу меня извинить.
Она быстро повернулась и торопливо поднялась по ступенькам. И все это время девушка ощущала на себе его взгляд.
Остаток этого дня – да и следующий – Джесси посвятила работе, она даже не подходила к окну, опасаясь, что он стоит внизу и смотрит в ее сторону. К четвергу она закончила эскиз. Джесси решила не вызывать курьера, а самой отвезти его в «Пируэтт», пообедать в центре города и немного пройтись по магазинам. Ей не помешает побыть подальше от своей квартиры и человека-в-форме-груши, это успокоит ее нервы. Пожалуй, она вообразила себе много лишнего. В конце концов, он ничего такого не сделал. Просто он очень мерзкий.
Адриан, главный художник «Пируэтт», как и всегда, страшно обрадовался, когда она пришла.
– А вот и моя Джесси! – сказал он, обнимая ее. – Как бы я хотел, чтобы все мои художники были такими, как ты. Всегда сдаешь заказы вовремя, твоя работа превосходна, ты настоящий профессионал. Зайдем в мой кабинет, посмотрим твой эскиз, поговорим о новом заказе и немножко посплетничаем.
Он предупредил секретаршу, чтобы его ни с кем не соединяли, и проводил Джесси по лабиринту крошечных кабинетиков, где обитали редакторы. Сам Адриан занимал огромное угловое помещение с двумя большими окнами, символ его высокого статуса в «Пируэтт паблишинг». Он жестом пригласил Джесси сесть в кресло, налил ей чашку травяного чая, после чего забрал папку с образцами работ, вытащил эскиз и принялся его рассматривать.
Молчание затягивалось.
Адриан принес стул, поставил на него эскиз и отошел на несколько футов, чтобы посмотреть на него издали. Он несколько раз пригладил бородку и склонил голову набок. Наблюдавшая за ним Джесси ощутила укол тревоги. Обычно Адриан сразу же начинал хвалить ее работы. Ей не нравилось, что он так долго молчит.
– Что-то не так? – спросила она, поставив чашку на стол. – Тебе не нравится?
– Ну, – Адриан развел руками, – все выполнено хорошо – тут не может быть ни малейших сомнений. У тебя превосходная техника Отлично выписаны детали.
– Я тщательно изучала костюмы, – раздраженно сказала Джесси. – Все полностью соответствует периоду, ты же сам знаешь.
– Да, конечно. Да и героиня великолепна, как всегда. Я бы и сам с удовольствием взглянул, что прячется у нее под корсажем. Ты совершаешь настоящие чудеса с бюстом, Джесси.
Она поднялась с кресла.
– В чем дело, Адриан? Я уже три года делаю для вас обложки. И ни разу у нас не возникало проблем.
– Верно, – ответил он, покачал головой и улыбнулся. – Ты права. Возможно, ты слишком долго этим занимаешься. Я знаю, так бывает. Они слишком похожи друг на друга, тебе становится скучно рисовать бесконечные объятия; в результате наступает момент, когда хочется немного поэкспериментировать, попытаться сделать что-то новенькое. – Он погрозил ей пальцем. – Однако этого делать не следует. Наши читатели хотят получать прежнее дерьмо с прежними обложками. Я тебя понимаю, но это не годится.
– Но я не ставила никаких экспериментов! – воскликнула Джесси. – Я делала подобные рисунки сотни раз. Что тебя не устраивает?
– Ну, мужчина, естественно, – ответил он и показал на эскиз. – Герой выглядит непривлекательно. Ты сделала это нарочно?
– Что? – Джесси подошла ближе к своей работе. – Он все тот же мужественный подонок, которого я рисовала столько раз.
Адриан нахмурился.
– Неужели ты серьезно? – сказал он. – Посмотри. – И он принялся показывать на детали. – Вот здесь, возле воротника, легкий намек на двойной подбородок, видишь? А теперь взгляни на нижнюю губу! Прекрасная работа но она выглядит… влажной. Герои наших книг насилуют, грабят, соблазняют, угрожают, но не исходят слюной, дорогая. Возможно, все дело в перспективе, но я могу поклясться, – он помолчал, наклонился поближе и покачал головой, – нет, перспектива здесь ни при чем, верхняя часть головы определенно уже, чем нижняя. Придурок! В наших книгах не может быть придурков, Джесси. И у него слишком пухлые щеки. Такое впечатление, что он хранит за ними запасы на зиму. – Художник покачал головой. – Так не пойдет, дорогая. Взгляни, тут нет особых проблем. Остальная часть эскиза в полном порядке. Возьми его домой и внеси необходимые поправки. Ты согласна?
Джесси с ужасом смотрела на картину; казалось, она видит ее в первый раз. Все, что говорил Адриан, полностью соответствовало действительности. Да, отличия были достаточно тонкими; поначалу казалось, что мужчина ничем не отличается от обычных героев издательства «Пируэтт», но что-то в нем было не так, и стоило приглядеться, это становилось очевидно. Каким-то непостижимым образом человек-в-форме-груши пробрался на ее эскиз.
– Я, – начала она, – я… да, ты прав, я все переделаю. Не знаю, как такое могло произойти. Я сменила квартиру, оказалось, что рядом живет совершенно отвратительный тип, которого все называют человеком-в-форме-груши. Он действует мне на нервы. Клянусь, все получилось случайно. Похоже, я слишком много о нем думала, и это оказало влияние на мою работу.
– Понимаю, – кивнул Адриан. – Ну, не вижу никаких проблем, тебе просто нужно исправить нашего героя. Однако у нас мало времени.
– Я сделаю исправления на выходных и вернусь в понедельник, – обещала Джесси.
– Прекрасно! А теперь поговорим о других заказах.
К тому времени, когда Джесси вышла из кабинета, она чувствовала себя значительно лучше.
Потом она зашла выпить в свой любимый бар, встретилась с друзьями и прекрасно пообедала в новом японском ресторане. Когда девушка вернулась домой, уже стемнело. Человека-в-форме-груши нигде не было видно. Держа папку в одной руке, она вытащила ключи и открыла дверь.
Когда Джесси вошла внутрь, то услышала слабый хруст под каблуком. Она раздавила клубок оранжевых червяков на синем ковре.
Это был все тот же бесформенный ужасный сон. Джесси стояла в темноте возле его двери, рядом с мусорными баками, в которых ползали какие-то существа. Она была напугана, боялась постучать или открыть дверь и все же не могла уйти. Наконец дверь распахнулась сама. На пороге стоял он и улыбался, улыбался.
– Хочешь остаться? – спросил он, и последнее слово разнеслось эхом: остаться, остаться, остаться, и он протянул к ней руку, пальцы, когда он коснулся ее щеки, были мягкими и мясистыми, точно червяки.
На следующее утро Джесси явилась в офис учета городской недвижимости. Секретарша сказала, что Эдвард Селби показывает покупателям дома; она не знает, когда он пожалует в офис.
– Ничего страшного, – ответила Джесси. – Я подожду. – Она уселась в кресло и стала листать журналы с фотографиями домов, которых ей никогда не купить.
Селби явился в одиннадцать. Он слегка удивился, увидев девушку, но тут же включил профессиональную улыбку.
– Джесси, как мило! Чем могу помочь?
– Давай поговорим, – сказала она, откладывая журналы.
Они подошли к письменному столу Селби. Он по-прежнему был компаньоном фирмы, сдающей дома в аренду, поэтому делил кабинет с другим агентом, но сейчас она ушла по своим делам, и они остались вдвоем. Селби уселся в кресло и откинулся на спинку. Он был симпатичным мужчиной с курчавыми каштановыми волосами и белыми зубами. Глаза Эдварда внимательно смотрели на Джесси сквозь круглые очки.
– У тебя возникли проблемы? – спросил он.
Джесси подалась вперед.
– Человек-в-форме-груши, – сказала она.
Селби приподнял бровь.
– Понятно. Безобидный чудак.
– Ты уверен?
Он пожал плечами.
– Насколько мне известно, он сих пор никого не убил.
– А что тебе о нем известно? Для начала, как его зовут?
– Хороший вопрос. – Эдвард улыбнулся. – Здесь мы называем его человек-в-форме-груши. Я никогда не слышал, чтобы его звали иначе.
– Проклятье! – взорвалась Джесси. – Неужели ты будешь утверждать, что в его чеках написано: ЧЕЛОВЕК-В-ФОРМЕ-ГРУШИ?
Ее собеседник откашлялся.
– Ну, нет, конечно. На самом деле он не пользуется чеками. Я захожу к нему первого числа каждого месяца, чтобы получить арендную плату, стучусь в дверь, и он платит наличными. Больше того, он всегда рассчитывается купюрами по одному доллару. Я стою, а он отсчитывает деньги мне в руку, доллар за долларом. Должен признаться, Джесси, я никогда не вхожу внутрь квартиры, да и желания у меня не возникает. Там такой странный запах, ты, наверное, знаешь? Но для нас он хороший съемщик. Всегда вовремя платит. Никогда не возражает, когда плата увеличивается. И не пытается всучить нам чеки, по которым банк отказывается платить. – Эдвард снова улыбнулся, показав белые зубы, чтобы подчеркнуть: он шутит.
Однако Джесси не ответила на его улыбку.
– Но он должен был сообщить свое имя, когда снимал квартиру.
– Мне об этом ничего не известно. Я работаю здесь только шесть лет. А он живет в своем подвале значительно дольше.
– Но почему ты не можешь проверить контракт об аренде?
Селби нахмурился.
– Ну, наверное, я могу его отыскать. Но какое тебе дело до его имени? И почему ты так о нем беспокоишься? Что такого сотворил человек-в-форме-груши?
Джесси откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди.
– Он смотрит на меня.
– Ну, ты привлекательная женщина… – осторожно проговорил Селби. – Припоминаю, что я сам приглашал тебя на свидание.
– Но тут все иначе, – возразила она. – Ты нормальный. Все дело в том, как он на меня смотрит.
– Раздевает тебя глазами?
Она смущенно покачала головой.
– Нет, дело в другом Секс не имеет к этому отношения, во всяком случае, в общепринятом смысле слова. Я даже не знаю, как тебе объяснить. Он приглашает меня зайти в свою квартиру. И все время болтается неподалеку от меня.
– Ну, он ведь там живет.
– Он пугает меня. И пробрался в мои эскизы.
На сей раз обе брови Селби поползли вверх.
– В твои эскизы? – Его голос дрогнул.
Джесси все больше приходила в замешательство; разговор шел совсем не так, как она рассчитывала.
– Ладно, я понимаю, что мои доводы не производят впечатления, но он вызывает ощущение гадливости. У него всегда влажные губы. И то, как он улыбается. Его глаза. Визгливый голос. И этот запах. Господи, ты ведь берешь с него плату, ты должен знать!
Эдвард беспомощно развел руками.
– Человек не нарушает никаких законов, если от него пахнет. Он не нарушает условий аренды.
– Вчера вечером он проник в коридор и оставил на полу горсть «Чиз Дуддлс» – я на них наступила.
– «Чиз Дуддлс»? – сказал Селби. В его голосе появились скептические нотки. – Господи, только не «Чиз Дуддлс»! Какой чудовищный поступок! Надеюсь, ты обратилась в полицию?
– Это не смешно. Что он делал в коридоре?
– Он там живет.
– Он живет в подвале. У него отдельный вход, ему нет необходимости появляться рядом с нашими дверьми. Никто, кроме шести съемщиков, не должен иметь ключа от внешней двери.
– Насколько мне известно, ты совершенно права. – Селби вытащил из стола блокнот. – Вот это уже кое-что. Я велю сменить замок на двери. И человек-в-форме-груши не получит ключа. Тебе станет легче?
– Немного, – слегка успокоившись, ответила девушка.
– Но я не могу обещать, что он не сумеет войти, – предупредил Селби. – Ты же знаешь, как это бывает. Если бы я получал пять центов с каждого съемщика, когда они не закрывают за собой дверь…
– Не беспокойся, я сама об этом позабочусь. А как насчет его имени? Ты проверишь договор?
– Но это нарушение конфиденциальности. – Он вздохнул. – И все же я готов пойти тебе навстречу. С тебя причитается. – Он встал и подошел к черному шкафчику, где помещалась картотека, вытащил ящик, немного порылся в нем и вернулся к столу с папкой, в которой быстро пролистал листочки.
– Ну? – нетерпеливо спросила Джесси.
– Хм-м-м… Вот твой договор. А вот и остальные. – Он вернулся к началу и стал проверять договоры один за другим. – Уинбрайт, Пибоди, Пьюметти, Харрис, Джеффрис. – Он закрыл папку и пожал плечами. – Договора нет. Ну, это убогое подвальное помещение, и он живет там с незапамятных времен. Либо мы потеряли договор, либо его никогда не было. Такие случаи известны. Всякий раз съемщик продлевает аренду на месяц…
– Замечательно! – вздохнула Джесси. – И что ты намерен предпринять?
– Сменю замок. Я не собираюсь выселять человека за то, что он предложил тебе «Чиз Дуддлс».
Человек-в-форме-груши со своей потрепанной сумкой стоял на крыльце, когда Джесси вернулась домой. Он улыбнулся, когда увидел приближавшуюся девушку.
«Пусть он до меня дотронется, – подумала Джесси, – пусть он дотронется, когда я прохожу мимо, и я посажу его за решетку за нападение – они глазом моргнуть не успеет».
Однако человек-в-форме-груши не предпринял никаких попыток ее схватить.
– Я хочу кое-что показать тебе внизу, – сказал он, когда Джесси поднималась по ступенькам. Ей пришлось пройти всего в футе от него; сегодня запах был особенно сильным: прогорклые дрожжи и гниющие овощи. – Хочешь взглянуть на мои вещи?
Джесси молча отперла дверь, вошла внутрь и захлопнула ее за собой.
«Я не стану о нем думать», – сказала она себе, когда устроилась на кухне, чтобы выпить чашку чая. Нужно работать. В конце концов, она обещала Адриану переделать эскиз к понедельнику.
Джесси вошла в студию, отодвинула занавески, твердо решив стереть с картины все следы человека-в-форме-груши. Она закрасила двойной подбородок, подправила челюсть. Переписала влажные губы, сделала волосы более темными и густыми. Представим, что их растрепал ветер, – тогда голова не будет казаться заостренной. Она сделала герою ярко выраженные скулы – теперь лицо стало худощавым. Художница даже изменила цвет глаз. Зачем герою такие слабые бледные глаза? И она сделала их яркими, зелеными и полными жизни.
Когда она закончила, наступила полночь, и Джесси поняла, что устала. Но когда она отступила от мольберта, то осталась удовлетворена своей работой. Мужчина превратился в настоящего героя «Пируэтт»: распутный мошенник и скандалист с меланхоличной и поэтичной душой. И он не имел ничего общего с грушей. Адриан будет в восторге.
Ей нравилась такая усталость. Джесси отправилась спать, довольная собой. Быть может, Селби прав; она напридумывала себе всяких глупостей, позволила человеку-в-форме-груши напугать себя. Но любимая работа, упорный труд станут прекрасным средством от невнятных страхов. Она не сомневалась, что будет спать крепко и ее не посетят кошмары.
Джесси ошиблась – сон не принес ей облегчения. Она вновь, дрожа, стояла на ступеньках крыльца. Здесь было темно и грязно. Сильный запах гниения от мусорных баков сводил с ума, ей казалось, что она слышит, как в них кто-то шевелится. Дверь начала открываться. Человек-в-форме-груши улыбнулся ей и коснулся холодными мягкими пальцами, похожими на сгусток червей. Он взял ее за руку и увлек за собой внутрь, внутрь, внутрь, внутрь…
В десять часов утра в дверь ее комнаты постучала Анжела.
– Поздний воскресный завтрак, – позвала она. – Дон сделал вафли. С шоколадной стружкой и свежей клубникой. Есть омлет с беконом. И кофе. Апельсиновый сок. Хочешь?
Джесси села на постели.
– Дон? Он здесь?
– Он остался ночевать.
Девушка встала и, прыгая на одной ноге, принялась натягивать заляпанные краской джинсы.
– Кто же откажется от завтраков Дона? Я даже не слышала, как вы вернулись.
– Я заглянула к тебе в студию, но ты с таким увлечением рисовала, что не обратила на меня внимания. У тебя был такой сосредоточенный вид, ну, ты знаешь – когда язык слегка торчит из уголка рта. И я решила, что нельзя отвлекать художника от работы. – Она захихикала. – Только не понимаю, как ты умудрилась не услышать скрип пружин.
Завтрак прошел с оглушительным успехом. Иногда Джесси не понимала, что Анжела находит в Дональде, но блюда, которые он готовил, компенсировали многие его недостатки.
Анжела и Дональд допивали кофе, а Джесси – чай, когда из коридора послышался шум. Анжела пошла проверить.
– Там какой-то тип меняет замок, – сообщила она, вернувшись. – Интересно, что это значит?
– Будь я проклята, – пробормотала Джесси. – В воскресенье! Вот уж не ожидала, что Селби отреагирует так быстро.
Анжела с любопытством посмотрела на нее.
– А что случилось?
И Джесси рассказала ей о встрече с Эдвардом Селби и своих столкновениях с человеком-в-форме-груши. Пару раз Анжела принималась хихикать, а Дональд сидел с мудрым лицом опытного психиатра.
– Ответь мне, Джесси, – осведомился он, когда она закончила, – тебе не кажется, что твоя реакция не совсем адекватна?
– Нет.
– Ты отгораживаешься от всего мира, – продолжал Дональд. – Постарайся взглянуть на свои действия со стороны. Что этот человек тебе сделал?
– Ничего, и я намерена сохранить такое положение, – резко ответила Джесси. – Кроме того, я не интересовалась твоим мнением.
– А тебе и не следовало интересоваться, – заявил Дональд. – Мы ведь друзья, не так ли? И мне не нравится, что ты так переживаешь из-за ерунды. У меня создается впечатление, что у тебя появилась фобия на безобидного соседа.
Подруга захихикала:
– Он в тебя влюбился, вот и все. Ты настоящая сердцеедка.
– Тебе бы не было смешно, если бы он оставил «Чиз Дуддлс» для тебя, – сердито сказала Джесси. – Тут что-то… не так. Я чувствую.
Дональд пожал плечами.
– Что-то не так? Совершенно верно. Этот человек не умеет нормально общаться. Он некрасив, плохо одевается, не имеет представления о нормах гигиены, у него странные пристрастия в еде, и он явно плохо понимает других людей. Почти наверняка он очень одинок и подвержен неврозам. Но из этого еще не следует, что он убийца или насильник, не так ли? Почему ты одержима им?
– Вовсе нет.
– Но это не вызывает ни малейшего сомнения, – настаивал на своем Дональд.
– Она влюбилась, – вмешалась Анжела.
Джесси встала.
– Я вовсе им не одержима! И нам пора заканчивать эту дискуссию…
Ночью, во сне, Джесси в первый раз попала в его квартиру. Он увлек ее за собой, и девушка не нашла в себе сил противиться. Внутри было слишком светло, тепло и влажно, ей вдруг показалось, что она находится в пасти огромного зверя, стены были оранжевыми и чешуйчатыми, со всех сторон струился диковинный сладкий запах, повсюду валялись пустые пластиковые бутылки из-под кока-колы и стояли миски, наполовину заполненные «Чиз Дуддлс», а человек-в-форме-груши сказал:
– Ты можешь посмотреть на мои вещи, ты можешь взять мои вещи.
И он начал раздеваться, расстегнул пуговицы рубашки с коротким рукавом, стянул ее через голову, обнажив мертвенно-бледную безволосую дряблую грудь, испачканную синей пастой из текущих ручек. Человек-в-форме-груши улыбался, расстегивая тонкий ремень, а потом молнию своих коричневых брюк, и Джесси с криком проснулась.
В понедельник утром Джесси упаковала эскиз, позвонила в службу доставки и отправила его в «Пируэтт». Сегодня у нее не было настроения ехать в центр. Адриан обожает поболтать, а она никого не хотела видеть. Подруга продолжала подкалывать ее по поводу мерзкого соседа, и настроение у Джесси испортилось окончательно. Ей необходимо доказать, что он опасен. Она должна узнать его имя, выяснить, что он скрывает.
Конечно, можно нанять детектива, вот только стоить это будет очень дорого. Нет, она сумеет кое-что предпринять сама. Можно попытаться еще раз заглянуть в его почтовый ящик. Пожалуй, лучше подождать, когда принесут счета за газ и электричество. В его квартире постоянно горит свет, электрическая компания должна знать его имя. Проблема заключалась в том, что счета придут только через две недели.
Вдруг Джесси заметила, что окна в гостиной широко распахнуты, даже занавеска сдвинута в сторону. Наверное, перед уходом на работу это сделала Анжела. Поколебавшись, Джесси подошла к окну. Она закрыла его и заперла на задвижку, затем сделала то же самое со следующим. Она сразу почувствовала себя в безопасности. Я не буду выглядывать наружу, сказала себе Джесси. Так будет лучше. И не удержалась. Человек-в-форме-груши стоял на тротуаре и смотрел вверх.
– Ты можешь посмотреть на мои вещи, – произнес он своим высоким визгливым голосом. – Как только я тебя увидел, то сразу понял, что ты захочешь на них посмотреть. Тебе они понравятся. Мы сможем поесть. – Он засунул руку в разбухший карман брюк, вытащил оранжевого червяка и протянул его Джесси. Его рот продолжал беззвучно шевелиться.
– Уходи отсюда, или я позвоню в полицию! – крикнула Джесси.
– У меня для тебя кое-что есть. Зайди в мой дом, и ты сможешь это получить. Оно в моем кармане. Я тебе отдам.
– Нет, у тебя ничего не выйдет. Уходи прочь, я тебя предупреждаю. Оставь меня в покое! – Она отступила назад и задернула шторы.
В комнате сразу же стало темно, но теперь человек-в-форме-груши не мог на нее смотреть. Джесси включила свет, взяла книгу и попыталась читать. Вскоре она обнаружила, что быстро переворачивает страницы, но не имеет ни малейшего представления о прочитанном. Захлопнув книгу, девушка решительно направилась на кухню, сделала себе огромный сэндвич с салатом из тунца. Ей захотелось еще чего-нибудь добавить, но она не могла решить, что именно. Тогда она взяла маринованный огурчик, разрезала его на четвертинки, аккуратно разложила на тарелке и нашла на полке картофельные чипсы. Налила себе большой стакан молока и принялась за еду.
Она попробовала сэндвич, состроила гримасу и отложила его в сторону. У него был какой-то странный вкус, неужели майонез испортился? Огурец показался ей кислым, чипсы сырыми и слишком солеными. Да и вообще, она хотела не чипсов, а чего-то другого. Немного маленьких оранжевых сырных завитков. Джесси вдруг с неожиданной четкостью представила их себе, ощутила вкус. Рот наполнился слюной.
Потом она поняла, о чем думает, и к горлу подкатила тошнота. Ей необходимо выбраться отсюда, сходить в кино, забыть о человеке-в-форме-груши хотя бы на несколько часов. Быть может, зайти в бар для одиночек, найти кого-нибудь и переспать с ним. У него дома. Подальше отсюда. Подальше от человека-в-форме-груши. В этом ее спасение. Ночь, проведенная вне ее квартиры, должна помочь.
Девушка подошла к окну, отодвинула штору и выглянула наружу.
Человек-в-форме-груши улыбнулся и переступил с ноги на ногу. Он все еще держал в руках свою бесформенную сумку. Его карманы выпячивались наружу. Нет, Джесси не позволит человеку-в-форме-груши превратить ее в затворницу.
Засунув на всякий случай маленький нож для бифштексов в сумочку, девушка решительно вышла из дома.
– Ты хочешь посмотреть, что лежит у меня в сумке? – спросил сосед, когда она спускалась по лестнице.
Если сделать вид, что она его не замечает, возможно, человек-в-форме-груши оставит ее в покое. Спустившись по лестнице, Джесси быстро зашагала по улице. Сосед последовал за ней.
– Они вокруг нас, – шептал он, слегка задыхаясь. – Да. Они рядом. Они смеются надо мной. Они не понимают, но хотят мои вещи. Я могу предъявить тебе доказательства. Они в моем доме. Я хочу, чтобы ты пришла и посмотрела.
Джесси продолжала идти вперед, не поворачивая головы. Он проводил ее до автобусной остановки.
Фильм оказался отвратительным. Поскольку Джесси пропустила ленч, ей ужасно хотелось есть. Она купила кока-колу и упаковку воздушной кукурузы. В напитке было слишком много льда, но Джесси он понравился. А вот воздушную кукурузу она есть не смогла. У масла был какой-то прогорклый вкус, напомнивший ей о человеке-в-форме-груши. Она отправила в рот пару зернышек, и ее тут же затошнило.
Но потом все стало исправляться. Его звали Джек – так он сказал. Он работал звукооператором на телевидении, и у него было интересное лицо: спокойная улыбка, уши Кларка Гейбла, симпатичные серые глаза с милыми морщинками в уголках. Он угостил Джесси бокалом вина и коснулся ее руки; движение, показалось немного неловким, словно он смущался, но ей понравилось. Они выпили еще пару бокалов, а потом он предложил угостить ее обедом у себя дома. У него кое-что припасено в холодильнике; он обещал сделать гигантские сэндвичи и показать ей стереосистему, которую сделал сам. Джесси такой поворот событий вполне устроил.
Квартира Джека находилась в центральной части города, на двадцать третьем этаже, откуда открывался превосходный вид на белые паруса яхт, покачивавшихся на горизонте. Джек поставил новый альбом Линды Ронстадт и занялся сэндвичами. Джесси наблюдала за яхтами. Она начала успокаиваться.
– У меня есть пиво и чай со льдом! – крикнул Джек из кухни. – Что ты предпочитаешь?
– Кока-колу, – рассеянно ответила Джесси.
– Кока-колы нет! Пиво или чай со льдом!
– Ладно, – огорченно отозвалась Джесси, – пусть будет чай.
– Договорились. Ржаной хлеб или пшеничный?
– Мне все равно, – ответила она.
Яхты двигались с удивительной грациозностью. Она бы с удовольствием их нарисовала. Как и Джека. Наверное, у него чудесное тело.
– А вот и я, – сказал он, появляясь на пороге комнаты с подносом в руках. – Надеюсь, ты проголодалась.
– Ужасно, – ответила Джесси, отворачиваясь от окна.
Она подошла к сервированному столу и застыла.
– Что случилось? – спросил Джек.
Он держал в руках белую керамическую тарелку. В самом центре располагался роскошный сэндвич с ветчиной и салатом, щедро политый горчицей. А рядом, занимая оставшуюся часть тарелки, лежала горка оранжевых сырных палочек. Казалось, они шевелятся, подползая к сэндвичу и к ней.
– Джесси?
Она выкрикнула что-то неразборчивое и резко оттолкнула тарелку в сторону. Джек не удержал ее в руках; ветчина, хлеб, салат и сырные палочки «Чиз Дуддлс» разлетелись по полу. Джесси развернулась и выбежала из квартиры.
Джесси провела одинокую ночь в отеле и даже здесь, в нескольких милях от своей квартиры, не смогла избавиться от кошмарного сна. Она стояла на крыльце и со страхом ждала. Дверь открылась, и сосед втащил ее внутрь, она оказалась в оранжевом теплом воздухе, подобном зловонному дыханию, а человек-в-форме-груши улыбался и бормотал:
– Ты можешь посмотреть мои вещи… ты можешь взять мои вещи.
После чего он начинал раздеваться, снимал рубашку, открывая белую рыхлую грудь с синей отметиной, а потом расстегивал ремень, и его брюки сползали на пол, образуя маленькую горку у его ног, а содержимое карманов разлеталось по полу. Джесси видела, что этот человек и в самом деле имеет форму груши, и дело вовсе не в одежде. Наконец последними падали полосатые трусы, и Джесси не могла отвести взгляд в сторону, там также не было волос, а он оказался маленьким, похожим на желтоватого червяка вроде сырной палочки, и слегка двигался, а человек-в-форме-груши говорил:
– Я хочу твои вещи сейчас, дай их мне, дай мне посмотреть на твои вещи.
И почему-то она не могла бежать, ее ноги словно приросли к полу, а вот руки – нет, и Джесси начала раздеваться.
Ее разбудил детектив отеля, он громко стучал в дверь, чтобы узнать, почему она кричит.
Она постаралась вернуться домой в такое время, когда сосед отправлялся к Сантино. В квартире было пусто. Анжела ушла на работу, вновь оставив окна гостиной открытыми. Джесси закрыла их и задвинула шторы. Если повезет, человек-в-форме-груши не узнает, что она вернулась домой.
День выдался удушающе жарким. Похоже, дальше будет только хуже. Джесси вспотела и чувствовала себя грязной. Она разделась. Бросила одежду в плетеную корзину для белья и приняла холодный душ. Ледяная вода обжигала кожу, но это была приятная, очищающая боль, и девушка ощутила прилив энергии. Она вытерла волосы, завернулась в пушистое голубое полотенце и босиком прошлепала в спальню, оставляя на деревянном полу влажные следы.
Джесси уже решила, как проведет день. Оденется, немного поработает в студии, а потом почитает или посмотрит по телевизору сериал. Она не станет выходить на улицу; даже в окошко выглядывать не будет. Если человек-в-форме-груши вновь встанет на стражу, ему предстоит долгий и скучный день.
Девушка разложила шорты и белый лифчик на постели, бросила влажное полотенце на спинку кровати и подошла к шкафу, чтобы взять чистые трусики. Из розового кружева выпала оранжевая сырная палочка.
Джесси отпрянула назад, дрожа от отвращения. Палочка находилась внутри, с ужасом подумала она, она была внутри трусиков. Девушка смяла их в кулаке и с отвращением отбросила в сторону. Затем схватила другие, встряхнула, и наружу вывалилась еще одна сырная палочка. А потом еще одна. И еще. Она истерически закричала, но продолжала вытаскивать трусики. Отвратительная шутка! Наверное, это сделала Анжела или ей помогал Дональд. Они вместе это придумали. Человек-в-форме-груши вызывал у них смех, поэтому они решили ее напугать.
Однако Джесси понимала, что подруга не могла так поступить.
Джесси разрыдалась. Побросав трусики на пол, она выбежала из спальни, давя «Чиз Дуддлс» на ковре.
Оказавшись в гостиной, девушка не знала, куда ей деваться. Она не могла вернуться в спальню, во всяком случае, не сейчас, пока не пришла Анжела, и не хотела подходить к окну, хотя шторы и были задернуты. Он был там, Джесси это чувствовала. Девушка вдруг вспомнила, что стоит голая посреди гостиной, и прикрылась руками. Она отошла от окон и неуверенно направилась в свою студию.
К большому прямоугольному пакету была приколота записка от Анжелы:
«Джесс, пакет доставили вчера вечером».
Она, как и всегда, подписалась большой буквой А. Джесси с недоумением посмотрела на посылку. Она была из «Пируэтт». Эскиз, который она так торопилась переделать. Адриан прислал его обратно. Почему?
Она не хотела знать. Она должна знать.
Джесси нетерпеливо сорвала коричневую оберточную бумагу и посмотрела на эскиз. Адриан написал на обороте несколько слов; она узнала его почерк.
«Не смешно, подруга. Забудем об этом».
– Нет, – простонала Джесси, отступая на несколько шагов.
Она смотрела на картину. Знакомый фон, тесные объятия, тщательно прописанные костюмы – но нет, она этого не делала, это не ее работа! Женщина нарисована ее рукой – стройная фигура, светлые длинные волосы и зеленые глаза, полные страсти, она влюблена в него, в него, влажные губы и белая кожа, на его кружевной рубашке чернильное пятно, а на бархатном камзоле следы перхоти. Заостренная голова, жирные волосы, пальцы, которые он запустил в ее локоны, пожелтели, он прижимает ее к себе и улыбается. Рот девушки приоткрыт, нет, это она, Джесси, и он…
– Нет, – повторила она.
Она сделала еще один шаг назад, зацепилась за мольберт и упала. Джесси так и осталась лежать на полу, сжавшись в комок. Здесь ее и нашла вернувшаяся через несколько часов Анжела.
Анжела устроила ее на диване и положила холодный компресс на лоб. Дональд стоял на пороге между гостиной и студией, хмуро переводя взгляд с Джесси на эскиз. Анжела говорила успокаивающие слова и держала ее за руку. Потом она принесла чашку чая.
Постепенно истерика прошла. Наконец, когда девушка вытерла слезы, Дон сказал:
– Твоя одержимость зашла слишком далеко.
– Не надо, Дон, – Анжела умоляюще посмотрела на него, – она ужасно напугана.
– Я и сам вижу, – не унимался Дональд. – Вот почему необходимо что-то предпринять. Она сама это делает с собой, дорогая.
Джесси застыла с чашкой горячего чая в руке.
– Я сама это с собой делаю? – не веря своим ушам, спросила она.
– Безусловно, – заявил Дональд.
Его самодовольный вид неожиданно вызвал у девушки ярость.
– Ты глупый невежественный сукин сын! – закричала она. – Я это делаю с собой, я это делаю, да как ты смеешь такое говорить! – И она швырнула чашку с горячим чаем, целясь в его наглую рожу.
Мужчина уклонился; чашка разбилась, и чай оставил темные разводы на белой стене.
– Продолжай, выплесни весь свой гнев, – сказал он. – Я знаю, ты расстроена. Когда успокоишься, мы обсудим происходящее. Быть может, сумеем добраться до причины твоих проблем.
Подруга взяла ее за руку, но Джесси вырвалась и сжала руки в кулаки.
– Сходи в мою спальню, придурок, зайди туда, посмотри по сторонам, а потом вернись сюда и расскажи, что ты там видел.
– Если хочешь, – пожав плечами, ответил Дональд и скрылся за дверью. Вскоре он вернулся. – Ну вот, я сделал, как ты хотела.
– Ну? – нетерпеливо спросила девушка.
Дональд вновь пожал плечами.
– Там беспорядок. На полу валяются трусики и полно раздавленных сырных палочек. И что, по-твоему, это значит?
– Он забрался ко мне!
– Человек-в-форме-груши? – вежливо осведомился Дональд.
– Конечно! Он прокрался сюда, пока нас не было дома, залез в мою комнату, трогал мои вещи, а потом засунул «Чиз Дуддлс» в мое нижнее белье. Он был здесь!
Дон посмотрел на нее с выражением сочувственного и мудрого терпения.
– Джесси, дорогая, подумай о том, что сейчас нам сказала.
– Тут не о чем думать!
– Конечно, есть. Давай сделаем это вместе. Ты считаешь, что человек-в-форме-груши был здесь?
– Да.
– Зачем?
– Чтобы сделать то, что он сделал. Это отвратительно. Он отвратителен.
– Но как он сюда попал? Ты помнишь, что у нас сменили замки? И у него никогда не было ключа от нашей квартиры. Мы не видим ни малейших следов взлома.
Что тут можно было возразить?
– Анжела оставила окна гостиной открытыми.
– Да, я не закрыла окна, – призналась подруга. – О Джесси, милая, извини. Было так жарко. Я хотела проветрить и не предполагала…
– Окна находятся слишком высоко, до них не достать с тротуара, – вмешался Дональд. – Ему потребовалась бы лестница. К тому же они выходят на улицу, где всегда есть люди. А потом ему нужно было выбраться из квартиры, тем же путем. И он не выглядит атлетом.
– Он это сделал, – не сдавалась Джесси. – Он здесь был.
– Ты когда-нибудь приглашала в гости человека-в-форме-груши?
– Конечно, нет! К чему ты клонишь?
– Ни к чему, Джесс. Подумай сама. Он залез в окно с пакетом сырных палочек, чтобы засунуть их в шкаф с твоими вещами. Отлично. А как он узнал, какая из комнат твоя?
Девушка сдвинула брови.
– Он… я не знаю… наверное, осмотрел все.
– И что он мог найти? Здесь три спальни, одна студия, и в двух спальнях полно женской одежды. Как он выбрал твою?
– Возможно, он проделал это в обеих спальнях.
– Анжела, пожалуйста, осмотри свою комнату, – попросил Дональд.
Она недоуменно пожала плечами.
– Ладно.
Джесси и Дональд молча смотрели друг на друга, пока она не вернулась.
– Там порядок, – сообщила девушка.
– Понятия не имею, как он определил, что это моя комната, – Джесси устало вздохнула. – Но он ее нашел. Как еще можно объяснить то, что произошло? Или ты полагаешь, что я сделала это сама?
– Я не знаю, – спокойно ответил Дон и посмотрел поверх ее плеча в сторону студии. – Однако возникают и другие вопросы. Этот эскиз к обложке… Над ним работал хороший художник. Почти такой же хороший, как ты. И он должен был внести исправления после того, как ты его закончила, но до того, как отправила в «Пируэтт».
Джесси изо всех сил старалась не думать об эскизе. Она открыла рот, чтобы возразить Дону, но ничего не смогла придумать и закрыла рот, по ее щекам побежали слезы. Друзья внимательно смотрели на нее.
– Что же мне делать? Господи, что мне делать?
Бог ничего не ответил; за него это сделал будущий психиатр.
– Есть только один выход, – бодрым тоном сообщил он, – Посмотри в лицо своим страхам. Ты должна изгнать их. Спустись вниз и поговори с этим человеком, постарайся получше его узнать. Возможно, ты его пожалеешь, иди начнешь презирать, или он тебе просто не понравится, но твой страх пройдет. И ты поймешь, что он всего лишь человеческое существо – и весьма жалкое.
– Ты уверен, Дон? – спросила Анжела.
– Абсолютно; Встреться с ним лицом к лицу, Джесси. Иначе ты не сможешь от него освободиться. Спустись в подвал, зайди в гости к человеку-в-форме-груши.
– Ты не должна бояться. – Анжела пристально смотрела на нее.
– Тебе легко говорить.
– Послушай, Джесс, как только ты войдешь к нему, мы с Доном выйдем из дома и сядем на крыльце. Мы будем рядом. Тебе будет достаточно негромко вскрикнуть, и мы моментально ворвемся к нему. Поэтому ты не останешься с ним наедине в полном смысле слова. У тебя ведь есть в сумочке нож?
Девушка кивнула.
– Ну, помнишь, как какой-то грабитель хотел отнять у тебя сумку? Ты классно ему врезала. И если человек-в-форме-груши попытается что-нибудь сделать, ты успеешь отреагировать. Ударь его ножом. И убегай. Позови нас на помощь.
– Наверное, ты права, – со вздохом согласилась Джесси.
Да, она не должна поддаваться страху, ей не о чем тревожиться, нечего бояться, человек-в-форме-груши ничего не сможет ей сделать. Ну что в нем такого ужасного? Ничего. Ничего!
Анжела похлопала ее по плечу, Джесси глубоко вздохнула, взялась за ручку двери и вышла из дома. Ее окутал влажный жаркий вечерний воздух. Все под контролем.
Так почему же ей так страшно?
Приближались сумерки, но под лестницей было уже темно. Джесси споткнулась, и ее нога задела о край металлического бака для мусора. Сколько мух, червей и других насекомых живут и размножаются здесь, в темноте, куда никогда не добираются лучи солнца… Нет, я не должна об этом думать, тут всего лишь мусор, гниющий в теплой влажной темноте.
Девушка остановилась перед дверью, подняла руку, чтобы постучать, но ею вновь овладел страх. Мне нечего бояться, сказала себе Джесси. Она стояла перед дверью с поднятой рукой, дыхание обжигало горло. Ей вдруг стало ужасно жарко – хотя бы глоток свежего воздуха!
Скорее выбирайся отсюда, если дорожишь своей жизнью!
Тонкая вертикальная полоска желтого света разрезала темноту. Нет, пожалуйста, нет.
Дверь открывалась.
Почему так медленно – как в ее снах? Почему она вообще открывается?
Дверь наконец распахнулась, и Джесси пришлось прищуриться. Изнутри лился ослепительно яркий свет.
На пороге стоял человек-в-форме-груши и улыбался ей.
– Я, – начала Джесси, – я… я…
– А вот и она, – произнес человек-в-форме-груши своим пронзительным голосом.
– Чего ты от меня хочешь? – выпалила девушка.
– Я знал, что она придет, – сказал он так, словно Джесси здесь не было. – Я знал, что она придет за моими вещами.
– Нет!
Ей так хотелось убежать, но ноги перестали повиноваться.
– Можешь зайти, – сказал человек-в-форме-груши.
Он поднял руку и протянул ее к лицу Джесси. Пять толстых белых червей, извиваясь, проползли по щеке. От пальцев-червей пахло сырными палочками. Его мизинец коснулся уха девушки и попытался заползти внутрь. Она увидела, что вторая рука пришла в движение только после того, как он схватил ее за предплечье и потянул к себе. Джесси взвизгнула.
– Зайди и взгляни на мои вещи. Ты должна. Ты знаешь, что должна.
Каким-то непостижимым образом она оказалась внутри, и дверь захлопнулась у нее за спиной – теперь девушка находилась наедине с человеком-в-форме-груши.
Джесси попыталась взять себя в руки. Мне нечего бояться, повторила она свое заклинание.
«Нечего бояться… нечего бояться… что он может мне сделать… что он может сделать?»
Отвратительный сладковатый запах ударил Джесси в ноздри. Четыре голые электрические лампочки свисали прямо с низкого потолка. У противоположной стены стоял карточный столик на трех ножках, роль четвертой выполнял сломанный телевизор, из разбитого экрана торчали провода. На столике стояла большая миска с сырными палочками. Джесси отвернулась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Она попыталась отступить на шаг, но задела ногой за пластиковую бутылку от кока-колы и едва не упала, но человек-в-форме-груши подхватил ее своей мягкой влажной рукой и помог удержаться на ногах.
Джесси поспешно высвободилась. Ее правая рука нырнула в сумочку и ухватилась за рукоять ножа. Девушка сразу же почувствовала себя лучше, сильнее. За заколоченным окном разговаривали Дональд и Анжела, звук их голосов успокоил ее. Джесси попыталась собрать все свое мужество.
– Как ты можешь жить в таких условиях? – спросила она. – Быть может, тебе нужна помощь, чтобы навести в комнате порядок? Ты болен? – Она с большим трудом заставляла себя произнести эти слова.
– Болен, – повторил человек-в-форме-груши. – Тебе сказали, что я болен? Тебя обманули. Обо мне все время лгут. Кто-то должен заставить их остановиться.
Если бы он только перестал улыбаться! У него такие мокрые губы. И он все время улыбается.
– Я знал, что ты придешь. Вот. Это для тебя. – Он вытащил из кармана сырную палочку и протянул ее Джесси.
– Нет. – Девушка покачала головой. – Я не голодна. – И тут Джесси поняла, что говорит неправду. Ей безумно захотелось есть. Она обнаружила, что не может отвести глаз от толстой сырной палочки у него в руке. – Нет, – повторила она, но теперь ее голос прозвучал едва слышно.
Ее рот открылся, словно сам собой. Она ощутила вкус сырной палочки на языке, острый вкус сыра и сладость. Палочка захрустела у нее на зубах. Джесси проглотила угощение и слизнула оранжевые комочки с нижней губы. Ей хотелось еще.
– Я знал, что это ты, – продолжал человек-в-форме-груши. – Теперь твои вещи станут моими.
Джесси смотрела на него. Все происходило как в ее ночном кошмаре. Человек-в-форме-груши поднял руку и принялся расстегивать маленькие пластмассовые пуговицы своей рубашки, а затем сбросил ее. Под рубашкой оказалась желтая майка с огромными темными пятнами под мышками. Он снял майку, бросил на пол и приблизился к Джесси. Тяжелая белая грудь медленно колыхалась совсем рядом, справа виднелся синий след пасты. Темный маленький язык-выскользнул, из губ. Толстые белые пальцы расстегивали ремешок брюк, как отряд танцующих слизней.
– Это для тебя, – сказал он.
Костяшки пальцев Джесси, сжимавшие рукоять ножа, побелели.
– Прекрати, – хрипло выдохнула она.
Брюки упали на пол.
Это невозможно выдержать! Все, хватит. Хватит. Она вытащила нож из сумки и подняла его над головой.
– Прекрати!
– Ага! – сказал человек-в-форме-груши. – Вот оно!
Девушка ударила его ножом. Клинок вошел в его тело по рукоять, погрузившись в мягкую жирную белую плоть. Джесси повела его вниз, оставляя огромную рану. Человек-в-форме-груши продолжал улыбаться. Ни капли крови, бледное мертвое мясо.
Он подошел еще ближе, и Джесси вновь замахнулась. На сей раз он поднял руку и отвел клинок в сторону. Нож воткнулся ему в шею. Его мертвые белые руки тянулись к ней. Джесси толкнула его в грудь, и одна ее ладонь погрузилась в его тело, словно оно было сделано из мокрого гнилого хлеба.
– Ах, – сказал он, – ах-ах-ах.
Джесси открыла рот, чтобы закричать, и человек-в-форме-груши прижал свои мокрые толстые губы к ее губам и проглотил ее крик. Его бледные глаза пили Джесси. Она ощутила, как его язык метнулся вперед, круглый и маслянистый, – и вот он уже погружается в нее.
Она тонула в море мягкой влажной плоти.
Джесси пришла в себя, услышав, как закрывается дверь. Негромкий щелчок, язычок замка скользнул на место, но этого оказалось достаточно. Девушка открыла глаза и с трудом села. Снаружи доносился смех. Они смеялись над ней. Смех был едва слышным, далеким, но она знала, что смеются над ней.
Ее рука коснулась бедра. Джесси пошевелила пальцами, и они задвигались, точно пять толстых червей. Под ногтями застряло что-то мягкое и желтое. Она закрыла глаза и провела рукой по своему телу, ощутив его изгибы и толщину. Стоило нажать посильнее, и мягкая плоть послушно поддавалась.
Девушка неловко поднялась на ноги. На полу валялась разбросанная одежда. Она подняла ее и медленно оделась. Ее сумка лежала у двери; она взяла ее, засунула под мышку, да, сумка ей пригодится. Джесси толкнула дверь и вышла на улицу. Уже стемнело. Она услышала голоса.
– … были совершенно правы, – говорила женщина, – я не могу поверить, что была такой глупой. В нем нет ничего зловещего, действительно, он просто жалок. Дональд, прямо не знаю, как тебя благодарить.
Джесси вышла из-за крыльца и остановилась. Как ужасно болят ступни!
Анжела, Дональд и стройная хорошенькая женщина в голубых джинсах и рубашке смотрели на нее.
– Вернись, – сказала она, и ее голос прозвучал визгливо. – Отдай их мне. Ты взяла их, ты взяла мои вещи. Ты должна вернуть их.
Женщина рассмеялась, и ее смех был подобен стуку кубиков льда в бокале с кока-колой.
– Ты уже более чем достаточно приставал к Джесси, – сказал Дональд.
– У нее мои вещи.
– Я видел, как она выходила из твоей квартиры, и у нее не было твоих вещей.
– Она взяла все мои вещи.
Дональд нахмурился. Женщина со светлыми волосами и зелеными глазами вновь рассмеялась и положила руку ему на плечо.
– Не бери в голову, Дон. Он не в себе.
Они все против нее, Джесси понимала это, глядя на их лица, и прижала сумку к груди. Она хотела есть. У него осталось полпачки «Чиз Дуддлс», вспомнила она. Внизу. Под крыльцом.
Человек-в-форме-груши открыл дверь и вошел, чтобы остаться. Здесь пахло, как дома. Он сел, положил сумку на колени и принялся за еду. Он засовывал сырные палочки в рот целыми пригоршнями, запивая большими глотками теплой кока-колы из бутылки, которую открыл сегодня утром. Или вчера. Очень вкусно. Никто не знает, как это вкусно. Они смеются над ним, но не знают о замечательных вещах, которые у него есть. Никто не знает. Наступит день, когда он станет кем-нибудь другим – и отдаст свои вещи тому, кто расстанется со своими собственными вещами. Да. Ему это понравится.
И ему известно, что нужно сказать.

Питер Страуб
Можжевельник

Питер Страуб – автор семнадцати романов, в том числе «Истории с привидениями», «Коко» и «В ночной комнате». «Талисман» и «Черный дом» были написаны в соавторстве со Стивеном Кингом. Страуб редактировал сборник «39 союзов: новая волна баснописцев», а также ряд сборников для издательства «Библиотека Америки»: «Г.Ф. Лавкрафт: сказки», «Наследники По», «Американские фантастические сказки: террор и сверхъестественное от По до массового», «Американские фантастические сказки: террор и сверхъестественное с 1940-х до наших дней». Он удостаивался награды Британского общества фэнтези, премий Брэма Стокера, двух премий Международной Гильдии Ужаса и двух Всемирных премий фэнтези. В 1998 году Всемирная Конвенция Хоррора провозгласила его гроссмейстером.
Хотя Страуб наиболее известен своими романами, его рассказы написаны с не меньшим блеском. Их язык очень поэтичен и музыкален (писатель любит джаз и классическую музыку). Страуб любит эксперименты и импровизацию и в этом добивается несомненных успехов.
В рассказе «Можжевельник» – тонком, полном тревоги и очень сильном по воздействию – появляется (хотя и не называется по имени) Тим Андерхилл – герой нескольких романов Страуба, ветеран вьетнамской войны, ставший писателем и работающий в жанре «хоррор».

Мой школьный двор – на Среднем Западе, где на парковках нет машин, зато вокруг полно зелени и пышных тигровых лилий, на глинистых землях рядами тянутся безликие новые дома в стиле «ранчо» и солнце прожаривает улицы, на которых нет ни одного деревца. Наш двор целиком залит асфальтом. В июньские дни он кое-где совсем размягчается и прилипает, точно жвачка, к подошвам наших баскетбольных кедов.
На игровой площадке – почти никого. Воздух над асфальтом дрожит, и его потоки, как помехи на экране телевизора. Площадка обнесена высокой проволочной сеткой. Рядом со мной стоит новенький. Его зовут Полом.
До конца четверти – считаные дни. Пол пришел в нашу школу всего полтора месяца назад: рыжеволосый, с тусклыми глазами, слишком застенчивый, чтобы даже спросить о местонахождении туалета. Школьные заводилы, хихикая, шепотом сообщают ужасную новость: оказывается, Пол «говорит, как ниггер». В их голосах слышится почти что благоговейный трепет – они сознают всю чудовищность этой сплетни и не менее чудовищные ее последствия.
Пол одет в ярко-красную рубашку, слишком плотную и теплую для такой погоды. Мы стоим в тени стены позади школьного здания. Она выложена кремовым кирпичом. Окно в стене, на уровне наших глаз, – недавно было разбито. Ряды медной проволоки не уберегли его зеленое шершавое стекло. Возле наших ног – россыпь зеленых шершавых осколков, внешне похожих на леденцы. Осколки вгрызаются в подошвы кедов, а асфальт слишком мягкий, чтобы раскрошить их. Своим неторопливым, певучим голосом Пол признаётся мне, что в этой школе у него никогда не будет друзей. Я надавливаю подошвой на один из стеклянных леденцов. Он твердый, как пуля. Я чувствую ею своей ногой.
– Ребята очень жестоки, – все тем же певучим Родосом и как бы невзначай говорит Пол.
Слушаю его, и мне хочется поднять зеленый осколок поострее и широко располосовать себе горло, чтобы туда вошла смерть.
Осенью Пол в школу не вернулся. Там, где они жили, где-то на Миссисипи, его отец насмерть забил человека. Отца Пола арестовали на выходе из кинотеатра «Орфеум-Ориентал». Это совсем недалеко от моего дома. Они пошли туда всей семьей на фильм с Эстер Уильямс и Фернандо Ламасом. Когда они выходили из кино (наверное, после соленого попкорна им хотелось пить, у малыша ручонки были липкими от разлитой кока-колы), отца Пола уже ждали полицейские. Мне почему-то кажется, Пол с семьей вернулись на Миссисипи. Сейчас, когда я думаю об этом, представляю его сидящим за столом на каком-нибудь этаже офисного здания в Джексоне, где вокруг – такие же, как он (галстук безупречно завязан, ботинки – из дубленой кожи, а в линии рта ощущается надлежащая сдержанность, проникшая к нему в подсознание).
В то время я целыми днями пропадал в «Орфеум-Ориентал».
Мне было семь. Желание исчезнуть обуревало – как исчез Пол, чтобы больше меня и не видели. Раствориться, превратиться в тень, попасть в такое место, где люди становятся невидимыми.
Прежде, чем встретить того молодого, но очень опытного человека (так мне казалось), которого звали «Фрэнком», «Стэном» или «Джимми», я зачастил в «Орфеум-Ориентал», где образовывался и замирал от восторга, смотря фильмы с Аланом Лэддом, Ричардом Уидмарком, Гленном Фордом и Дейном Кларком. «Чикаго: последний срок», в котором они играли. «Воюющие с армией», где Мартин и Льюис запутались в одном парашюте. Фильмы с Уильямом Бойдом и Роем Роджерсом. Разинув рот, я поглощал фильмы о шпионах и гангстерах, смотрел на пылких героев и загадочных мерзавцев, сопереживая тем и другим.
Я помню лихорадочные, горящие глаза Ричарда Уидмарка, гнев Алана Лэдда, коварные, настороженные, «женские» глаза Берри Крёгера. Меня восхищал яркий, необычайно элегантный киномир.
Когда мне было семь, отец зашел в ванную и увидел меня разглядывающим собственную физиономию в зеркале. Он мгновенно разъярился и шлепнул меня – не в полную силу, но больно.
– Ну и на что ты там пялишься? – спросил он, занеся руку для нового шлепка. – Что ты видишь?
Ничего, – ответил я.
– Вот это верно. Ничего.
Будучи плотником, он работал с каким-то внутренним бешенством, ощущая себя проигравшим, и постоянно ворчал на нехватку денег, словно существовало, какое-то вечно недостижимое их количество, способное его удовлетворить. По утрам он отправлялся на работу окаменевшим от гнева, о котором даже не догадывался; по вечерам иногда приводил из бара каких-то людей. Они приносили в бумажных пакетах прозрачные бутылки миллеровского пива марки «Высший свет». Бутылки с шумом ставились на стол, возвещая: «Мужчины пришли!» Моя мать работала секретаршей. Она возвращалась с работы раньше отца и за несколько часов успевала накормить моих братьев-двойняшек и меня, уложить нас спать и вымыть посуду. Так что кухня оказывалась в полном распоряжении кричащих и хохочущих мужчин.
Отца считали превосходным плотником. Невзирая на снедавший его гнев, он работал медленно и спокойно. Как я теперь понимаю, всю любовь, которая была у отца, он тратил на арендованный гараж, служивший ему мастерской. В свободное время он слушал по радио репортажи о бейсбольных матчах. Отец обладал профессиональным тщеславием, но не имел личного и потому счел, что незачем разглядывать в зеркале физиономию вроде моей.
Поскольку в зеркале я увидел «Джимми», то подумал, что отец тоже его видел.
В одну из суббот мы всей семьей погрузились на паром и поплыли через озеро Мичиган в Сагино. Целью путешествия было само путешествие. В Сагино паром минут двадцать постоял у причала, развернулся и поплыл в обратном направлении. Мы путешествовали целой компанией. Вместе с нами плыли подруги матери – женщины того же возраста, что и она, наслаждающиеся уик-эндом. Некоторые были с мужчинами, похожими на моего отца: в фетровых шляпах, мешковатых расклешенных брюках и ботинках – исключительно для выходных. Ярко-красная губная помада женщин оставляла следы на их сигаретах и передних зубах. Они много смеялись и повторяли слова, вызывавшие у них смех: «хот-дог», «скользить и поскользнуться», «оперная певица». Через полчаса после отплытия мужчины скрылись в баре, наглухо отгороженном от остальной палубы. Женщины, в том числе и моя мать, составили стулья в протяженный овал и уселись курить, смеяться и сплетничать. Их руки с зажатыми сигаретами то и дело взмывали в воздух. Мои братья-двойняшки носились по палубе, расстегнув рубашки. Волосы налипали на потные лбы. Время от времени они ссорились, и тогда мать усаживала их на свободные стулья. Я тоже сидел там, упершись спиной в перила и замерев. Если бы меня спросили: «Что ты намерен сегодня делать?» или «Что ты хочешь делать всю свою жизнь?», я бы ответил: «Я хочу остаться здесь. Хочу остаться здесь навсегда».
Через какое-то время я встал и ушел от женщин в бар. Его стены были облицованы темным пластиком, имитирующим крупноволокнистое дерево. В замкнутом пространстве пахло пивом и сигаретами, и стоял гул мужских голосов. Мужчин было человек двадцать. Они толпились у барной стойки и жестикулировали, размахивая полупустыми бокалами. Потом кто-то из них отделился от общей массы. Мелькнули пряди рыжевато-блондинистых волос. Человек стал поворачиваться. У меня защипало макушку головы и похолодело в животе. «Джимми». «Джимми». Но он повернулся еще, встряхнул плечами, разгоряченный пивом и мужской компанией, и я увидел, что это – незнакомый мне человек, а вовсе не «Джимми».
Я думал: «Когда-нибудь, когда я стану свободным, когда выберусь из этого тела и окажусь в городе, названия которого я пока не знаю, я вспомню это от начала до конца и потом навсегда освобожусь от воспоминаний».
Женщины плыли по пустому озеру и смеялись, окутанные облаками сигаретного дыма. Мужчины тоже смеялись и шумели, как ребятня на игровой площадке, где асфальт липнет к ногам и валяются маленькие зеленые осколки стекла, похожие на леденцы.
В те дни я понимал, что меня отделили от остальной семьи. Я ощущал себя островком между родителями и двойняшками. Те и другие спали на двуспальных кроватях, в двух соседних комнатах. Комнаты находились в дальнем конце первого этажа, сзади, а на втором жил слепой человек, которому принадлежал весь этот дом. У меня была отдельная кровать. Она стояла в комнате братьев, и двойняшки мне завидовали. Невидимая линия больших прав отделяла мою территорию и имущество от всего того, что принадлежало им.
А теперь я расскажу, с чего начинался день на нашей половине двухквартирного дома. Мать вставала первой. Мы слышали, как она плещется в душе. Затем она шла в кухню, и оттуда доносилось поскрипывание ящиков буфера, лязг тарелок, которые она расставляла на столе. В комнату проникал запах бекона – его мать жарила отцу на завтрак. К этому времени отец тоже вставал. Подойдя к нашей двери, он барабанил в нее, окликал двойняшек и рычал:
– А ну живо поднимайтесь, иначе я войду и будет хуже!
Двойняшки вытряхивались из кровати и тут же затевали шумную щенячью возню. Дождавшись, когда отец освободит ванную, мы вталкивались туда втроем. В ванной было влажно и душно; пахло отцовским дерьмом, спущенным в унитаз, но еще пронзительнее, почти осязаемо, пахло ею бритьем – пеной и сбритой щетиной. Окружив унитаз, мы мочились туда втроем, а мать уже торопила нас. Она всегда суетилась по утрам, запихивая двойняшек в одежду, чтобы отвести их к миссис Кэнди, которая тоже жила на нашей улице. За присмотр над моими братьями ей платили пять долларов в неделю. Родители считали, что после завтрака я отправлюсь в Летнюю игровую школу и буду там скакать и прыгать под надзором двух девчонок-подростков, живших в соседнем квартале (в Летней школе я был всего дважды). Надев чистое нижнее белье, носки и облачившись в свои повседневные штаны и рубашку, я шел на кухню, где отец заканчивал завтрак. Он ел полоски бекона и золотисто-коричневые ломтики хлеба, которые блестели от масла. Рядом с тарелкой стояла пепельница с дымящейся сигаретой. К этому времени мать и двойняшки уже уходили. Мы с отцом ели под музыку, которую не заказывали: на втором этаже слепой владелец дома садился в гостиной за пианино и начинал бренчать. Мой завтрак состоял из миски овсянки и стакана молока. Когда я усаживался, отец бросал на меня короткий взгляд и тут же отворачивался в сторону. Чувствовалось: отец уже зол на слепца, которому в такую рань приспичило тренькать на своем пианино. Когда отец сердился, он потел. Вот и сейчас его лоб и щеки блестели, как золотистые ломтики хлеба. Бросив на меня еще один короткий взгляд и зная, что дальше оттягивать этот момент невозможно, он устало лез в карман и вываливал на стол две монеты в двадцать пять центов. Одна монета шла в уплату девчонкам-старшеклассницам, вторая предназначалась мне на еду.
– Деньги не потеряй, – буркал отец, видя, как я опускаю монеты в свой карман.
Залпом допивал кофе, ставил тарелку и кружку в забитую посудой раковину, еще раз смотрел на меня, нащупывал в кармане ключи и говорил:
– Будешь уходить, дверь закрой как следует.
Я отвечал, что обязательно закрою. Отец брал серый ящик со своими инструментами, черную коробку с едой, нахлобучивал шляпу и выходил, обязательно ударив ящиком по дверному косяку. На косяке оставалось серое пятно, будто о него потерлось шкурой какое-то злобное животное, пробегавшее мимо.
Оставшись один, я возвращался в комнату, которую делил с двойняшками, закрывал дверь, подпирал дверную ручку стулом и читал разные комиксы: «Черного Ястреба», «Генри» и «Капитана Марвела». Я читал, пока не наступало время отправляться в кино.
Стоило мне погрузиться в чтение, окружающий мир оживал и делался опасным. Я слышал, как в коридоре гремел на своем крючке телефонный аппарат, как щелкало радио, пытаясь само настроиться и заговорить со мной. В кухонной раковине позвякивали тарелки. В такое время все предметы, даже тяжелые стулья и диван, становились самими собой – опасными, словно огонь, заполонявший небо. Неба я не видел, но знал, что огонь оттуда проникает под землю и распространяется по тайным переходам под улицами. В подобные моменты другие люди исчезали, словно дым.
Потом я отставлял стул от двери, и дом мгновенно затихал, как дикий зверь, притворяющийся спящим. Внутри и снаружи все послушно вставало по местам: пламя гасло, а тротуары вновь заполнялись мужчинами и женщинами. Пора было идти в кино. Я покидал комнату, быстро проходил через кухню и гостиную и открывал входную дверь. Я знал: если задержусь или посмотрю на что-то слитком внимательно, все пробудится снова. Распухший язык едва шевелился внутри пересохшего рта.
– Я ухожу, – говорил я, ни к кому не обращаясь, но дом и все, что было в нем, слышали меня.
Двадцатипятицентовик отправлялся в щель окошечка кассы, и оттуда же ко мне выскакивал билет. Долгое время, еще до встречи с «Джимми», я считал, что если не сложить корешок билета и не убрать его в карман рубашки, билетерша может ворваться в зал посередине сеанса, схватить меня за шиворот и вытолкать из кино. Поэтому я надежно убирал корешок, проходил через большие двери в прохладу вестибюля и шел дальше, чтобы миновать вращающуюся дверь со смотровым окошечком и очутиться в кинозале.
Большинство завсегдатаев дневных сеансов в «Орфеум-Ориентал» каждый день садились на одни и те же места. Я это знал, поскольку сам ходил сюда каждый день. Говорливая кучка бездомных усаживалась в правом дальнем конце зала, выбирая ряды под светильниками в форме бронзовых факелов, прикрепленными к стене. Бродяги садились там, чтобы можно было разглядывать свои бумажки, свои «документы», и в перерывах между фильмами показывать их друг другу. Они очень боялись потерять какую-нибудь бумажку и потому без конца лазали в потертые конверты, где у них хранились все «документы».
Я садился на левое крайнее место в центральном массиве кресел, в ряду перед широким поперечным проходом. Там можно было сидеть развалившись и вытянув ноги. Иногда я сидел где-нибудь в середине последнего ряда, а то и в первом ряду. Если был открыт вход на балкон, я шел туда и садился в первый ряд. Когда смотришь фильм с первого балконного ряда, кажешься себе птицей, влетающей с высоты прямо в экран. А как я любил дни, когда начинался показ и во всем зале не было никого, кроме меня. Я смотрел на тяжелые половины красного занавеса, замершие перед тем, как начать медленно раздвигаться. На стенах неярко горели светильники, сделанные «под старину». Стены тоже были выкрашены в красный цвет, по которому вилась позолота узоров. Если я выбирал место рядом со стеной, то иногда дотрагивался до позолоченных завитушек, и мои пальцы замирали на холодной и влажной поверхности. Мне думается, ковер в «Орфеум-Ориентал» когда-то был сочно-коричневым, но ко времени моих походов потемнел до полной потери цвета и покрылся розовыми и серыми пятнами застывшей жвачки, похожими на слипшиеся полоски лейкопластыря. Около трети плюшевых кресел были с распоротыми сиденьями, и оттуда торчали грязно-серые клочья ваты.
В идеальный день я успевал посмотреть в одиночестве мультфильм, документальный фильм, рекламу со сценами из других фильмов, художественный фильм, а потом еще один мультик и еще один художественный фильм. К этому времени в зале начинали появляться зрители. Такое «пиршество для глаз» насыщало не хуже плотного завтрака. Но бывало, я входил в зал, где уже сидели старухи в странных шляпах, молодые женщины в платочках поверх бигуди и несколько пар подростков. Все их внимание было устремлено только на экран, а у подростков – друг на друга.
Однажды, едва успев сесть на свое любимое место, я увидел лежащего в проходе парня лет двадцати с небольшим. Его нечесаные волосы торчали, как стог сена. Мое появление разбудило его, и он застонал. Подбородок и грязную белую рубашку покрывали ржавые капли запекшейся крови. Парень снова застонал, потом встал на четвереньки. Ковер под ним был покрыт множеством красных капелек. Кое-как он поднялся на ноги и, шатаясь, поковылял вверх по боковому проходу. Он двигался, окруженный ореолом ослепительно-яркого солнечного света, пока не исчез в нем.
В начале июля я соврал матери, что девчонки-старшеклассницы продлили время работы Летней игровой школы, поскольку мне хотелось посмотреть каждый фильм по два раза и только потом возвращаться домой. Мать ничего не заподозрила, и теперь я мог не только смотреть фильмы, но и изучать внутренний мир самого кинотеатра, его ритмы. Все это открывалось мне не вдруг, а постепенно. К середине первой недели я уже знал, когда бродяги начинают перемещаться к стене, поближе к светильникам. Эта компания обычно появлялась в кинозале по вторникам и пятницам, вскоре после одиннадцати часов, когда открывался ближайший винный магазин и они покупали столь необходимые им для пропитания бутылки емкостью в пинту и полпинты. К концу второй недели я знал, в какое время билетерши уходят из кинозала в фойе, чтобы посидеть там на мягких диванчиках и попыхтеть сигаретами «Честерфилд» и «Лаки страйк». Узнал я и когда в кино приходят старики и старухи. К концу третьей недели я уже ощущал себя винтиком громадной упорядоченной машины, называемой кинотеатром. Перед началом второго показа «Прекрасных Гавайев» или «Австралийских диковин» я выходил в буфет и на оставшийся двадцатипятицентовик покупал кулек попкорна или пакет леденцов, – называвшихся «Вкусно и много».
В кинотеатре не было ничего случайного, за исключением зрителей и неполадок при показе фильмов. Иногда рвалась пленка и выключался свет; бывало, киномеханик напивался и засыпал, и тогда зрители топали ногами и свистели, глядя на желтоватый пустой прямоугольник экрана. Но такие помехи помнишь не дольше, чем летнюю грозу.
Перебои со светом, заснувший киномеханик, кульки попкорна, пакеты леденцов и сами фильмы – когда все это видишь постоянно, день за днем, все это приобретает особый смысл, становится шире и глубже. Постепенно я стал понимать, почему фильмы крутят снова и снова, целый день. Лучше всего этот механизм раскрывался в точных и понятных повторениях слов и жестов киноактеров на протяжении фильма. Когда Алан Аэдд спрашивал умирающего гангстера «Блэкки Франчота»: «Кто это сделал, Блэкки?», его голос расширялся, словно река, становился более прерывистым от почти нескрываемой участливости. Мне нужно было научиться слышать это – голос внутри звучащего голоса.
Фильм «Чикаго: последний срок» начинался с того, что газетному репортеру по имени Эд Адамс (Алану Лэдду) поручали расследование трагедии, произошедшей с Розитой Джин Дюр – загадочной молодой женщиной, умершей от туберкулеза в номере обшарпанной гостиницы. В момент смерти она была совсем одна. Вскоре репортер узнавал, что эта женщина имела много имен и много личностей. Среди ее любовников были архитектор, гангстер, хромой профессор, боксер, миллионер, и перед каждым она представала в своем обличье. «Полностью предсказуемая банальщина, – поморщится я-взрослый. – Понятно, что очарованный Эд встрескается в Розиту». Но в семь лет в моей жизни почти не было ничего предсказуемого. Я еще не посмотрел «Лауру». В этом фильме я видел человека, охваченного стремлением понять, что было равнозначно стремлению защитить. Розита Джин Дюр была воплощением каких-то таинственных воспоминаний.
Показывая разные свои личности, разные грани своего «я» брату, боксеру, миллионеру, гангстеру и всем остальным, она возвращала себе цельность памяти. Я это видел дважды в день, в течение двух недель, до и во время знакомства с «Джимми»: механизм, глубоко спрятанный внутри другого механизма. Любовь и память были одним целым. Любовь и память примиряли нас со смертью (этого я не понимал, но видел). Репортер Алан Лэдд – рыжеватый блондин с великолепным волевым подбородком и ослепительной улыбкой – вернул этой женщине жизнь, сделав ее воспоминания своими.
– Думаю, ты – единственный, кто когда-либо ее понимал, – говорил Алану Лэдду Артур Кеннеди, брат Розиты.
Большей части мира нужно взнуздывать себя сенсациями, большая часть мира должна накапливать и тратить деньги, охотиться за легкой и недолгой любовью, должна кормить себя, продавать газеты, своими замыслами разрушать замыслы врагов…
– Не знаю, чего еще вы хотите, – говорил Эд Адамс редактору газеты «Джорнел». – У вас есть два трупа…
– …и загадочная женщина, – повторял я вместе с ним.
Его голос звучал жестко и отрешенно – голос человека, глубоко потрясенного случившимся. Мужчина, сидевший рядом со мной, засмеялся каким-то писклявым, неестественным смехом. Сегодня это был второй показ фильма «Чикаго: последний срок». После второго показа «Воюющих с армией» мне нужно будет встать и уйти из кинотеатра. Часы будут показывать без двадцати пять. Я выйду на широкий и пустой бульвар Шермана, где на другой его стороне, над домами кремового цвета, увижу еще довольно высокое и по-прежнему жгучее солнце.
Того человека я встретил возле буфетного прилавка. А может, это он встретил меня. Поначалу я не обратил на него особого внимания, отметив лишь высокий рост, светлые волосы и темную одежду. Он меня совсем не интересовал, он не был частью моего мира. И его первые слова тоже ничего для меня не значили:
– Хороший попкорн.
Тогда я посмотрел на него и увидел узкие голубые глаза и обнаженные в улыбке плохие зубы. Щеки и подбородок покрывала щетина. Я вновь повернулся к прилавку, чтобы взять от продавца, одетого в униформу какой-то компании, кулек с попкорном.
– Тебе это полезно, – вновь заговорил он. – Все полезное в попкорне появляется из-под земли. Попкорн растет на больших полях. Высокий, с меня ростом. Ты это знаешь?
Когда я не ответил, он засмеялся и обратился к продавцу:
– Он этого не знал, – сказал человек с плохими зубами, сделав упор на слове «он». – Сорванец думал, что попкорн растет внутри машинок вроде вашей.
Продавец ему тоже не ответил и занялся своими делами.
– А ведь ты сюда часто приходишь, верно? – спросил меня человек с плохими зубами.
Я отправил в рот несколько зернышек попкорна и только тогда повернулся к нему. Он улыбался. У него действительно были плохие зубы.
– Ну что, я угадал? – допытывался он. – Часто приходишь?
Я кивнул.
– Каждый день?
Я снова кивнул.
– А дома мы рассказываем маленькие небылицы о том, чем занимались весь день. Так?
Он скривил губы и выпучил глаза, совсем как лакей в одной кинокомедии. Затем его настроение изменилось, и лицо приняло серьезное выражение. Он смотрел на меня, но меня не видел.
– У тебя есть любимый актер? У меня есть. Алан Лэдд.
Я увидел… не только увидел, но и понял: он считал себя похожим на Алана Лэдда. Он и был похож на Лэдда чуточку. Когда я увидел это сходство, человек с плохими зубами показался мне другим. Более обаятельным. Даже не обаятельным, а… как будто он играл плоховато одетого молодого человека с гнилыми зубами.
– Меня зовут Фрэнк, – представился он, протягивая руку. – Пожмешь?
Я пожал его руку.
– Отличный попкорн, – сказал он, запуская руку в кулек. – А хочешь узнать секрет?
Секрет.
– Я – дважды родившийся. В первый раз я умер. Находился на армейской базе. Все советовали мне идти на флот и были поголовно правы. Вот я взял и родился в другом месте. Кстати, армия – она не для всех. Что, не знал?
Он улыбнулся мне.
– Ну вот, я рассказал тебе свой секрет. А теперь идем, сядем вместе. Вместе всегда веселее. Ты мне нравишься. Вижу, ты – настоящий мальчишка.
Он пошел со мной туда, где я сидел, и сел рядом, Когда я вместе с актерами на экране произносил их фразы, он смеялся.
А потом он сказал…
Потом он наклонился ко мне и сказал…
Он наклонился ко мне, дыхнул на меня кислым вином и взял…
Нет.
– Я тебе немного соврал, – сказал он. – Фрэнк – не мое имя. В общем, оно было моим именем. Прежде. Понимаешь? Так меня звали какое-то время. Но сейчас близкие друзья зовут меня Стэн. Мне это нравится. «Молодчина Стэнли». «Большой Стэн». «Мужчина Стэн». Понимаешь? Это имя мне помогает.
– Ты никогда не будешь плотником, – сказал он мне. – Такие занятия не по тебе, это на лице написано. И у меня то же было. Слышишь? Так что я знаю. Я это сразу понял, едва тебя увидел.
Он рассказал, что работал конторским служащим в компании «Сирз». Потом работал дворником, обслуживающим два многоквартирных дома. Эти дома принадлежали его другу, с которым он затем раздружился. После этого Стэн устроился уборщиком в среднюю школу, куда предстояло перейти и мне, когда окончу начальную.
– Там была целая история. Меня подвела старая добрая выпивка, – рассказывал он. – Эти напыщенные суки застукали меня в подвале, где у меня была комнатенка, и вышвырнули с работы, я и опомниться не успел. А ведь это была моя комната. Мое место. Иногда самое лучшее, что есть в мире, вытворяет с тобой самые скверные штуки. Когда-нибудь ты в этом убедишься. А когда подрастешь и будешь учиться в той школе, надеюсь, ты вспомнишь, что они со мной сделали.
Когда мы с ним встретились, он отдыхал. Болтался по городу, ходил в кино.
– В тебе есть что-то особенное, – сказал он мне. – Такие ребята, как я, это видят.
Мы сидели вместе и на втором фильме, в котором играли Дин Мартин и Джерри Льюис. Нам было весело и смешно.
– Эти чуваки забрались повыше нас с тобой, – сказал он.
Я вспомнил Пола в его теплой красной рубашке, безуспешно пытавшегося вырваться из своей неспособности быть таким, как все вокруг.
– Завтра придешь? Если я доберусь сюда, я тебя разыщу. Ты мне верь. Я же знаю, кто ты. У тебя ведь есть маленькая штучка, из которой ты писаешь?
Он наклонился ко мне и прошептал на ухо:
– Это самое лучшее, что есть у мужчин. Можешь мне верить.
Неподалеку от нашего дома, через две улицы от «Орфеум-Ориентал», находился большой рекреационный парк, разделенный на три части. Войдя через чугунные ворота со стороны бульвара Шермана, мы очень скоро оказывались рядом с бассейном-лягушатником. От детской площадки его отделяла невысокая живая изгородь, издали казавшаяся искусственной. На площадке стояла «лазалка», доски-качалки и ряды обычных качелей. Когда мне было два или три года, я плескался в теплом лягушатнике и, ухватившись за цепи качелей, заставлял их взлетать все выше и выше. Ужас, радость и какая-то жуткая потребность в этих качаниях настолько тесно переплетались, что их было невозможно разделить.
За лягушатником и игровой площадкой находился зоопарк. Если на площадку и в бассейн меня и братьев водила мать (она садилась на скамейку и курила, приглядывая за нами), то в зоопарк мы ходили всей семьей. Отец протягивал руку к клетке со слоном, и тогда слон просовывал хобот сквозь прутья и осторожно подбирал с отцовской ладони жареный арахис, отправляя себе в рот. Жираф, объевший все листья с нижних ветвей, тянулся выше, где листьев было гораздо меньше. Львы либо дремали на толстых, наполовину спиленных ветвях, либо ходили взад-вперед по клетке, глядя не на посетителей, а вдаль, на просторные травянистые равнины, запечатлевшиеся в их памяти. Я знал, что у львов есть способность смотреть сквозь нас и видеть Африку. Но когда вместо Африки они замечали человека, то видели его насквозь, со всеми костями и теплой пульсирующей кровью. Шкура у львов была золотистокоричневая, глаза – зеленые, а сами они выглядели спокойными и терпеливыми. Львы узнавали меня и умели читать мысли. Они не испытывали ко мне симпатии или ненависти и не скучали без меня в долгие будние дни, но они включали меня в свой круг знакомых предметов.
«Нечего на меня так смотреть», – говорила Эду Адамсу Леона (Джун Хейвок), хотя думала совсем наоборот.
От зоопарка тянулась узкая дорожка, по которой местные работники, одетые в хаки, толкали тележки с цветами. По другую сторону дорожки, скрытая высокими вязами и цветочными клумбами, находилась лужайка – кусочек открытого пространства, который, словно тайну, оберегал от посторонних глаз клетки с животными и деревья. Сюда мы ходили только с отцом. Здесь он пытался сделать из меня бейсболиста.
– Да оторви же ты биту от плеч, – требовал отец. – Черт тебя подери, ты хоть раз ударишь по мячу?
Когда я в очередной раз не сумел отбить с его медленной, точно выверенной подачи, отец повернулся, взмахнул рукой и, обратившись к несуществующим зрителям, спросил:
– Скажите мне, чей это ребенок? Вы можете ответить?
Он никогда не расспрашивал меня про Летнюю игровую школу, куда я якобы ходил, а я никогда не рассказывал ему про походы в «Орфеум-Ориентал». Я бы не решился откровенничать с ним так, как теперь со Стэном. «Молодчина Стэнли» рассказывал мне явные небылицы, которые он либо сам сочинил, либо где-то вычитал: о детях, заблудившихся в лесу, о говорящих кошках и серебряных башмаках, наполненных кровью.
В этом мире дети, которых разрезали на куски и похоронили под можжевельником, могли оживать и говорить, а их изуродованные тела вновь становились цельными.
Его истории изобиловали подземными взрывами и скрытно распространявшимися пожарами. Моя память отказывалась их запоминать, исторгала их из себя; чтобы запомниться, они должны были бы повторяться снова и снова. Я не мог вспомнить лицо Стэна. Сомневаюсь, что запоминал хоть что-то из его речей. Пожалуй, только то, что Дин Мартин и Джерри Льюис – такие же парни, как мы. Но одно я помнил: завтра я снова увижу моего самого нового, самого пугающего и невероятно интересного друга.
– В твоем возрасте я только и мечтал поскорее вырасти и играть в профессиональный бейсбол, – продолжал отец. – А ты настолько ленив или труслив, что бита у тебя приросла к плечу. Чё-оорт! Не могу на это больше смотреть.
Он повернулся и быстро пошел к дорожке, чтобы миновать зоопарк и вернуться домой. Я побежал за ним, не забыв подобрать бейсбольный мячик, который из-за меня оказался в кустах.
– Ты хоть раз думал, кем станешь, когда вырастешь? – спрашивал отец, глядя не на меня, а перед собой. – Интересно бы знать, ты вообще как себе жизнь представляешь? Я бы тебе никакой работы не доверил, а к плотницкому инструменту и близко бы не подпустил. По правде говоря, ты даже толком высморкаться не умеешь. Иногда я думаю: может, в родильном отделении этих чертовых детей перепутали?
Я шел за отцом, неся в одной руке бейсбольную биту, а другой придерживая сумку, где лежали бейсбольные рукавицы и мячик.
За обедом мать спросила, нравится ли мне в Летней игровой школе, и я ответил, что очень. Я уже стащил из ящика отцовского гардероба то, о чем меня попросил Стэн, и теперь это лежало у меня в кармане и жгло, словно я сунул туда горящую спичку. Мне хотелось спросить отца: «Неужели это действительно правда, а не выдумка? Почему все правдивое обязательно оказывается таким скверным?» Естественно, я не посмел задавать отцу такие вопросы. Отец ничего не знал о скверных вещах; он видел то, что хотел видеть, или, если особенно постарается, думал, что видит это.
– Сдается мне, однажды он все-таки врежет по мячу как надо. Мальчишке просто нужно потрудиться над своими ударами.
Отец пытался мне улыбнуться. Мне, который однажды все-таки научится лупить по мячу. В отцовском кулаке был зажат нож – он собирался добавить в свой бифштекс кусочек сливочного масла. Меня отец вообще не видел. Он не был львом и не умел переключаться на созерцание того, что находилось у него под носом.
Поздним вечером ко мне пришел Алан Лэдд и присел на корточки возле моей кровати. На нем был аккуратный серый костюм, когда он говорил, пахло гвоздикой.
– С тобой все о'кей, сынок? – спросил он.
Я кивнул.
– Я просто хотел сказать, что мне приятно видеть тебя в кинозале каждый день. Для меня это много значит. Ты помнишь, о чем я тебе рассказывал?
Я понял: это правда. Он рассказывал мне об этих вещах и будет рассказывать снова и снова, как сказку, пока окружающий мир не изменится, потому что я стану смотреть на мир изменившимися глазами. Я почувствовал тошноту. Кинозал вдруг превратился для меня в клетку.
– Ты думаешь о том, о чем я тебе рассказывал?
– Угу.
– Хорошо. А знаешь, что? Я бы не прочь пересесть. Ты тоже?
– Куда?
Он запрокинул голову, и я понял, что он хочет перейти на последний ряд.
– Пошли. Я хочу кое-что тебе показать.
Мы пересели.
Мы довольно долго смотрели фильм с последнего ряда. Кроме нас в зале находились от силы один-два человека. После одиннадцати появились трое бродяг, которые сразу же направились на свои заветные места сбоку. Одного из них – седобородого, в измятой одежде – я видел много раз. Второй – толстяк с мясистым, небритым лицом – тоже был мне знаком. Третьим был диковатого вида молодой парень. Возле бродяг терлось несколько таких парней, которые постепенно становились неотличимыми от них. Все трое начали передавать по кругу плоскую коричневую бутылку. Вскоре я вспомнил этого парня. Как-то утром, усевшись на свое любимое место, я разбудил его, когда он валялся в поперечном проходе, забрызгав кровью ковер.
Но может, я разбудил тогда не этого парня, а Стэна? Они были похожи, как братья-близнецы, хотя, конечно же, братьями не являлись.
– Хочешь глотнуть? – спросил Стэн, вынимая свою бутылку. – Тебе не помешает.
Польщенный тем, что меня сочли взрослым, я храбро взял от него бутылку крепленого вина с красивым названием «Буревестник» и поднес к губам. Хотелось, чтобы оно мне понравилось. Я хотел вместе со Стэном получить от выпивки удовольствие. Однако на вкус вино оказалось отвратительным, и маленький глоток обжег мне рот, горло и кишки.
Я поморщился, а он сказал:
– Не такое уж плохое пойло. Но в мире есть только одно, от чего бывает лучше, чем от любой выпивки.
Он сжал мне бедро.
– Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Ты мне понравился сразу же, как только я тебя увидел.
Он наклонился и внимательно посмотрел на меня.
– Ты мне веришь? Ты веришь тому, о чем я тебе рассказываю?
Я сказал, что верю.
– У меня есть доказательство. Я докажу тебе, что все так, как я сказал. Хочешь увидеть мое доказательство?
Когда я промолчал, Стэн наклонился ко мне еще ниже, окутав зловонным запахом «Буревестника».
– Помнишь, я говорил тебе о маленькой штучке, из которой ты писаешь? А помнишь, я еще говорил, что годам к тринадцати она станет у тебя по-настоящему большой? А какие потрясающие ощущения у тебя будут – об этом ты помнишь? Тогда ты должен доверять Стэну, потому что Стэн доверяет тебе.
Он приник к самому моему уху.
– Тогда я расскажу тебе еще один секрет.
Он убрал руку с бедра, взял в нее мою ладонь и опустил себе между ног.
– Чувствуешь?
Я кивнул, но о своих ощущениях смог бы рассказать не больше, чем слепой – о слоне.
Стэн натянуто улыбнулся и взялся за молнию своих брюк. Даже я понимал, что он нервничает. Он полез к себе в штаны, повозился там и вытащил… толстую бледную палку, которая на вид никак не казалась частью человеческого тела. Я перепугался и подумал, что меня сейчас вытошнит. Я быстро перевел взгляд на экран. Невидимые цепи удерживали меня в кресле.
– Видел? Теперь ты меня понимаешь.
Потом он заметил, что я не смотрю на него.
– Эй, парень. Оторви глаза от экрана Смотри сюда. Я сказал, смотри. Это тебя не укусит и не сделает больно.
Я не мог заставить себя посмотреть на него и молчал.
– Давай. Потрогай мою штучку. Почувствуй, какова она на ощупь.
Я покачал головой.
– Послушай, что я тебе скажу. Ты мне очень нравишься. Я думаю, мы с тобой друзья. То, чем мы занимаемся, смущает тебя, поскольку это впервые, а люди занимаются такими делами постоянно. Твои мамочка и папочка делают это постоянно. Просто тебе они об этом не рассказывают. Мы же друзья, правда?
Я оцепенело кивнул. На экране Берри Крёгер убеждал Алана Лэдда;
– Брось это и забудь. Она – как отрава.
– Так знай: если друзья по-настоящему дружат, они это делают, как и твои мамочка с папочкой. Ну посмотри на мою штучку, не упрямься. Давай.
Неужели и мои родители «дружили» подобным образом? Он сжал мне плечо, и я посмотрел.
Его штучка уменьшилась, обмякла. Она перевешивалась через ткань его брюк. Но стоило мне на нее посмотреть, как она тут же ожила и задергалась, как выдвижная изогнутая железка у тромбона.
– Ну вот, – сказал Стэн. – Ты ему нравишься. Ты его разбудил. Скажи мне, что и он тебе нравится.
Ужас лишил меня речи. Мои мозги превратились в порошок.
– Слушай, а давай называть его Джимми. – Мы решили, что его имя будет Джимми. – А теперь, когда я тебя познакомил, поздоровайся с Джимми.
– Привет, Джимми, – пролепетал я и, невзирая на свой ужас, захихикал.
– А теперь давай, потрогай его.
Я медленно протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до «Джимми».
– Погладь его. Джимми хочет, чтобы ты его погладил.
Я два или три раза тронул «Джимми» и снова – только кончиками пальцев. Он каждый раз вздрагивал, будто доска для серфинга.
– Поводи по нему пальцами вверх и вниз.
Я подумал: если вскочить и убежать, Стэн меня догонит и убьет. А если я не сделаю то, чего он хочет, он тоже меня убьет.
Я послушно стал двигать пальцами вверх и вниз. Мои пальцы задевали тонкую кожу, испещренную синими жилками.
– А представляешь, как хорошо бывает Джимми, когда он входит в женщину? Теперь ты видишь, как это будет у тебя, когда ты вырастешь. Продолжай, возьми его всей ладонью. И подай мне то, о чем я тебя просил.
Я сразу убрал руку с «Джимми» и достал из заднего кармана чистый белый носовой платок отца.
Он взял платок в левую руку, а правой вернул мою руку к «Джимми».
– Ты замечательно это делаешь, – прошептал он.
«Джимми» в моей руке стал теплым и слегка разбух. Мне было не обхватить его пальцами. В голове звенело и гудело.
– Джимми и есть твой секрет? – все-таки сумел спросить я.
– Про секрет я расскажу позже.
– Мне остановиться?
– Да я тебя разрежу на мелкие кусочки, если ты остановишься, – сказал он.
Я замер. Тогда он потрепал меня по волосам и шепнул:
– Ты что, дружеских шуток не понимаешь? Знал бы ты, как мне сейчас хорошо рядом с тобой. Ты – лучший мальчишка в мире. Тебе бы тоже этого захотелось, если бы ты знал, как это здорово.
Мне показалось, что прошла целая вечность. На экране Алан Лэдд вылезал из такси. И вдруг Стэн выгнул спину, поморщился и шепнул мне:
– Смотри!
Стэн дернулся всем телом. Боясь выпустить «Джимми», я смотрел, как он дергается в моей руке, выстреливая струями густого молока цвета слоновой кости. Оно текло и текло на отцовский носовой платок. Оно пахло очень странно, но сквозь этот чужой для меня запах слабо пробивался знакомый запах отцовского одеколона. Стэн вздохнул, сложил платок и запихнул обмякшего «Джимми» обратно в брюки. Потом он наклонился и поцеловал меня в затылок. Я думал, что потеряю сознание. Мне казалось, что я умер, легко и бессмысленно. Ладонь и пальцы до сих пор хранили ощущение дергающегося «Джимми».
Подошло время моего возвращения домой, и тогда он рассказал мне свой секрет: его настоящее имя было не Стэн, а Джимми. Он не раскрывал своего настоящего имени до тех пор, пока не убедился, что может мне доверять.
– Завтра, – сказал он, проводя пальцами по моей щеке. – Завтра мы снова увидимся. Ты ни о чем не волнуйся. Я же доверяю тебе, раз назвал свое настоящее имя. Ты поверил, что я не сделаю тебе ничего плохого, и я не сделал. Мы должны доверять друг другу и никому об этом не рассказывать, иначе нам обоим будет очень и очень плохо.
– Я никому не скажу, – прошептал я.
– Я люблю тебя. Я люблю тебя, честное слово. Теперь у нас есть секрет, – сказал он, складывая носовой платок вчетверо и запихивая его в задний карман моих брюк. – Это наш секрет. Любовь всегда должна быть тайной. Особенно когда мальчик и мужчина познают друг друга и учатся доставлять друг другу радость и наслаждение. Любящие друзья – это немногие понимают, так что дружбу нужно, оберегать. Когда ты выйдешь отсюда, – добавил он, – хорошенько забудь, что у нас это было. Иначе мы оба попадем в большую беду.
Впоследствии я помнил лишь какой-то странный сеанс, где показывали «Чикаго: последний срок». Фильм вдруг понесся вперед, перескакивая через много сцен и диалогов героев. Они просто двигали губами, ничего не говоря. Я видел, как Алан Лэдд выходит из такси. Он смотрел с экрана прямо мне в глаза. Он узнал меня.
Мать заметила, что я сегодня какой-то бледный. Отец пожал плечами и ответил, что мне нужно побольше заниматься спортом. Двойняшки мельком взглянули на меня и тут же снова уткнулись в тарелки, поглощая макароны с сыром. Когда отец спросил, что со мной, я не ответил и тоже спросил его:
– Ты бывал в Чикаго? А живого киноактера когда-нибудь видел?
– По-моему, у парня температура, – сказал отец.
Двойняшки захихикали.
В тот день, поздним вечером, ко мне снова пришел Алан Лэдд, но не один, а с Донной Рид. Они и здесь как будто играли в фильме. Они встали на колени возле моей кровати, улыбаясь мне. Их голоса звучали мягко и успокаивающе.
– Я видел, что сегодня ты пропустил несколько эпизодов, – сказал Алан. – Не волнуйся, я о тебе позабочусь.
– Я знаю, – ответил я. – Я же самый главный ваш поклонник.
Затем дверь приоткрылась, и в комнату заглянула мать. Алан с Донной улыбнулись и встали, пропуская ее к моей кровати. Очень не хотелось с ними расставаться.
– Не спишь? – спросила мать.
Я кивнул.
– Дорогой, ты, случайно, не заболел?
Я замотал головой, боясь, что, если она задержится в комнате, Алан и Донна уйдут.
– А у меня для тебя есть сюрприз. В субботу, не в эту, а в следующую, мы поплывем на пароме по озеру Мичиган. Вся наша семья. Там еще будут мои подруги и их друзья. Большая компания. Повеселимся на славу.
– Это здорово. Я с удовольствием поплыву. Я вчера весь вечер думал о тебе. И сегодня утром – тоже.
Когда я вошел в фойе, он был на диванчике, где обычно сидели и курили билетерши. Сидел, подавшись вперед, уперев локти в колени и обхватив ладонями подбородок. Он следил за входной дверью. Из кармана выглядывал металлический колпачок плоской бутылки. Рядом лежал коричневый бумажный пакет. Он подмигнул мне, кивком головы указал на вход в зал, встал и пошел, всем видом показывая, что меня не знает. Я догадывался: он сядет где-то посередине последнего ряда и будет меня ждать. Я подал билет скучающей билетерше, та разорвала его пополам и вернула мне корешок. Я хорошо помнил то, что было вчера; помнил так, словно вообще не думал о другом. У меня началась внутренняя дрожь. Все краски фойе, красный цвет стен и позолота выглядели ярче, чем обычно. Ноздри улавливали запах попкорна в прозрачном кубе машины и запах разогреваемого масла. Ноги понесли меня по искрящемуся коричневому ковру, мимо буфета, прямо в зал.
Свет в зале постепенно гас, играя на блестящих волосах Джимми. Когда я сел рядом, он взъерошил мне волосы, улыбнулся и сказал, что думал обо мне весь вечер и все утро. В коричневом пакете он принес мне сэндвич, поскольку мальчишки должны питаться не только попкорном.
Свет совсем погас. Створки занавеса раздвинулись, из динамиков хлынула громкая музыка, и начался мультфильм о похождениях Тома и Джерри. Я откинулся на спинку кресла Джимми обнял меня за плечи. Было жарко и холодно одновременно, а внутри не стихала дрожь. Я вдруг понял: часть меня была рада здесь оказаться. Стало страшно от мысли, что я все утро ждал этого момента и в то же время боялся.
– Хочешь сэндвич? Он с ливерной колбасой. Я ее очень люблю.
– Нет, спасибо, – сказал я. – Дождусь конца первого фильма.
– Договорились, – согласился он, потом сказал: – Посмотри на меня.
Его лицо вновь нависло над моим, и сейчас он опять был похож на брата-близнеца Алана Лэдда.
– Я должен тебе кое-что сказать. Ты – лучший мальчишка на целом свете. Таких я никогда не встречал.
Он крепко прижал меня к своей груди, обдав удушающей зловонной смесью пота, немытого тела и вина. Возможно, мне показалось, что к этим запахам примешивался еще один – животный запах, исходивший от него вчера. Потом он отпустил меня.
– Ты хочешь, чтобы я сегодня поиграл с твоим маленьким «Джимми»?
– Нет. Он у Меня сегодня слишком маленький.
Сам он находился в превосходном настроении.
– Держу пари: ты хочешь, чтобы твой был таким же, как у меня.
Такое желание испугало меня, и я замотал головой.
– Сегодня мы просто посидим вместе и посмотрим кино, – сказал он. – Я же не жадный.
Мы сидели с ним так почти весь день. Он убирал руку, лишь когда в зал входила билетерша. А так он обнимал меня за плечи, и мой затылок лежал на впадинке его локтя. Когда по экрану поползли титры фильма «Воюющие с армией», я провалился в сон и проспал всю картину. Даже не верилось, что мне было пора идти домой. Джимми обнял меня покрепче и томно прошептал:
– Потрогай у меня.
Я повернулся к нему.
– Давай. Сделай мне приятное.
Я просунул указательный палец ему в ширинку. Почувствовав прикосновение моих пальцев, «Джимми» качнулся. Он показался мне большим, величиной с мою руку. Я стал противен самому себе. У меня перед глазами мелькнула игровая площадка, бегающие ребята и девчонки-старшеклассницы из соседнего квартала, болтающие на скамейке.
– Начинай. Верь мне, – в который уже раз повторил он.
Он наделял «Джимми» все новыми и новыми свойствами, словно не «Джимми» был частью его тела, а он – частью тела «Джимми». Теперь «Джимми» хотел «поговорить», «произнести свою роль», «был голоден» и «умирал, жаждя поцелуя». Все эти слова имели один и тот же смысл «верь мне».
– Я тебе верю, значит, и ты должен верить мне. Я хоть однажды сделал тебе плохо? Нет. Я угостил тебя сэндвичем? Да. Разве я бы стал это делать, если бы не любил тебя? Я не расскажу твоим родителям о том, чем ты занимаешься. Пока ты ходишь сюда. Слышишь? Должен был бы рассказать, но не расскажу. Ведь ты же любишь меня, правда?.. Давай. Видишь, как я тебя люблю?
Я мечтал о том, чтобы жить под землей, в деревянной комнате. Я представлял, как мои родители бродят по поверхности, зовут меня и плачут, потому что меня поймали и съели дикие звери. Представлял: вот мое тело разрезали на кусочки и похоронили под можжевельником, и теперь эти кусочки звали друг друга и плакали, поскольку их разделили. Потом я представлял, как оно вновь становится цельным, я вылезаю на поверхность и бегу по темному лесу к родителям. Наконец, я нахожу их на полянке, они сидят возле ярко горящего костра. Моей матерью была Донна, а отцом – Алан. Я мечтал запомнить все, что произошло со мной, до последней секунды, чтобы, когда учитель вызовет меня к доске, или мать зайдет вечером в комнату, или меня на бульваре Шермана вдруг остановит полицейский, я бы без запинки все-все рассказал. Но когда я пытался говорить, то не мог вспомнить, что же со мной было. Я помнил лишь то, что надо что-то вспомнить, и потому я снова и снова бежал к своим красивым родителям, ждущим меня на полянке, и повторял про себя нужные слова. Как сказку. Как шутки, которые повторяли женщины на палубе парома.
– Разве я не люблю тебя? Разве я не доказал тебе свою любовь? Можешь ли ты сказать, что я тебя не люблю? Не можешь. А ты тоже меня любишь? Я хочу это услышать.
Я смотрел фильм, а он смотрел на меня. Он мог видеть меня так же, как я его, – с закрытыми глазами. Он меня запомнил. В воспоминаниях Джимми гладил мне волосы, лицо; делал это снова и снова, воруя меня – у меня самого. В конце концов он взял меня в рот, и его рот тоже меня запомнил. Я знал, он хочет, чтобы я погладил его рыжевато-блондинистую голову, придавившую мне колено, но я не мог дотронуться до его головы.
Я думал, что уже это забыл. Я хочу умереть. Я уже мертв. Только смерть может сделать так, чтобы этого не происходило.
– Бьюсь об заклад: когда ты вырастешь, ты будешь сниматься в кино, а я стану самым большим твоим поклонником.
К концу недели действие документальных фильмов, которые показывали в «Орфеум-Ориентал», переместилось на другой конец света. Муравьед с колючей шерстью, лирохвост, кенгуру, тасманийский сумчатый дьявол, сумчатые летучие мыши, плащеносная ящерица – все эти создания водились только в Австралии. Австралия была самым маленьким в мире материком или самым большим островом. От других материков ее отделяли океанские просторы. Фильм показывал красивых светловолосых девушек, разгуливающих по австралийским пляжам. Рождественские праздники приходились там на самое жаркое время года, когда нещадно пекло солнце. Поэтому Рождество праздновали не в домах, а на лужайках. За столами сидели улыбающиеся люди. Они махали оператору, снимавшему фильм, и обменивались подарками. А центральная часть Австралии, ее сердце, приходилось на большую пустыню. Австралийские парни очень любили спорт и в состязаниях показывали отличные результаты. Кот Том любил мышонка Джерри, хотя без конца придумывал разные способы его убить. Мышонок Джерри тоже любил кота Тома, но, чтобы спасти свою жизнь, ему приходилось очень быстро бегать; настолько быстро, что он прожег борозду в ковре. Джимми любил меня и уверял, что однажды, когда он уедет, я буду очень сильно по нему скучать. Разве не так?
– Скажи, что ты будешь по мне скучать.
– Я буду… буду скучать…
– Без тебя я, наверное, с ума сойду. Когда ты вырастешь, ты будешь вспоминать обо мне?
Всякий раз, когда я выходил из зала в фойе и шел мимо билетерши, что отрывала билеты и возвращала посетителям корешки, всякий раз, когда я распахивал дверь кинотеатра и попадал в пекло бульвара Шермана, где солнце висело над домами противоположной стороны, я начисто забывал то, что было внутри темного кинозала. Я не знал, чего хочу. У меня уже были два трупа и… В правой руке сохранялось странное ощущение, будто я в течение долгого времени сжимал ладонью и пальцами липкую детскую ручонку. Живи я в Австралии, я был бы блондином, как Алан Лэдд, а на Рождество бегал бы до одурения по залитым солнцем пляжам.
Старшие классы школы прошли для меня, как во сне. Я читал романы, а на предметах, которые мне не нравились, думал о своем. Тем не менее мои отметки становились все лучше и лучше, и в середине выпускного класса из Брауновского университета сообщили, что готовы принять меня учиться на бюджетной основе. Через два года я удивил и разочаровал моих школьных учителей, родителей и их друзей, уйдя из университета, где у меня был завал по всем предметам, кроме английского и истории (по ним я получал только «отлично»). Я был уверен: никто не в состоянии научить меня писать. Я точно знал, чем собираюсь заняться дальше, и из всей студенческой жизни сожалел лишь о ее социальной стороне.
Пять лет я прожил в Провиденсе, обходясь минимумом средств, работая ассистентом в школьной библиотеке и подворовывая по мелочам. В промежутках между работой и концертами местных оркестров я писал, потом рвал написанное и начинал снова. Создание романа представлялось мне парком, у которого один вход. Я входил туда, возвращался назад и входил опять, пока не изучил каждый изгиб дорожки, каждое дерево, каждую шерстинку на шкуре льва. Я наблюдал детали, заставлял их сверкать, а затем возвращал туда, откуда они были извлечены. Когда издательство, куда я послал роман, его отвергло, я перебрался в Нью-Йорк и принялся за другой роман, а по ночам капитально переделывал первый. В тот период я чувствовал себя необычайно счастливым, как путешественник, бредущий навстречу новым землям. На жизнь я зарабатывал, упаковывая книжные бандероли в большом книжном магазине «Стрэнд». Несколько месяцев питался исключительно сухими завтраками с отрубями, куда добавлял арахисовое масло. Когда мою первую книгу приняли к публикации, переехал из однокомнатной квартирки на Нижнем Ист-Сайде в другую, попросторнее, в «квартиру-студию» на Девятой авеню в районе Челси. Там я живу до сих пор. Места в ней хватает для письменного стола, откидной кровати, двух больших книжных полок, ломящихся от книг, полки для стереоаппаратуры и десятков картонных коробок с пластинками. В этой квартире все имеет свое место, там и находится.
Родители так ни разу и не побывали в моем замкнутом аккуратном мире, хотя раз в два-три месяца я говорю с отцом по телефону. За минувшие десять лет я приезжал в город, где вырос, только однажды – навестить мать в больнице, куда она попала после инсульта. Я провел в родительском доме четыре дня и спал в своей старой комнате, а отец спал наверху. После смерти слепого владельца отец купил весь дом. В первый вечер, когда мы с ним сидели, он сказал, что мы оба добились успеха. Во время наших телефонных бесед он рассказывает мне об успехах местных бейсбольных и баскетбольных команд и уважительно спрашивает, как продвигается «новая книга». Я слушаю его и думаю: «Нет, это не мой отец, не тот человек, которого я знал с детства».
Моей старой кровати давно уже не было, и я улегся на двуспальную, где когда-то спали двойняшки. Как сам дом и все, что находилось вокруг него, реальная комната оказалась больше (мне она почему-то запомнилась не такой просторной). Я водил пальцами по обоям, потом стал смотреть на потолок. И тут я увидел мысленную картину: двое людей, запутавшихся в стропах парашюта, падают вниз, забавно переругиваясь друг с другом. Что это: эпизод романа, который я сейчас писал, или подарок из следующего, пока еще невидимого? Наверху скрипели половицы: мой отец расхаживал по территории, некогда принадлежавшей слепому любителю побренчать на пианино. Моя внутренняя погода изменилась, и я начал думать о Мей-Мей Левитт, которую пятнадцать лет назад, в Брауновском университете, знал как Мей-Мей Чёнг.
Оказалось, что она разведена и работает редактором в издательстве, выпускающем массовую литературу. Она прочла в «Таймс» хвалебный отзыв на мой второй роман и позвонила, чтобы поздравить. На этом зыбком, но вполне благонамеренном фундаменте мы начали строить свой долгий и далеко не безоблачный роман (уже не книжный). В родном доме, где прошло детство, я чувствовал себя на редкость скверно. Весь день просидел рядом с матерью, сомневаясь, что она понимает мои слова и вообще узнаёт меня. Нахлынула тоска по Мей-Мей, захотелось ее обнять. Я тосковал по своей целенаправленной, упорядоченной, «не от мира сего» взрослой жизни в Нью-Йорке. Мне захотелось позвонить Мей-Мей, однако время на Среднем Западе двигалось к часу ночи, а в Нью-Йорке было часом больше. Мей-Мей не принадлежала к «совам» и давным-давно спала. Потом я вспомнил больничную палату, подкошенную инсультом мать на узкой койке, и меня обожгло чувство вины: мечтать о любовнице в такое время! Даже подумалось (краткий миг наваждения), что я обязан остаться здесь и делать все возможное для возвращения матери к полноценной жизни и поддержать отца. Впрочем, я и так поддерживал его с тех пор, как он вышел на пенсию. И тут я вспомнил, как часто бывало, рыжеволосого мальчишку в красной шерстяной рубашке. Лоб и грудь сразу же покрылись потом.
А дальше со мной случилось что-то ужасное. Я хотел встать и пойти в ванную, но обнаружил, что не могу пошевелиться. Руки и ноги словно залили бетоном, они стали безжизненными и не двигались. Может, вслед за матерью и меня сразил инсульт? Я не мог даже закричать – парализовало горло. Изо всех сил пытался сползти с двуспальной кровати. Обоняние работало, и нос улавливал запах готовящегося попкорна и разогретого масла Где-то совсем рядом, буквально за углом, кто-то невидимый мне жарил попкорн. Неподвижное тело вновь покрылось потом, отчего простыни и наволочка сделались липкими и холодными.
Я увидел, словно эпизод романа, себя семилетним мальчишкой, топчущимся возле дверей кинотеатра в нескольких кварталах от этого дома. В небе застыл раскаленный желтый солнечный диск, выжигавший жизнь на всем широком бульваре. Я увидел себя отворачивающимся от дверей; живот забурлил от дыма подземных пожаров. Потом я семилетний побежал. К горлу подступала тошнота, задергались руки и ноги. Я скатился с кровати, сумел доползти по коридору до ванной, закрыл дверь, и меня вырвало прямо в унитаз.
Сейчас, когда это пишу, мне сорок три года. За двадцать без малого лет я написал пять романов; «только» пять, и каждый последующий давался мне труднее предыдущего. Чтобы сохранять этот «прихрамывающий» темп и выдавать каждые четыре года по роману, я должен ежедневно проводить за письменным столом не менее шести часов; я должен израсходовать сотни пачек бумаги для пишущих машинок, исписать десятки больших блокнотов с желтоватыми страницами, извести целый лес карандашей и мили копирки. Это – неистовое, всепоглощающее занятие. Каждое предложение нужно проверить три или четыре раза, пока оно, будто лошадь, возьмет барьер. Суть каждой фразы – быть стрелой, направленной в потаенный центр книги. Чтобы найти свой путь в потаенный центр, я должен держать в памяти всю книгу, ее ритм и каждую деталь. Этот процесс «всестороннего запоминания» – самая главная, самая важная задача жизни.
Книги получают хвалебные отзывы, хотя мне кажется, что рецензенты пишут совсем о других, более прямолинейных романах. Я – один из тех писателей, чьи успехи приносят издателям денежные потоки от продажи бестселлеров. Как-то я задумался: каково общее представление обо мне, если нечто подобное существует?
Наверное, я кажусь людям кем-то вроде художника-затворника, наносящего сотни крошечных, гротескных, фантастических деталей на каждый квадратный дюйм холста (мои книги по-старомодному длинны). Я преподаю в нескольких колледжах, обучая писательскому ремеслу, читаю лекции и получаю скромные гранты. Этого достаточно, более чем достаточно. Постоянно сталкиваюсь с явлением, которое меня в одинаковой степени изумляет и раздражает: на презентациях и семинарах я встречаю молодых писателей, завидующих моей жизни.
На одной из конференций ко мне обратилась молодая женщина:
– Если бы вы давали мне совет… я имею в виду, настоящий совет, а не всякие банальные слова вроде «продолжайте писать»… каким был бы ваш совет? Что, по-вашему, я должна была бы делать?
Я ответил, что дам ей совет, но не на словах, а в письменном виде. Взяв информационную листовку конференции, я напечатал на чистой оборотной стороне несколько слов.
– Прочтите это после того, как выйдете из зала, – сказал я, подавая женщине листовку.
Она послушно сложила листок и убрала в сумочку. Вот что я напечатал ей: «Побольше ходите в кино».
В воскресенье, после субботнего путешествия на пароме, я не мог ни разу ударить по мячу: глаза постоянно закрывались, и как только веки опускались, на меня обрушивалась лавина ярких картинок. Они были словно кадры фильмов, воспроизводящиеся сами по себе, без малейшего участия с моей стороны. Руки настолько тяжелели, что было не поднять бейсбольную биту. Отца это привело в уныние. Я плелся за ним домой, где повалился на диван и проспал до обеда. Снилось, что я нахожусь внутри большого деревянного ящика, откуда невозможно выйти, и рисую на его стенках цветные картинки: деревья, солнце, широкие поля, горы и реки. Мои братья не умели жить без шума и криков, но в тот день их вопли и визги заставляли меня подпрыгивать.
– С нашим парнем что-то неладно, – сказал отец.
Когда мать спросила, хочу ли я в понедельник пойти на площадку Летней школы, у меня свело живот. Я сказал, что обязательно пойду и стал уверять ее и отца, что прекрасно себя чувствую. Из моего рта выкатывались фразы, не значащие ничего, или полное вранье. Стало стыдно, и я решил, что завтра обязательно пойду на площадку, и мысленно увидел ее черный асфальт, где в дальнем конце двигались фигурки ребят. Сразу после обеда я лег спать. Мать опустила жалюзи, погасила свет и, наконец, оставила меня одного. Сверху послышались звуки – какое-то звериное подобие музыки, бесцельные удары по клавишам пианино. Я знал лишь, что мне страшно, но не знал почему. Завтра нужно куда-то пойти. Куда именно – я не помнил, пока мои пальцы как будто не ощутили бархат кресла, крайнего слева, на поперечном проходе. Перед глазами замелькали черно-белые кадры, умышленно подобранные так, чтобы вызвать страх. Я смотрел их две недели подряд: это была кинореклама фильма «Хитч-хайкер» с Эдмундом О'Брайеном в главной роли. Муравьед и сумчатая летучая мышь встречаются только в Австралии.
Как мне хотелось, чтобы сейчас в комнату вошел Алан Лэдд, «Эд Адамс», держа наготове своей репортерский блокнот и карандаш. Я знал: мне нужно что-то вспомнить, но не знал, что именно.
Через несколько часов дверь открылась, и в комнату вбежали двойняшки, которых мать уже успела переодеть в пижамы и заставить вычистить зубы. Хлопнула входная дверь – это отец отправился в турне по барам. В кухне мать гладила рубашки и говорила сама с собой знакомым недовольным голосом. Двойняшки угомонились и заснули. Я слышал, как мать убрала гладильную доску и прошла по коридору в гостиную.
Я увидел «Эда Адамса», спокойно прохаживающимся по тротуару возле нашего дома Божественно элегантного, в своем безупречном сером костюме. «Эд» дошел до конца квартала, достал сигарету, наклонился, озаренный сияющим крутом от пламени зажигалки, затем выпустил дым и ушел. Я понял, что спал, лишь когда входная дверь хлопнула вторично и разбудила меня.
Утром отец, как всегда, забарабанил кулаком в дверь нашей комнаты. Двойняшки вскочили с кровати и радостно завопили, мгновенно наполнившись энергией. Как в мультфильме, в комнату вползали видимые полоски запаха жарящегося бекона. Братья помчались в ванную, откуда вскоре донесся шум воды в умывальнике и смывном бачке. Мать, как всегда, торопилась, одевая двойняшек, успевая курить сигарету. Мне она сказала:
– Раз ты сам решил идти на площадку, иди. Только не опоздай.
В доме открывались и шумно закрывались двери. Отец кричал из кухни, чтобы я не залеживался. Я кое-как выбрался из кровати, умылся и сел за стол, где меня уже ждала миска овсянки. Отец курил и не смотрел на меня. Овсянка отдавала прелыми листьями.
– Ты только послушай, как этот кретин издевается над пианино, – сказал отец.
Потом он выложил на стол пару двадцатипятицентовиков и напомнил, чтобы я не потерял по дороге деньги.
Когда он ушел, я заперся в нашей комнате. Наверху нудно тренькало пианино, и его звук был похож на звуковую дорожку фильма. В кухонной раковине гремели чашки и тарелки, мебель двигалась сама собой, высматривая, кого бы догнать и убить. «Люби меня, люби меня», – взывал приемник, стоящий в окружении целого семейства коричнево-белых фарфоровых спаниелей. Я услышал еще один звук – легкий, шуршащий, похожий на шепот. По гостиной двигалась лампа, а может, летал какой-то журнал.
– Я все это придумываю сам, – сказал я себе и постарался сосредоточиться на комиксе о Черном Ястребе.
Картинки на страницах комикса покачивались и таяли. «Люби меня!» – кричал из кабины своего истребителя Черный Ястреб и резко шел на снижение, чтобы уничтожить гнездо желтых узкоглазых злодеев. За окнами бушевал пожар, пытавшийся поглотить весь мир. Когда я бросил комикс и закрыл глаза, все звуки прекратились, и я услышал парящую надо мной тишину, полную сосредоточенного внимания. Даже Черный Ястреб, перепоясанный ремнем, замер в кабине самолета, вслушиваясь в то, что я делаю.
Солнце уже жарило, но сквозь густую дымку. Я шел по бульвару Шермана к «Орфеум-Ориентал». Мир вокруг застыл, словно картинка комикса. Потом я заметил, что машины на проезжей части и редкие прохожие на бульваре вовсе не замерли, а движутся, но очень-очень медленно. Мужчины приподнимали ногу вместе с брючиной, сгибали ее в колене затем неспешно опускали. Отвороты брючин медленно поднимались над ботинками, а ботинки плыли в воздухе, похожие на лапу кота Тома, когда он тянулся к мышонку Джерри. Теплая, пятнистая шкура бульвара Шермана… Я подумал, что вот так и буду без конца идти по этому бульвару, двигаясь мимо едва ползущих машин, идущих людей, мимо кинотеатра и винного магазина, через ворота парка, мимо лягушатника и качелей, слонов и голодных львов, тайной лужайки, где я доводил отца до белого каления своей бейсбольной тупостью, вязов – к другим воротам в дальнем конце парка; мимо стоявших там больших домов, витрин, лужаек с пластмассовыми бассейнами и датскими велосипедами, мимо идущих под откос поездов и баскетбольных щитов, вылезающих из машин людей, черных, залитых асфальтом игровых площадок с бегающими детьми. Дальше будут поля и оживленные рынки, желтые тракторы с громадными колесами, втулки которых, как клочья шерсти, покрывают комья застывшей глины, говорящие кошки и пугливые львы на телегах, груженных высокими стогами сена, густые леса, где заблудившиеся дети по рассыпанным крошкам находят путь к пряничной двери, другие города, где никто меня не увидит, поскольку никто не знает моего имени. Я пройду мимо всего и всех.
Возле кинотеатра я остановился как вкопанный. Во рту пересохло, глаза смотрели в разные стороны. Мир, такой тихий всего мгновение назад, мгновенно ожил. Громко сигналя, по проезжей части понеслись автомобили. В их гаме я различил ухающий стук других мятник и треск подземных пожаров, распространявшихся под улицами. Я глотал воздух, и огонь с дымом проникали мне в желудок. Пламя обожгло горло и приварило язык к нёбу. Мысленно я видел, как достаю из кармана первую монету, покупаю билет, вхожу в фойе и оказываюсь в знакомой прохладе. Я подавал билет контролерше, получал назад корешок и шел по бесконечному коричневому ковру в зал. На последнем ряду, в сумрачном, но не до конца темном зале ко мне протягивал руки бесформенный монстр, чей черный влажный рот повторял: «Люби меня, люби меня». От страха мои ботинки приклеились к тротуару. Затем страх больно долбанул меня в затылок, и тогда я бросился бежать. Кричать я не мог; если бы удалось разлепить губы, изо рта повалил бы дым и вырвалось пламя.
Остаток того дня я помню смутно – бродил по улицам, но не так, как до этого представлял, а наугад, почти вслепую. Я помню привкус огня во рту и громкие удары сердца. Через какое-то время оказался в зоопарке перед клеткой со слоном. Я увидел репортера в безупречном сером костюме и пошел за ним. Я знал, что у него в кармане лежит блокнот, что его избили гангстеры и что он сможет найти говорящую тайну, разбросанную по разным уголкам мира. Он сумеет заманить в ловушку этого гнусного «Солли Вэлмена», Берри Крёгера, у которого настороженные, совсем не мужские глаза. И когда «Солли Вэлмен», предвкушая победу, придет в пустой гараж и окажется в круге света, репортер выхватит револьвер и застрелит его насмерть.
Насмерть.
Из верхнего окна мне улыбалась Донна Рид. Разве у кого-нибудь еще могла быть такая улыбка? Никогда! Я был в Чикаго, где за закрытой дверью, лежа на коричневом ковре, истекал кровью «Блэкки Франчот». «Солли Вэлмен», или нечто, казавшееся мне «Солли Вэлменом», звал и звал меня из богато украшенной могилы, где он лежал, как тайна. Человек в сером костюме наконец пронес блокнот и револьвер через входную дверь, и я увидел, что нахожусь всего в нескольких кварталах от своего дома.
Пол стоял, прислонившись к проволочному забору, окружавшему игровую площадку. Он был насторожен и постоянно оборачивался назад. Алан Лэдд спровадил «Леону», поскольку она рассказывала ему разную чушь. Весь ее мир состоял из работы, удовольствий, сигарет и коктейль-баров. Под ним скрывался другой, но его «Леона» упрямо и слепо отрицала.
Мать дотронулась рукой до моего лба и объявила, что у меня температура, с которой я скорее всего хожу уже несколько дней. Завтра я ни на какую площадку не пойду. Она отведет меня к миссис Кэнди. Когда мама сняла трубку и хотела позвонить одной из девчонок-старшеклассниц, я стал говорить, что другие ребята тоже пропускают по нескольку дней, и ничего. Она пожала плечами и положила трубку.
Я лежал на кушетке и смотрел в потолок гостиной миссис Кэнди. В комнате был полумрак. На улице шумно ссорились двойняшки. Туповатая, но заботливая миссис Кэнди принесла мне апельсиновый сок. Двойняшки, помирившись, побежали играть в песочницу, а миссис Кэнди, охая, плюхнулась на колченогий стул. Под стулом валялась сложенная утренняя газета. Пока мать перебрасывалась с ней обычными фразами, я успел глянуть в газету и узнал, что с этого дня в «Орфеум-Ориентал» пойдут новые фильмы: «Хитчхайкер» и «Двойной крест». «Чикаго: последний срок» отработал свое и теперь попадет в какое-нибудь захолустье. Это короткое сообщение разломило мир пополам и замуровало монстра глубоко внутри. Об этом знал только я и больше никто. По всему кварталу на лужайках крутились разбрызгиватели, орошая сухую траву. По улицам медленно ехали машины, их водители сидели, выставив локти в окно. Я не испытывал сожалений. Я вообще не испытывал никаких чувств; было только понимание, что отныне я принадлежу самому себе. «Стэн», «Джимми», или как его звали на самом деле, больше никогда не придет в кинотеатр. Он боялся, что я расскажу о нем родителям и полиции. Я знал, что своим забвением уже убил его, и тогда я забыл его снова.
На следующий день я пошел в «Орфеум-Ориентал», зашел в зал и увидел ряды пустых кресел, которые амфитеатром спускались к экрану за занавесом. Размер и великолепие меня просто поразили. Я прошел туда, где центральный ход пересекался с поперечным, и сел на крайнее левое место в среднем массиве кресел. Поперечный проход был удивительно широким – почти как игровая площадка. Вскоре свет начал плавно гаснуть, створки занавеса разошлись, зазвучала музыка, и на экране появились первые титры.
Теперь о том, что я собой представляю, что делаю и почему я это делаю. Я одновременно и взрослый человек сорока с лишним лет (опасный, между прочим, возраст), и семилетний мальчишка, перед мужеством которого я всегда буду преклоняться. Я живу под землей, в деревянной комнате, и терпеливо, с радостной сосредоточенностью украшаю ее стены. Передо мной располагается видимая наполовину, обширная и ужасающе сложная картина, которую я должен исследовать и запечатлеть в памяти. Нужно смотреть на нее снова и снова, чтобы найти ее тайный центр. Вокруг меня все находится на своих местах. На прочном письменном столе – моя пишущая машинка. Рядом с машинкой, в пепельнице, лежит сигарета, и от нее поднимается серая струйка дыма. На диске проигрывателя крутится пластинка, доверху наполняя мою квартирку музыкой («Блюз хищной птицы» с Колманом Хокинсом, Баком Клейтоном и Хэнком Джонсом). За стенами и окнами находится мир, к которому я протягиваю руки и устремляю свое честолюбивое, разделенное сердце. Наверное, «Блюз хищной птицы» разбудил их, и вокруг меня начинают кружиться фразы. Я напишу их сегодня, завтра или в следующем месяце. Вначале они шепчут, потом начинают говорить громче. Я склоняюсь над машинкой, стараясь подобраться к ним как можно ближе.

Дэн Симмонс
Две минуты сорок пять секунд

Дэн Симмонс публикуется с 1985 года. Успел выпустить двадцать четыре книги, из них – двадцать один роман, в том числе «Песня Кали» (в 2007 году получил Всемирную премию фэнтези) и бестселлер «Ужас» (удостоен премии «Нью-Йорк тайме»). Одна из недавних его публикаций – роман «Друд, или Человек в черном» – повествует о пяти последних годах жизни Чарльза Диккенса.
Я слежу за писательской карьерой Дэна Симмонса с тех самых пор, как приобрела и опубликовала в «Омни» его рассказ «Глаза, с которыми я не осмелюсь встретиться во снах». Это был его второй опубликованный рассказ. Первый назывался «Река Стикс течет вспять» и был удостоен премии «Журнала зоны затмения». Я также опубликовала его повесть «Утеха падали», впоследствии разросшуюся до размеров романа, и продолжала помещать рассказы и новеллы Дэна на страницах бумажной, а затем и электронной версии журнала «Омни».
Я выбрала «Две минуты сорок пять секунд» для подборки рассказов в жанре «хоррор», опубликованной в 1988 году; по сей день он остается одним из моих любимых рассказов Дэна. Я ценю «Две минуты сорок пять секунд» за ужасающе правдоподобную атмосферу и экономичность изобразительных средств, с помощью которых она достигнута.

Роджер Колвин закрыл глаза. Над его коленями защелкнулся автоматический стальной ограничитель. Крутой подъем начался. Послышался скрежет тяжелых цепей, стальные колеса с поскрипыванием покатились по рельсам, и поезд устремился к первой горке в цепи «американских гор». В заднем вагончике кто-то нервно засмеялся. Колвин боялся высоты. Он поднес ладони к лицу, сделал щелочки между пальцами и лишь тогда решился открыть глаза.
В поле зрения попали металлические рельсы и белый деревянный корпус вагончика, несущегося по крутому склону. Его вагончик был первым. Колвин схватился за поручень. Сзади доносилось хихиканье. Он повернул голову ровно настолько, чтобы видеть пространство под рельсами.
Они были уже очень высоко, но подъем продолжался. Шоссе и стоянки делались все меньше, люди превратились в крошечные неразличимые точки, а толпы стали просто разноцветными пятнами, быстро теряющимися в общей мозаике города с его геометрией улиц и огнями. Вскоре Колвин уже видел весь город, а потом и округ. Они продолжали набирать высоту. Небо поменяло цвет; теперь оно было – индиго. Земля напоминала географическую карту, подернутую дымкой. Сейчас вагончик проносился в нескольких милях над озером. Колвин понял это, увидев множество крошечных бликов на гребнях волн. Когда вагончик влетел в холодную влажность облака, он закрыл глаза, затем резко открыл их снова, услышав, что «пение» цепей поменяло тон. Это означало: градиент крутизны уменьшился, и они заметно приблизились к вершине.
Потом будет перевал.
А дальше ничего нет. Дальше две полосы рельсов изогнутся вниз и кончатся.
Вагончик взлетел на вершину. Колвин вцепился в поручень и открыл рот, чтобы закричать. Падение началось.
– Очнитесь, худшее уже позади.
Колвин открыл глаза и увидел Билла Монтгомери, протягивавшего ему рюмку. Услышал негромкий гул реактивных двигателей «Гольфстрима» и еще более тихое шипение воздуха, лившегося из раструба индивидуального вентилятора над креслом. Колвин взял рюмку, уменьшил воздушную струю и выглянул в иллюминатор. Бостонский международный аэропорт имени Логана уже скрылся из виду. Судя по крошечным белым треугольничкам парусов и водной глади залива, переходящего в океан, они сейчас летели над пляжами Нантаскета. Самолет по-прежнему набирал высоту.
– Роджер, мы чертовски рады, что на этот раз вы согласились полететь с нами, – сказал Колвину Монтгомери. – Здорово, что вся наша команда снова вместе. Как в прежние дни.
Монтгомери улыбнулся. Трое других пассажиров приветственно подняли рюмки. Колвин пробежался по клавишам своего калькулятора, лежащего на коленях, и пригубил водки. Потом глотнул воздуха и закрыл глаза. Он боялся высоты. Всегда боялся. В шестилетием возрасте, играя в сарае, он забрался на чердак и сам не заметил, как вывалился из окошка. Время растянулось до бесконечности, и он падал, падал, падал – прямо на торчащие зубья вил… Он упал, полумертвый от страха, уткнувшись щекой и правым глазом в солому. До ближайшего стального зуба было всего три дюйма.
– Компания настроена увидеть лучшие времена, – сказал Ларри Миллер. – Хватит того, что нас два с половиной года полоскали в прессе. Жду не дождусь завтрашнего пуска. И тогда все закрутится опять.
– Вот это правильно! – подхватил Том Уэйсткотт.
Чувствовалось, Том успел изрядно приложиться, хотя время еще не перевалило за полдень.
Колвин открыл глаза и улыбнулся. На борту самолета (вместе с ним) находилось четверо вице-президентов. Уэйсткотт по-прежнему оставался лишь руководителем проекта. Колвин прижался щекой к иллюминатору и стал смотреть, как внизу быстро удаляется залив Кейп-Код. Он прикинул высоту: должно быть, одиннадцать или двенадцать тысяч футов. И это еще не потолок.
Колвин представил небоскреб высотой в девять миль. Представил, как в холле, самого последнего этажа он вызовет лифт и войдет в кабину с прозрачным полом. Шахта уходит вниз на четыре тысячи шестьсот этажей, и каждый отмечен несколькими галогеновыми лампами. Цепочки параллельных огней делаются все тоньше и теряются в темноте.
Потолок кабины тоже прозрачный. Вскоре после начала спуска Колвин увидит, как лопнули и оборвались лифтовые тросы. Кабина полетит вниз. Он упадет на пол, напрасно хватаясь за стены, которые станут такими же скользкими, как и прозрачный пол Мимо него стремительно понесутся цепочки шахтовых огней, а внизу, в нескольких милях, уже станет различимо дно шахты – пока еще крошечная голубая бетонная площадочка. С каждым пролетаемым футом и ярдом она будет неумолимо увеличиваться в размерах. Колвин знал: ему останется жить около трех минут, прежде чем кабина с громадной силой ударится о дно и расплющится вместе со своим единственным пассажиром. Он будет кричать, выбрасывая слюну, и ее комочки будут плавать в воздухе, падая с той же скоростью… Огни стремительно проносятся мимо, и так же стремительно увеличивается голубой квадрат дна.
Колвин сделал еще глоток, затем поставил рюмку в круглое углубление на широком подлокотнике кресла и снова застучал по клавишам своего калькулятора.
Там, где действует сила гравитации, падающие объекты подчиняются математическим законам – столь же точным, как векторы силы и скорость сгорания кумулятивных зарядов и различных видов твердого топлива, которые Колвин разрабатывал в течение двадцати лет. Но подобно тому, как кислород влияет на скорость горения, так и воздух контролирует скорость падающего тела. Предельная скорость зависит от атмосферного давления, распределения массы и площади поверхности в той же мере, в какой она зависит от гравитации.
Колвин прикрыл веки, будто собирался вздремнуть, и увидел то, что видел каждую ночь, безуспешно пытаясь заснуть… Белое облако, которое разрастается во все стороны. Это похоже на замедленную съемку слоисто-кучевых облаков на фоне синего неба, сделанную под углом и в условиях качки. Красновато-коричневая сердцевина пламени тетраоксида диазота, а внизу – едва видимый кусок носовой части ракеты. Он оторвался вместе с экипажным отсеком. Белые пушистые борозды – инверсия твердотопливного ракетного ускорителя – почти заслоняют его. Даже максимально увеличенные снимки не давали Колвину нужной деталировки. Герметичность экипажного отсека не пострадала: его лишь обожгло с правого бока, где полоснул взбесившийся ракетный ускоритель. Отсек оторвался и полетел вниз, увлекая за собой, словно пуповину и послед, обрывки проводов, кабелей, обломки фюзеляжа. Ранние снимки не показывали многих частей, но Колвин потом видел эти детали собственными глазами и даже трогал их, когда со дна безжалостного голубого океана было поднято все то, что удалось найти. Щербатая металлическая поверхность обломков успела плотно обрасти несколькими слоями крошечных ракушек. Колвин представил себе тьму и холод, ожидавшие в конце «падения с небес» тех, кто превратился в корм для рыбешек.
– Роджер, а где это вы подцепили страх перед полетами? – спросил Стив Кейхилл.
Колвин пожал плечами и допил остававшуюся в рюмке водку.
– Уже и не помню.
Во Вьетнаме ему приходилось летать. (Колвин никогда не называл эту страну жаргонными словечками вроде «Нам» или «место, где пиф-паф» и по-прежнему старался воспринимать ее как территорию, а не как состояние психики.) В то время он уже считался экспертом по кумулятивным зарядам и метательным взрывчатым веществам. Колвин направлялся в долину Бонгсын, в район ее прибрежной полосы. Стоявшие там части южновьетнамской армии получили партию пластичной взрывчатки марки С-4, которая у них почему-то не срабатывала. Колвин летел, чтобы на месте разобраться с этим. Уже на подлете у их вертолета неожиданно вырвало «Иисусову гайку» – основную гайку, крепящую вертолетный пропеллер. Лишившись пропеллера, «Хью» рухнул с высоты двухсот восьмидесяти футов прямо в джунгли, пробив почти стофутовый туннель в густой растительности. На расстоянии десяти футов от земли вертолет, запутавшись в ветвях, остановился и повис вверх тормашками. Крупная ветка, пропоровшая брюхо «Хью», заодно аккуратно проткнула и пилота. Второго пилота ударило о стекло кабины, размозжив ему череп. Стрелка выбросило наружу; падая, он сломал себе шею и позвоночник И на следующий день умер. Колвин отделался вывихом лодыжки.
Когда он снова посмотрел в иллюминатор, самолет пролетал над островом Нантакет. Колвин прикинул высоту. «Восемнадцать тысяч футов. Еще не потолок». Он знал: их крейсерская высота – тридцать две тысячи футов. Много ниже, чем сорок шесть тысяч, особенно при отсутствии вектора вертикальной тяги и слишком сильной зависимости от площади поверхности.
В пятидесятые годы, когда Колвин был мальчишкой, в номере журнала «Нешнл Инквайрер» (того, еще прежнего) он увидел снимок женщины, спрыгнувшей с Эмпайр-стейт-билдинг и приземлившейся на крышу автомобиля. Женщина сидела, беззаботно скрестив ноги, и, похоже, стыдилась дырки на пальце своего нейлонового чулка. От удара крыша машины сплющилась, успев спружинить, словно большая пуховая перина, принимающая очертания спящего человека. Голова женщины выглядела так, словно до этого лежала на мягкой подушке.
Колвин взялся за калькулятор. Женщина, спрыгнувшая с небоскреба, летела до спасительной машины примерно четырнадцать секунд. Тот, кто падает в металлическом ящике с высоты сорока шести тысяч футов, прежде чем удариться о водную поверхность, будет лететь две минуты и сорок пять секунд. Интересно, о чем она думала в эти секунды? А о чем они думали?
«Большинство популярных песен и видеоклипов с рок-музыкой длятся около трех минут, – подумал Колвин. – Хороший отрезок времени: не настолько длинный, чтобы, вызвать скуку, но вполне достаточный, чтобы рассказать историю».
– Мы чертовски рады, что вы с нами, – вторично произнес Билл Монтгомери.
Чуть больше двух лет назад, выйдя из комнаты, где проводилась телеконференция, тот же Билл Монтгомери шепотом спрашивал его:
– Черт вас побери, Роджер! В этом проекте вы с нами или против нас?
Телеконференция чем-то напоминала спиритический сеанс. Ее участники сидели в полутемных комнатах, разделенных сотнями и тысячами миль, и общались с голосами, раздававшимися из ниоткуда.
– Вы знаете, какая у нас сейчас погода, – сказал голос из Космического центра имени Кеннеди. – Что будем делать?
– Мы получили факс со всеми вашими выкладками, – отозвался голос из Космического центра имени Маршалла. – Нам непонятно, почему нужно дергаться из-за такой ничтожной аномалии. Прежде вы уверяли нас, что эта штука – совершенно надежна и безопасна. Помнится, вы говорили, что при желании ее можно чуть ли не ногами пинать вместо мяча.
Фил Макгвайр, главный инженер проекта в команде Колвина, заерзал на стуле. Он забыл, что все места в комнатах телеконференций оборудованы чувствительными микрофонами, и почти закричал:
– Неужели вы до сих пор не поняли? Проблемы как раз и возникают из-за сочетания низких температур и подобия электрической активности в облачном слое. В пяти последних запусках зафиксировано три кратковременных перебоя в кабельных сетях, соединяющих кумулятивные заряды ракетных ускорителей с командными антеннами систем безопасности.
– А эти кратковременные перебои… они укладываются в сертифицированные параметры полета? – спросил голос из Центра имени Кеннеди.
– В общем-то, да, – признался Макгвайр. Судя по голосу, он был готов заплакать. – Но только потому, что мы без конца подписываем разрешения на отклонения от норм и переписываем эти чертовы параметры. У нас на ракетных ускорителях и на подвесных топливных баках стоят кумулятивные заряды с компаундом С-12В. Вроде бы соблюдены все условия безопасности. Но мы действительно не знаем, откуда и почему в их проводке возникали кратковременные потенциалы, хотя никаких сигналов в это время не подавалось. Роджер считает, что линейный кумулятивный заряд в некоторых случаях может провоцировать возникновение потенциала. Возможно, статические разряды возникают из-за свойств компаунда С-12, и это симулирует командный сигнал… Роджер, да скажите вы им!
– Ваше мнение, мистер Колвин, – попросили из Центра имени Кеннеди.
Колвин откашлялся.
– Это явление мы наблюдаем уже в течение некоторого времени. Предварительные данные дают основания полагать, что при температурах ниже двадцати восьми градусов по Фаренгейту в компаунде С-12В возможно накопление остатков окиси цинка, что и подает ложный сигнал – при достаточном статическом разряде… Я говорю чисто теоретически.
– Значит, надежная, база данных по этому явлению еще не накоплена? – спросил голос из Центра имени Маршалла.
– Нет, – ответил Колвин.
– И тем не менее вы все-таки подписали разрешение на отклонение от норм критичности первой категории? Всем трем полетам вы выдали сертификат готовности?
– Да, – ответил Колвин.
– Мы выслушали мнение инженеров из кабельной фирмы Бёнета, – продолжал голос из Центра имени Кеннеди. – Теперь хотелось бы узнать рекомендации вашего руководства Вы готовы их дать?
Билл Монтгомери попросил пятиминутный перерыв и вывел всю команду управленцев в холл.
– Черт вас побери, Роджер! В этом проекте вы с нами или против нас?
Колвин отвел глаза.
– Я не шучу, – отрезал Монтгомери. – Отдел, занимающийся линейными кумулятивными зарядами, в этом году принес нашей компании двести пятнадцать миллионов долларов прибыли. И в первую очередь этим успехом мы обязаны вашей работе, Роджер. А теперь вы, похоже, готовы все бросить коту под хвост из-за каких-то идиотских временных нарушений в данных телеметрии. Да они ничего не значат по сравнению с работой, которую проделала наша команда. Кстати, Роджер, через несколько месяцев освобождается должность вице-президента. Будут выборы. У вас превосходные шансы. Так неужели вы потеряете голову, как этот истеричный Макгвайр?
– Каковы будут ваши рекомендации? – спросил голос из Центра имени Кеннеди, когда пять минут истекли.
– Стартовать, – сказал вице-президент Монтгомери.
– Стартовать, – сказал вице-президент Миллер.
– Стартовать, – сказал вице-президент Кейхилл.
– Стартовать, – сказал руководитель проекта Уэйсткотт.
– Стартовать, – сказал руководитель проекта Колвин.
– Отлично, – подытожил голос из Центра имени Кеннеди. – Я передам ваши рекомендации. Жаль, джентльмены, что вы не сможете присутствовать при завтрашнем старте.
– Кажется, я вижу Лонг-Айленд, – сообщил сидевший в другом конце салона Билл Монтгомери.
Колвин повернулся в его сторону.
– Билл, а сколько заработала в этом году наша компания на модернизации компаунда С-12В?
Монтгомери глотнул из рюмки и вытянул ноги в широкий проход между креслами.
– Думаю, около четырехсот миллионов. А почему вы спрашиваете, Родж?
– А у космического агентства никогда не возникало мысли обратиться в другое место после… после…
– Чушь собачья! – поморщился Том Уэйсткотт. – Куда им еще соваться? Они у нас вот где! – Уэйсткотт ухмыльнулся и показал сжатый кулак. – Первые месяцы они дергались, думали, что им еще где-то сделают компаунды, а потом приползли назад. Родж, вы же лучший во всей Америке разработчик безопасных кумулятивных зарядов и гиперголического топлива.
Колвин кивнул, минуту повозился с калькулятором, потом закрыл глаза. Стальной ограничитель впивался ему в колени, его вагончик забирался все выше и выше. Воздух делался более холодным и разряженным. Когда их поезд пересек отметку в шесть миль, скрежет колес, катящихся по рельсам, превратился в тонкий визг.
«В случае падения давления в салоне вам с потолка будут автоматически спущены кислородные маски. Плотно прикрепите их к своему рту и продолжайте нормально дышать».
Колвин глянул вперед. Приближался последний отрезок этого жуткого подъема. Потом вершина, а за ней – пустота.
Маска с приделанным к ней баллончиком называлась ИДУ – индивидуальное дыхательное устройство. Со дна океана удалось поднять ИДУ четверых из пяти членов экипажа. Через них дышали. Из пятиминутного запаса кислорода в каждом ИДУ его было израсходовано на две минуты сорок пять секунд.
Цепь вагончиков достигла вершины первой горки.
Послышался громкий металлический лязг. Поезд перевалил через вершину и сошел с рельсов, поскольку рельсов дальше не было. Люди в задних вагончиках подняли крик.
Крик не умолкал.
Колвин качнулся вперед и схватился за перила. Вагончики кувыркались в девятимильной пустоте. Он открыл глаза. Беглый взгляд в иллюминатор «Гольфстрима» показал ему, что тонкие цепочки заложенных им кумулятивных зарядов аккуратно, с хирургической точностью, срезали правое крыло самолета. Судя по уровню качки, поверхности обрубка правого крыла хватало, чтобы поддерживать предельную скорость чуть ниже максимальной. Две минуты сорок пять секунд и плюс-минус четыре секунды.
Колвин потянулся за калькулятором, но тот уже плавал по салону, сталкиваясь со звенящими бутылками и рюмками, с молчаливыми подушками и телами тех, кто не успел пристегнуться. Салон был полон отчаянных человеческих криков.
Две минуты сорок пять секунд. Время, когда успеешь подумать о многом. И возможно, только возможно, после почти двух с половиной бессонных лет, ему удастся вздремнуть без всяких сновидений. Колвин закрыл глаза.

Пэт Кэдиган
Сила и страсть

Пэт Кэдиган дважды удостаивалась премии имени Артура Кларка за свои романы «Синнеры»и «Глупцы». Едва ли не каждое ее произведение в жанре «фантастики» и «фэнтези» получало ту или иную премию. Хотя поначалу Кэдиган считалась автором, пишущим фантастику (единственная женщина, работавшая в жанре киберпанка), в дальнейшем она обратилась к жанрам «фэнтези» и «хоррор», нашедших свое отражение в ее сборниках «Узоры», «Грязное дело» и «Родной дом у моря». Кэдиган написала пятнадцать книг, в числе которых – роман для подростков и два научно-популярных произведения. В настоящее время работает над двумя новыми романами.
«Сила и страсть» – один из моих любимых рассказов Кэдиган, в котором ей удалось сплести воедино два основных направления жанра «хоррор» и создать персонаж, одновременно отталкивающий и удивляющий своим нестандартным мировоззрением.

– Мистер Сомс, нам нужно с вами поговорить, – слышу я в трубке.
Ясное дело: надо срочно разгребать мою берлогу. Сейчас припрется компания. Не люблю, когда компания застает здесь хлев. Вообще-то хлев у меня здесь почти постоянно, а все потому, что теснотища жуткая. Сами понимаете, не полезу же я сейчас выволакивать это дерьмо. Грязное белье и грязные тарелки я запихиваю в духовку. Сплю на полу, на матрасе. Ясное дело, матрас – не кровать, под него ничего не затолкаешь. Все, что не влезает в духовку, я стаскиваю в ванну и задергиваю шторку. Тут меня вдаряет мысль: надо бы налить воды и одним махом выстирать белье и вымыть посуду. Или только посуду. Белье я могу снести и в прачечную-автомат. Все легче, чем полоскать его в ванне.
Черт бы подрал эту компанию! Я задергиваю шторку, потом хватаюсь за газеты и журналы. Газеты наваливаю поверх журналов – многим не по вкусу мои журнальчики. Газеты, впрочем, тоже, но я беру воскресный выпуск, разворачиваю и пришлепываю так, чтобы половиной листа закрыть всю кипу. Компанию не проведешь; они-то понимают, что у меня спрятано под невинными воскресными историями. Они меня знают как облупленного. Но раз мои газетки-журнальчики не попадаются им на глаза, они делают вид, что все о`кей.
Все еще кручусь, наводя марафет на мою берлогу, когда раздается стук в дверь. Я мчусь по комнате (у меня одна комната, не считая ванной; когда я в ней торчу, то считаю и ее и тут допираю, в каком я виде. Да ни в каком! В майке и шортах, вот в каком.
– Подождите, я еще не одет, – кричу я им.
Подбегаю к шкафу, достаю брюки. А все рубашки-то у меня либо в духовке, либо в ванной. Компания будет ошиваться за дверью, пока у них задницы не зачешутся. Этот дом вам не… как его там?.. Вспомнил. Не «Дакота», где Леннон отхватил себе громадную квартиру. Лады, встречу их в майке из чистого хлопка. Хоть ширинку не забыл застегнуть.
Сегодня компания, так сказать, в слегка измененном составе. Парни те же, но они привели с собой женщину. Нет, не телку, не суку, не давалку. Она стоит между ними, чуть сзади, и смотрит на меня. Женщины всегда пялятся на меня так, если я попадаюсь им на пути. Подбородок задран, одной рукой сжимает воротник своего плащика. Глаза реально холодные. Поди знаете эту позу: «Только тронь меня, и умрешь в муках». Все трое пыжатся, как те супермены, да только страх прет от них волнами, точно жар из открытой печки.
Они вошли и стоят. Черт, времени не хватило расправить постель. Все простыни комом. Но я вижу: им не до моих простыней. А простынки-то у меня не первой свежести. Но они не видят, так что баш на баш. Сидеть у меня не на чем, кроме того же матраса. Ничего, постоят.
– Вы нормально себя чувствуете? – спрашивает меня один из парней, Стинер его фамилия.
Озирается по сторонам, будто у меня на полу дерьма навалено и соплями намазано. Стинер – парень не вредный. Даже приятный. Видать, был таким же приятным мальчишкой, а еще раньше – приятным малюткой. Он думает, что мир должен стать приятным местом. Или доказать хочет, что приятные парни круче и лучше, что они, как бы это сказать… а, вспомнил! Они в большей степени мужчины, чем парни вроде меня. Доказать-то хочет, да боится, что все как раз наоборот. Может, даже все поровну, смотря с какой ноги он сегодня встал.
Второго – Виллануэву – я почти уважаю. Он никогда не выступал, не заливал мне баки всякой хренью вроде «кто я и кто ты». Вот он-то, Виллануэва, действительно знает меня как облупленного. Когда меня сцапали, это он снимал мои показания. Он тогда был копом. Останься он копом, я бы, может, его уважал.
Гляжу прямо на женщину и говорю:
– Вы чего, дамочку мне привели?
Это их сразу достанет. Они-то знают, что я вытворяю с дамочками.
– Мистер Соме, говорить будете, когда к вам обратятся, – заявляет Стинер.
Тявкает, как собачонка, которая косит под крупного пса.
– Так вы ж ко мне обратились, – напоминаю я ему.
Виллануэва делает вид, что собрался сунуть нос в мою ванную. Знает, какой там бардак, и мою реакцию. Ясное дело: хочет меня отвлечь. Вроде отвлек. Женщина еще крепче сжимает воротник своего плащика и не знает, за кого из двоих спрятаться. Лучше б за Виллануэву, но он отошел. А ей противно гулять по моему вонючему жилищу. Остается Стинер. За него она и прячется.
И тут я отчетливо, как в двухсекундном ролике, вижу, что можно сделать. Вырубить Стинера – плевое дело. Он – слабак, драчки не по нему. Врезать ему разок по горлу – и порядок. С Виллануэвой посложнее будет, но я и с ним управлюсь. Виллануэва не дурак, он это знает. После Стинера нужно заняться женщиной. Хороший удар в живот вырубает многих, независимо от пола. Вот тогда я доберусь до Виллануэвы и сломаю ему шею.
Потом снова женщина. Если ей было мало – добавлю, чтобы отключилась вконец. Тут – что мужики, что женщины, когда умеешь, отключаются вчистую. Ничего не помнят. С ними что хочешь, то и вытворяй. Они в шоке и даже не поверят, что это с ними было. Телок вообще можно трахать вдоль и поперек, насколько фантазии хватит. С этой я бы подзанялся, как в старых слезливых фильмах. Отделал бы по полной, а потом бы убил. Я даже вижу, как бы дергалось ее тело и обмякало…
Ничего этого я не сделаю. Я как вижу женщину, в мозгу всегда такое кино крутится. Но дальше кино не идет. Это же компания, они не просто так приперлись.
– Вы настроены работать? – спрашивает Виллануэва.
Он усек, о чем я думал. Он-то знает; я ж не кому-то, а ему давал признательные показания, когда меня загребли.
– Само собой, – отвечаю. – Чего ж мне еще делать?
Он кивает Стинеру, и тот подает мне клочок бумаги. Имя и адрес.
– Ничего такого, чем бы вы еще не занимались, – говорит Стинер. – Их там двое. Делайте все, что угодно, но вы обязаны, следовать известной вам процедуре.
Я понятливо киваю.
– Знаю, что надо делать. Не новичок. Все застряло здесь. – Я хлопаю себя по макушке. – Теперь это моя вторая природа.
– Не хочу, чтобы вы произносили слово «природа», – морщится Стинер. – У вас нет ничего общего с природой.
– И то верно, – соглашаюсь я.
Я любезничаю с ним, поскольку допер, в чем проблема у этого парня. Я ему нравлюсь. Ему нравится делать для меня то, что он делает, как и мне нравится делать то, что я делаю. И вся разница, что он ходит в белой шляпе. Он чистенький. А я – этот, как его… технический исполнитель. Он это тоже знает. «В глубинах сердца», так это в книжках называется? Вот он в тех глубинах и мечется: я ему нравлюсь, а признать это – задницу колет. Нельзя это ему признавать, иначе сукин сын с катушек долой.
Я поглядел на Виллануэву, потом на женщину и брови поднял: дескать, кто такая? Словами спрашивать не стал, а то ляпну чего невпопад, и всем худо станет.
– Наблюдательница, – коротко отвечает Виллануэва.
Остальное и без слов понятно: занимайся, парень, своим поганым делом и придержи вопросы, если они не касаются непосредственно дела. Я опять смотрю на женщину, а она пялится прямо на меня. Руку, что воротник держит, она чуть разжала, но спохватилась и снова пальцы в кулак. А я-то все равно успел заметить следы у нее на шее, сбоку. Лиловые, почти черные. И тут, хотя она и молчала, у нас вроде как разговор получился. Открылись эти… линии коммуникации, как их называют те, кто в дурках работает. Ох, не знает она, что со мной такие штучки делать опасно. Должно быть, сиделка, училка или социальный работник. Этих хлебом не корми, дай открыться первому встречному. Их этому учат – устанавливать контакты. Может, правда, и не социальный работник. Просто чья-то мамаша. Внешне не особо на мамку тянет, но сейчас поди разберись.
– Когда? – спрашиваю я Стинера.
– Как только вы соберетесь и выедете в аэропорт. Внизу ждет такси, а в секторе регистрации вы получите билет, выписанный на ваше имя.
– То есть на Сомса? – говорю я, поскольку Сомса они мне приклеили, если хотите знать.
– Собирайтесь, вылетайте, делайте все, что нужно, и возвращайтесь, – говорит Стинер. – И никаких отклонений от маршрута, иначе все кончится. Даже не пытайтесь отклониться.
Он поворачивается к двери, потом останавливается.
– И вы знаете: если вас поймают во время или после задания…
– Помню, помню. Я тут сам по себе. Ничего про вас не знаю, ничего никому не скажу, и дело закрыто.
Мне смешно, но я держусь и не улыбаюсь. Мальчишкой он насмотрелся разной хрени вроде «Миссия невыполнима». Пай-мальчики любят такие фильмы. Думаю, потому это на себя примеряют. Не все, но кто-то точно.
Виллануэва бросает мне деньги, они свернуты в трубку и перетянуты резинкой. Стинер и женщина уже вышли.
– На расходы, – говорит он. – Там на ваше имя взята напрокат машина Деньги уйдут в основном на ее оплату. Никаких попыток завести карточку. Только наличные, поэтому следите, чтобы вас не ограбили. Правила безопасности вы знаете.
– Правила? – Я морщу лоб, будто вспоминаю.
Здорово я его поддел!
Виллануэва старается не злиться на меня, но дверью хлопает громче, чем надо.
Время я не теряю. Сразу же лезу в шкаф и достаю саквояж. Все на месте, но проверить не помешает. Не завидую тому, кто в такой заварушке окажется с пустыми руками. Я серьезно. Так, начинаю проверку: слесарная ножовка, молоток, разделочный нож, йодированная соль, бензин для зажигалок, спички, бутылочка святой воды с распылителем, четыре деревянных палки, заостренных с одного конца, дюжина четок – все благословленные. И еще – пара серебряных штучек Не какая-то там посеребренная нержавейка, а настоящее серебро. И рубашки. Их я никогда не запихиваю в ванну. Спросите, как меня не прихватывает в аэропорту их служба безопасности? Сам не знаю. Но пока все гладко. У меня ж нет с собой оружия. Эту публику из пушки не убьешь. А багаж у меня вечно проверяют.
Полет – просто сказка. На самолеты грех жаловаться – меня всегда отправляют первым классом и стараются, чтобы рядом никого не было. На вечерних рейсах это получается, а сегодня весь салон первого класса – мой. Целый выводок холодных и горячих стюардесс. Они принуждают себя быть любезными со мной. (Разве я не вижу?) В чем дело? Сам не знаю и знать не хочу. Но вообще-то мысля эта зацепила: чего девки морды воротят? Запах чуют или глаз моих боятся? Виллануэва как-то сказал: во мне есть что-то такое, другие пугаются. Но я ж ни к кому не пристаю. Сижу себе, клипы смотрю, развалясь в кресле. Видели бы вы, как эти красотки радовались, когда самолет приземлился.
Иду к прокатной стойке, беру свою машину. Приятная штучка: не лимузин, конечно, но и не малолитражка. И телефон есть. Сажусь за руль и еду в город. Город этот мне знаком. Бывал здесь, выполнял задания компании. Но, когда надо, они посылают меня в разные города.
Не гоню; пятьдесят пять миль – нормальная скорость. Смотрю на адрес. Почти самый центр – восточнее на пару кварталов. Особняк… как ее… Викторианской эпохи. Средних размеров домик. Местечко-то, похоже, преображается. Я помню эти дома: стояли старье-старьем. А теперь богатенькие их покупают, ремонтируют. Как же, им по телику и в журналах талдычат: сейчас модно любить старые дома и делать эту… реконструкцию.
Я еду по улице, смотрю на богатые домишки, прикидываю, что в них и что бы я сделал, если бы мог. Возни было б куда меньше. Но я… в общем, я с компанией заключил сделку. Отдал им свою свободу и теперь прилип, пока им это надо. Стинеру, Виллануэве и тем, кто за ними. Но если кинуть меня, все изменится, и они крупно пожалеют.
Вылезаю из машины, звоню в дом Никого. Так я и думал. Чего ж, подожду, не впервой. Фильмы посмотрю. Могу подумать, чем займусь, когда все сделаю и вернусь обратно… Да почти тем же, чем здесь. Стинер зовет это процедурой, а у меня это – новый способ поиграть. Нет, уже не такой и новый. О таких штучках я думал и раньше, когда был… слово сейчас вспомню… Ну да, свободный художник – вот это как называется. Кое-какие свои художества я успел провернуть, потому компания и взяла меня к себе. А так меня бы быстренько стрельнули в затылок, и никаких тебе похорон.
Около четырех утра они появляются. Я издали (по походке) чую: эти – из нужного мне дома Я таких всегда чую. Сам не знаю почему. Наверное, человеческому монстру легче почуять нечеловеческого монстра. Малость нервничаю. В общем-то зря: делать это проще, чем об этом думать. Но я все одно нервничаю.
Мне сказали: их двое. Двое и идут. На их пути фонарь. Что за черт? Вы меня за идиота держите? Чего ж этот умница Стинер и мачо Виллануэва не сказали мне про ребенка? Потом я успокаиваюсь: ребенок – тоже из этих. Мальчишке лет десять. Может, двенадцать. Я достаю бритву, слегка чикаю себе по коже в волосах, выдавливаю кровь, чтоб текла по лицу. Они как раз дошли до крыльца. Тут я вылезаю из машины.
– Умоляю, помогите! – кричу я не слишком громко, но они слышат. – Меня ограбили. Забрали все: документы, кредитные карточки, наличные. Хоть одежду оставили.
Они останавливаются, смотрят, как я к ним бегу, и, понятное дело, сразу видят кровь. Тут бы каждый струхнул, кроме них (и, само собой, меня). Подбегаю и падаю почти что им под ноги (нарочно зацепился за выбоину).
– Можно от вас позвонить? Я боюсь здесь оставаться. Машина не заводится, а они могут вернуться и прирезать меня.
Взрослый наклоняется и помогает мне встать.
– Идемте скорее в дом. Мы позвоним в полицию. Я окажу вам помощь. Я врач.
Кусаю губы, чтобы не захохотать. Врач он! Таким только по живому мясу резать или зубы дергать. Кровь продолжает течь. Я слизываю ее языком. Взрослый и мальчишка возбуждаются до крайности и быстро ведут меня в дом.
Приятный домик. Все сделано под то время, даже обои. В журнале такие видел. Как же их называют? Вот память! А, вспомнил, блокированные! Я успеваю глянуть на их гостиную, а «врач» уже тащит меня наверх. У него там медикаменты. Может, и вправду. Саквояж я тащу с собой. Удивляют меня они. Увидели кровь и забыли про все. А если подстава? Известный способ влезть в чужой дом. Я как-то спросил Виллануэву: сколько ж им надо выпить крови, чтобы больше ни капли не вмещалось? Он ответил, что они могут пить до бесконечности, была бы кровь. А этим двоим торопиться надо. Скоро рассвет. Я рассчитываю управиться с ними раньше, но, если не получится, рассвет мне только на руку.
Они такие возбужденные, что я тоже возбудился. Смотрю на мальчишку и взрослого. Другой на моем месте заорал бы во все горло и дал деру, потому что он совсем рехнулся. Я про мальчишку. Он готов прыгнуть на меня. Но для меня он никакой уже не мальчишка. Я же сказал, нет тут мальчишки. Они оба одинаковы: один ростом повыше, другой пониже.
Дерьмово, если он не допрет, кто я, прямо здесь, на лестнице. Похоже, он увидел, что я его раскусил.
– Нас обманули! Нас обманули! – орет он и локтем норовит въехать мне по морде.
Я пригибаюсь. Он перелетает через меня и шлепается вниз. Бам-бум, бам-бум. Летать они не умеют. Если упадут, ничего себе не сломают. Но боль чувствуют. Если сломать им ноги – не смогут ходить, пока крови не глотнут. У мальца сломана шея – это сразу видно.
Пока я следил за маленьким, большой зарычал, что твой бойцовый пес, навалился на меня и сзади сгрибчил за талию. Они куда сильнее людей. Он меня сдавил так, что родную маму забудешь. Клещи. Пара моих ребер хрустнули, потом вся самолетная выпивка хлынула из меня фонтаном на их дорогие ковры.
– Мне торопиться некуда, – говорит он. – А ты будешь мучиться долго, очень долго. Сам запросишь смерти.
Чую, он меня не знает. Пусть мне и больно. Но парой ребер меня не завалишь (еще много чего сломать надо, чтобы я коньки откинул). И я ничего ни у кого не просил. Но у этой публики все фразы – чужие. Надергали из разных фильмов, что крутят по ночам. А в голове – одна мысль: присосаться к тебе и выпить всю кровь до последней капли. У них… а, черт, опять слово забыл… узкий взгляд на вещи. Они думают, что их все боятся.
Потому компания и отправляет меня на такие дела Мне – что человек, что нежить – без разницы. Я люблю играть и выбираю себе игрушки. У меня тоже узкий взгляд на вещи, если хотите.
Боль я бы стерпел, но взрослый вырывает у меня саквояж и закидывает подальше в коридор. Потом волочет меня по коридору в самый конец. Вталкивает в темную комнату, а дверь запирает на ключ.
Я лежу тихо. Соображаю, как двигаться, чтобы поменьше болело. Потом начинаю раздеваться. Сверху на мне – вельветовая рубашка. Спереди у нее вшита подкладка из чистого льна. Под рубашкой – две плотных футболки. Обе из стопроцентного хлопка Одну я сдираю, перекусив ее на шее. Другую тоже перекусываю, но оставляю (пока это делаю, думаю, как эта публика прокусывает шеи). Потом снова надеваю вельветовую рубашку, но не застегиваю. Готов вылезать.
Взрослый спускается вниз. Слышу вопли мальчишки, потом он замолкает. Тихо. Ага, взрослый возвращается. У двери внизу щель. Туда из коридора пробивается свет. Взрослый идет сюда. Остановился, я вижу его ботинки. Он отпирает дверь и входит.
– Мне наплевать, что ты там о себе думаешь, – говорит он мне: – Сейчас узнаешь, кто ты на самом деле.
Я тихо постанываю. Тогда он хватает меня за ногу и выволакивает в коридор. Там на спине лежит мальчишка. Взрослый останавливается и встает на меня, ноги упираются мне в бока. Он смотрит мне в промежность. Знаю, о чем он думает. Я смотрю на него снизу и думаю о том же.
Он садится на корточки, подминая мои ляжки. И тогда я распахиваю рубашку и разрываю футболку.
Знаете комиксы про великана-невидимку? Сейчас похоже, что невидимка въехал взрослому по роже. Он с криком опрокидывается назад и шлепается мне на ноги. Быстро скидываю его с себя. Он в полном ступоре. Перекатываю его на спину, сажусь сверху и даю вдоволь полюбоваться картиной.
Без балды: такую татуировку редко где найдешь. Не бахвалюсь, не я ж ее делал… А вот название ей я придумал сам: «Сила и страсть». Кто мне ее сделал? Одна свихнутая из Бруклина; точнее из Кони-Айленда. Накалывала паршивенькой иглой. Одной рукой работала. У нее волосы дыбом стояли. А другой рукой она перебирала четки. Когда я увидел всю картину, с моим названием наверху… она там завитушку сделала… короче, когда я это увидел, понял: она – мастерица, каких больше нет. Может, во всем мире. Я ее не убивал. Слышите? Я не знаю, кто это сделал. Не я, говорю вам Не знаю, какой конченый говнюк располосовал ее и пришпилил к стене строительным степлером. Но я успел. Эта татуировка спасла ее от меня, меня спасла от казни и привела к людям Стинера. Спасибо Виллануэве. Он ведь тоже католик.
Много у меня связано с этой картиной. А больше всего я люблю ее за совершенство. Картина тянется, считайте, от конца шеи до пупка, и шириной во всю грудь. Вам бы ее показать, вы бы согласились – будто та свихнутая своими глазами видела, как его распинали.
Крест на татуировке – это вам не две доски. Ствол дерева и поперечная балка. Гвозди вогнаны в запястья там, где две кости их будут удерживать. Многие думают, ему пробили ладони. Фуфло это.
Пробитые ладони не удержат вес – тело прорвет их и свалится. Терновый венец вбит в мясо до самых костей. Кровь капает по его спутанной бороде. Эта свихнутая знала свое дело. Она сделала кровь разными оттенками красного, и Они не смешались в кучу. И лицо ему не замазали. Видно, где его били плетью. Да и рана на боку передана мастерски (не окровавленная дырка; уж я насмотрелся колотых ран, меня не проведешь). На картине видно: ему и руки вывернули, и ноги сломали.
Говорю вам, лучшей картины медленного убийства нет. Я проверял. Кучу снимков перелопатил. В частных галереях был. А уж церквей не сосчитать. Все эти, как их… канонические картины Распятия. Сентиментальная чушь, если сравнить с Распятием на моей татуировке.
Вампира крестом не возьмешь. Плевать ему на крест. Ему что крест, что знак «плюс» – одна малина. А вот от Распятия им жарко бывает. Только нужно хорошее Распятие и обязательно освященное. Мое освящено – свихнутая татуировщица без конца бормотала молитвы, пока работала. Думаете, она была беглой монахиней? Мне все равно, кем она была. Но когда приносишь обет, его уже не забрать назад. Остается с тобой. Тоже вроде татуировки.
Главное – эта свихнутая верила. И я тоже верю. Мне нравится верить, что так оно и было. И мне плевать, верит ли вампир. Я сейчас на нем сижу. Я даже знаю, о чем он думает: как я пролез в их логово? Надо же, он и мой саквояж сюда приволок. Спасибо. Мне меньше работы. Пока я тянусь к саквояжу (малец от моей картины мигом отрубается), я рассказываю взрослому про свойство натуральных тканей. Про лен. Говорят, когда его сняли с креста, потом завернули в льняные простыни. Но у натуральных тканей есть сила (на своей шкуре испытал). Пока мне надо, я заговариваю взрослому зубы.
Пора начинать шоу.
Сначала я дразню его серебром. Притискиваю серебро к его коже в разных местах. Я часто думаю: врачей бы туда, где я развлекаюсь. Пусть бы изучали, как серебро обжигает кожу. А потом шутки кончаются. Серебро прожигает взрослому кожу, как горячий нож, втиснутый в масло. Нежить лишается жизни. Ха-ха.
Знаете, что у них внутри? И я не знаю. Но что-то есть. Не хочу называть это сердцем. Но если вогнать в него деревянный кол, оно дернется.
Взрослому все это кажется вечностью. А для меня – какой-то час. К восходу солнца я почти все сделал. Ультрафиолетовые лучи (надо же, вспомнил) льются изо всех окон. От них и рак кожи можно схлопотать в «ускоренном режиме». Еще полчаса у меня уходит на ребенка. Это я его так называю. Не ребенок он совсем, иначе я бы впервые ухлопал ребенка. А я не какой-то там долбаный детоубийца. Видел я в тюряге, что с ними делают. «Петушком» быть – оно не для моей задницы.
Я беру в каждую руку по колу, сразу бью им двоим по сердцам, и оба вместе полетели в ад. Скажете, я сентиментален? Может, и так. Их головы я тащу в подвал и кидаю в топку бойлера. Смотрю, чтобы сгорели. Затем их богатенький особняк поджигаю и ухожу. Все шито-крыто: дом заперт как надо. Это потом местные дергаться начнут, когда пожарных вызывать будут.
Я еду в аэропорт и вдруг чувствую: а ребра-то не болят. Давно уже. Исцелились.
Аллилуйя. Вот вам и старая религия.
Стинер важничает. Привычное кино.
– Как обычно, – нудит он, – сумма вознаграждения была распределена между семьями ваших жертв, учитывая процент за выполнение миссии в том городе. На этот раз ваша часть – триста.
Он ухмыляется.
– Чек получите по почте.
– Конечно, – говорю я. – Вы из правительства. Вы мне помогаете. Не дергайтесь, Стинер. В рот вам не засуну.
Он вскидывает кулак, и Виллануэва загораживает его собой. Женщина (она тоже пришла) сердито зыркает на Стинера. Типа меня защищает (нужна мне ее защита!). Виллануэва начинает нудить: зачем я опять давлю Стинеру на больную мозоль. Но сегодня я чувствую себя королем и отмахиваюсь.
– Проехали, – говорю я. – Теперь скажите, кто она.
Виллануэва смотрит на женщину, как бы разрешения спрашивает. Но она выходит вперед, распахивает плащик. Следы на шее пропали.
– Я – мать. И жена. Они пытались… – Она кусает губы и дергает шеей. – Я убежала. Добралась до церкви, но они меня… пометили. – Она ловит ртом воздух. – Священник рассказал мне о… – Она кивает на Виллануэву и Стинера. Тот еще зол на меня. – Вы и в самом деле… устранили их?
Она говорит о них, как о парочке бешеных собак.
– Да, – отвечаю я и улыбаюсь. – Сюда они больше не вернутся.
– Я хочу увидеть картину, – говорит женщина.
Я не сразу врубаюсь. Потом понимаю.
– Пожалуйста, – говорю я и начинаю задирать футболку.
– Сомневаюсь, чтобы вам этого действительно хотелось, – встревает Виллануэва.
– Ей хочется; – возражаю я. – Только так она поймет, что теперь с нею все о`кей.
– Отметины исчезли, – огрызается Виллануэва. – Она в порядке. С вами все в порядке, – добавляет он, поворачиваясь к ней.
Она трогает шею.
– Этот мистер прав. Только тогда я буду полностью уверена.
Я медленно задираю футболку и качаю головой.
– Вы ее даже святой водой не побрызгали? Не догадались?
– Я бы не стала рисковать, – говорит она. – Это могло бы иметь…
Дальше она уже ничего не говорит. Она смотрит на мою грудь, и на ее лице… Не втюрился ли я в нее? Такое лицо и должно быть, когда смотрят на «Силу и страсть». Я знаю. У самого такое бывает, когда торчу перед зеркалом и смотрю, смотрю, смотрю. Не оторваться.
Виллануэва и Стинер глядят в разные стороны. Я позволяю ей минуты две полюбоваться картиной и опускаю футболку. Ее лицо… оно опять – как в фильме. Появилось и пропало. Теперь я знаю, чего она так боялась в прошлый раз. Они ж ей не рассказали про одежду из натуральных волокон.
– Вы безупречны, – говорит она мне и смотрит на Виллануэву со Стинером. – Правда, он безупречен. Потому им и не удалось перетянуть его на свою сторону. Он не может. Даже если бы захотел, он бы не смог.
– Прямо в точку, – говорю ей.
– Заткнитесь, – обрывает меня Виллануэва.
Он смотрит на женщину. Вижу, ему поплохело.
– Вы не знаете, с кем вы говорите. Вы не знаете, кто стоит перед нами. Я бы не решился вам сказать, а ведь я шестнадцать лет проработал в полиции.
– Вы рассказали, что нужно сделать с моими мужем и сыном.
Он смотрит Виллануэве прямо в глаза. Я начинаю думать: может, я впрямь за нее зацепился?
– Я должен был вам рассказать, – оправдывается Виллануэва.
– И у вас даже голос не дрогнул. Агония Распятия, ожоги, вспарывание тел серебряными ножами, колья в сердца, обезглавливание, пожар. Вы спокойно рассказывали мне о том, что ждет мою семью…
– Так они же в белых шляпах, – говорю я ей и улыбаюсь во весь рот, остановиться не могу. – Они б это сделали, если бы пришлось, потому что они на стороне Добра и Справедливости.
И вдруг Стинер и Виллануэва быстренько так начинают толкать ее к выходу. Она не упирается, но и не скажу, чтобы с охотой шла. Перед уходом она смотрит на меня, и я вижу на ее лице… Понимание? Нет. Такого ей никогда не понять. Признание. Настоящее. Мне ее признание дает до чертиков больше, чем все дерьмовые речи Стинера, Виллануэвы или еще какого говнюка.
А Стинер с Виллануэвой – они даже не врубились. Не поняли, почему я ей сказал: «Они бы это сделали, если бы пришлось, потому что они на стороне Добра и Справедливости».
Я это делаю, потому что мне нравится.
И ангела из себя не корчу. Чудовище я, и я не за Добро и Справедливость, не за Зло и Несправедливость. Я знаю, кто я. И та свихнутая, что наколола мне на грудь «Силу и страсть», – она тоже знала. Сдается мне, она это сделала, чтобы вампиры меня не сцапали. А если б сцапали, я б вам не позавидовал.
А то, что картинка мне нравится, – просто совпадение.

Джо Р. Лансдэйл
Телефонная женщина

Джо Р. Лансдэйл начал писать в 1973 году. Через восемь лет литературное творчество стало его основным занятием. Он – автор тридцати романов и восемнадцати сборников рассказов, удостоившихся премии Эдгара, семи премий имени Брэма Стокера, премии Британского общества фэнтези и итальянской литературной премии Гринцани. Как явствует из перечисленных наград, Лансдэйл одинаково успешно работает в нескольких жанрах.
Его новелла «Бубба Хо-Теп», ныне признанная культовым произведением, была экранизирована Доном Коскарелли. Рассхсаз «Происшествие на горной дороге и после нее» вошел в сериал «Мастера хоррора», который показывают по платному кабельному каналу «Шоутайм».
Помимо романов и рассказов Лансдэйлом написаны сценарии фильмов и телепередач, литературные основы для комиксов, а также многочисленные статьи и материалы для газетных колонок. В числе недавних работ писателя – «Портативный Лансдейл, освященный и зажаренный, как курица» и «Ванильная поездка» из серии приключений Хэпа Коллинза и Леонарда Пайна.
Лансдэйл известен своими нередко кровавыми, ироничными и иногда юмористическими рассказами в жанре «хоррор», героями которых являются жители Восточного Техаса. Но «Телефонная Женщина» написана совсем в ином ключе.

Вступление к дневнику. 
Памятная неделька…
После того как мои строчки покроют твои белые страницы, ты, мой бумажный дружок, будешь в большей безопасности. Не только под замком, но еще и в тайнике. Если б мне хватало мозгов (иногда я думаю, что хватает), я бы вообще не стал об этом писать. Сам знаю – не надо доверять такое бумаге, но меня что-то толкает.
Побуждение. Черт знает, откуда оно является и порабощает всех нас. Мы надеваем костюм на примитивную часть нашего мозга, повязываем галстук, нахлобучиваем шляпу и называем это манерами и цивилизацией, но в конечном итоге – это всего лишь костюм, галстук и шляпа. Примитивный мозг таким и остается, но он побуждает, пульсирует в тех же темных ритмах, какие управляли нашими менее цивилизованными предками, а еще раньше – первичной слизью или тиной, из которой развилась жизнь. Простые, варварские ритмы секса, смерти и разрушения.
Нервы призывают нас прикоснуться к жизни и вкусить ее, и без наших одежек цивилизации мы можем это сделать немедленно. Можем взять все, что нужно, если хватает мускулов и воли. Но все наши позывы задрапированы в кружева цивилизации; мы вынуждены действовать опосредованно, с оглядкой, и через какое-то время нам этого становится мало. Управлять своими импульсами таким образом – все равно что поручить другому поесть за вас. Ни вкуса, ни ощущения, ни питательных веществ. Жалкое занятие.
Переставая отвечать на запросы примитивной части нашего мозга, переставая удовлетворять побудительные импульсы, пытаясь вместо этого получить необходимое из книг, фильмов и жизней более смелых и авантюрных людей, мы перестаем жить. Засыхаем. Скучаем от самих себя и других. Мы умираем. И радуемся этому.
И что прикажешь делать, а?

Утро 17 июня, о событиях 10–17 числа. 
Несколько дней не писал, поэтому расскажу о произошедшем. Все началось неделю назад.
Утром я проснулся, что называется, не на той стороне кровати. Такое бывало. Вот и в этот раз меня с первых же минут охватило недовольство. Я был сердит на жену, а за что – уже и не помнил. Но она помнила, и мы начали переругиваться, идя по коридору в кухню. Там нас уже ждал пес. Его порода – сибирская лайка, но жена всегда зовет его сибаритской лайкой. Пес изнежен, будто вырос где-нибудь в богатом пригороде, хотя поиск сходства между тем местом, где мы живем, и богатым пригородом требует изрядной доли фантазии.
Пес встретил нас у самой двери, весело махая хвостом. У такой приветливости всего две причины: либо он рад нас видеть, либо он нашкодил и чувствует себя виноватым.
Было из-за чего чувствовать себя виноватым. На полу, возле кухонного стола, возвышалась груда собачьего дерьма. Я говорю не об отдельной «колбаске», что вывалилась у него из задницы в память о щенячьем детстве. И не о том, когда вдруг случайно прихватит его собачий живот и не дотерпеть до улицы. И даже не о том, когда однажды пес выдал штук семь «бананчиков» того же свойства. Я говорю о сертифицированном, первосортном, достойном всяческих премий и призов ДЕРЬМЕ. Этим дерьмом можно было бы набить кузов грузовика, вывезти на лужайку, свалить там, дать высохнуть и построить из него сарай для инструментов и зимнего проживания какого-нибудь не менее шкодливого кота.
Неподалеку от «полезного ископаемого» раскинулось озеро мочи, достаточно широкое и глубокое для проведения соревнований по гребле.
Я представил шляпу и шлепанцы из шкуры сибирской лайки. Шкура сгодилась бы и на декоративный коврик для спальни. И ожерелье из собачьих зубов тоже неплохо бы смотрелось на шее. А еще можно вырезать улыбку прямо с его морды и вставить в рамку.
Однако собаколюб во мне одержал верх, и я просто выгнал пса из дома в его уличный загончик. Пусть остынет и подумает о содеянном. Затем я целых полчаса отскребал и отмывал с пола следы его жизнедеятельности, а жена все это время удерживала нашего двухлетнего сына Кевина (он же – Плод Моих Чресл), норовившего залезть в собачье дерьмо.
Да, о Великая Белая Страница Дневника, он уже проснулся. И так всегда. Во времена величайшей напряженки, во времена, когда особенно остро хочется о чем-то подумать, просто посидеть в одиночестве или вникнуть в сюжет давнишнего итальянского фильма «Старуха», который показывают утром, появляется наше чадо. И тогда кажется, что тебя запихнули внутрь муравейника, где все муравьи разом ползают по тебе и нещадно жалят. К тому времени, когда я ликвидировал бедлам на кухне, наступила пора завтрака. Думаю, ты меня поймешь, дорогой дневник, что в то утро я не хотел ничего даже отдаленно напоминающего собачьи экскременты. Например, сосиски.
Мы с Джанет ели, надеясь, что в кухне все-таки пахнет дезинфицирующим средством, а не дерьмом, пробивающимся сквозь запах дезинфицирующего средства. Одновременно мы наблюдали за насыщением нашего малыша. Кевин успел немыслимое число раз пролить молоко, раскрошить еду по столу и угостить ею стол. Слово за слово мы вернулись к начатой перебранке, усугубленной собачьим сюрпризом. На затяжные ссоры нас не хватает, и эта с концом завтрака тоже прекратилась. Джанет оставила на мое попечение Плод Моих Чресл с его «вьюмастером» и набором дисков, а сама отправилась в прачечную комнату заниматься тем, для чего эта комната предназначена. Не удивлюсь, если она стирала древним способом – молотя по моим рубашкам и трусам камнями и представляя, что это – моя голова. Я начал подумывать, что обстановка в нашем доме – хуже некуда. Должно быть, Земля в такие моменты проходит через хвост кометы, а может, открываются врата в другое измерение, и мир начинает дергаться и вихлять.
И тут послышался стук в дверь.
Совсем негромкий. Я было решил, что это птичка ударила клювом по стеклу. Звук повторился. Тогда я пошел и открыл входную дверь. Передо мной стояла невысокая – не больше пяти футов – женщина в длинном шерстяном пальто и незашнурованных полусапожках с раструбом и шерстяной лыжной шапочкой на голове. Шапочку с серебряной булавкой женщина натянула на самые уши, сдавив кровеносные сосуды, отчего ее лицо выглядело бледным. На улице уже было градусов восемьдесят, и температура равномерно повышалась. А незнакомка экипировалась так, словно собралась подняться на Эверест и водрузить флаг на его вершине. Определить ее возраст не берусь. Есть такие лица, по которым возраст не определяется. Ей могло быть и двадцать два года, и сорок два.
– Мистер, можно от вас позвонить? – спросила она. – Мне нужно сделать важный звонок.
Я оглядел кусты – никого из ее возможных сообщников. Может, ей действительно нужно позвонить? Ну а если она выкинет какое-нибудь коленце, с ней одной я справлюсь. Словом, я впустил ее в дом.
Телефон у нас висел в кухне на стене. Я указал женщине на аппарат, и мы с Плодом Моих Чресл вернулись к нашему занятию: разглядыванию дисков со стереокартинками через его «вьюмастер». Кевин насмотрелся приключений Гуфи, затем щелкал картинки с Винни-Пухом, а от него переместился к Тигре, сидящему на дереве. Теперь был мой черед смотреть в окошки «вьюмастера». Картинки из мультфильмов не вдохновляли меня так, как Кевина. Я рассеянно щелкал рычажком и невольно, сам того не желая, слушал разговор моей неожиданной гостьи с ее матерью. Он становился все напряженнее. Женщина действительно говорила с матерью (я слышал слово «мама»).
– Смотли, папа, смотли! – завопил вдруг Плод Моих Чресл.
Я повернулся и «посмотлел». То, что я увидел, напоминало уникальный племенной танец. Возможно, он родился в высоких широтах, где нехватка кислорода влияла на координацию движений танцующих. Эта особа скакала по всей кухне. Думаю, сам Фред Астер, если его нарядить в шерстяное пальто, едва ли сумел бы двигаться быстрее. Такое я видел впервые. Нечто похожее я видел в группах поддержки, когда девушки скакали и прыгали, помогая своей команде выиграть. Не знаю, какую команду поддерживала незнакомка. Она подпрыгнула, успев хлопнуть в ладоши и развести ноги в разные стороны, приземлилась на собственный зад, повернулась, как на шарнирах, выкатилась в коридор и исчезла из виду. Вскоре оттуда послышалась барабанная дробь, будто у нас в коридоре специально лежали сдвоенные барабанчики бонго. Телефонный аппарат она уволокла с собой. Туго натянутый провод огибал угол и дрожал, как леска, на которой билась крупная рыба.
Я бросился в коридор. Женщина лежала поперек и билась головой о стену. Одной рукой она сжимала аппарат, а другой задирала полы пальто. При этом она бормотала что-то нечленораздельное и закатывала глаза. Поначалу я решил, что она умирает, но потом понял, в чем дело. Похоже, с нею случился эпилептический припадок.
Первым делом я отобрал у нее телефон, затем обхватил лицо и вытянул язык, чтобы она его не прикусила. После этого я уложил ее на пол у стены, взял трубку и, пробившись через рассерженный монолог и крики, сообщил матери незнакомки, что с ее дочерью случился припадок. Это не произвело на ту никакого впечатления. Тогда я нажал рычаг и вызвал «Скорую помощь».
Я вбежал в прачечную комнату и рассказал Джанет о странной женщине, задирающей на себе одежду, добавив, что уже вызвал «Скорую помощь». К чести моей жены, она привыкла ко всяким странностям и неожиданностям, происходящим со мной и вокруг меня. Джанет вытерла руки и пошла на крыльцо встречать «Скорую». Вид у нее был сосредоточенный, как у регулировщика на взлетной полосе.
Я вернулся в коридор. Женщину продолжало трясти. Я стоял рядом, следя, чтобы она не задохнулась и не поранилась. Выбежавший из кухни Плод Моих Чресл цеплялся за мою штанину и требовал объяснить, что происходит. Этого я никак не мог.
Должно быть, «Скорая» ехала к нам из другого штата и вдобавок – через горный перевал. Когда, наконец, вдали послышалась сирена, я решил, что с женщиной ничего страшного не случится, если я ненадолго оставлю ее без присмотра, и вышел из дома. На дорожке и на тротуаре было полно людей. Вспомнился рассказ Брэдбери «Толпа». Там, когда что-то случалось, невесть откуда появлялись разные странные люди и глазели.
Я живу в этих краях не первый год, но, за исключением пары знакомых лиц, никого из собравшихся никогда прежде здесь не видел.
Одна женщина пожелала немедленно пройти в дом и помолиться за несчастную, которую она каким-то боком знала. Джанет шепнула мне, что у нас не проходной двор. Я загородил собой дверь и предложил той женщине молиться за свою подругу прямо на улице.
Что касается остальных – мне показалось, они просто собрались поболтать и посплетничать, как люди, которые давно не виделись.
– Как поживаешь, Милдред? – спросила пожилая дама другую – помоложе.
– Превосходно. Вот только утром они забрали у меня детей. Ну, злыдни! А ты как?
– У твоих свинюшек скоро опорос? – поинтересовался какой-то мужчина, дергая за рукав другого.
Тот ответил, что скоро, и начал подробно рассказывать, как его хряк покрывал свиней и до чего им это нравилось.
В это время подъехала «Скорая». Из нее вышел санитар с носилками. Откуда-то он меня знал, поскольку остановился и спросил:
– Вы ведь писатель?
Я утвердительно кивнул.
– Мне всегда хотелось писать. Знаете, у меня есть несколько идей. Можно неплохую книжку сделать и фильм в придачу. Могу рассказать. Отличные идеи. Мне вот только самому их никак не записать. Давайте, я вам их расскажу, вы напишете книгу, а деньги поделим?
– Извините, сейчас не время, – возразил я. – У меня в коридоре лежит женщина. Похоже, у нее эпилептический припадок.
Санитар позвал водителя. Они вошли с носилками, но через несколько минут вышли. Парень, предлагавший себя в соавторы, заявил:
– У вас коридор узкий. Нам не развернуться и не вынести ее. Откройте заднюю дверь. Будем заходить оттуда.
Что за чепуха? Они же втащили носилки в коридор. А теперь уверяют, что им не выйти. Но я был слишком сбит с толку и не стал спорить. Я пошел открывать заднюю дверь.
Им удалось вытащить носилки с женщиной и не потребовать от меня разобрать часть стены.
– Ну, нарвались, – услышал я голос отвергнутого соавтора. – Знал бы я, что это она, черта с два бы сюда поехал.
Я думал, они бросят женщину посреди двора и уедут. Но санитар и водитель открыли задние дверцы машины и закинули внутрь носилки с пострадавшей. В фильмах так сбрасывают трупы с вершины скалы. Носилки шумно ударились о пол «Скорой», скользнули вперед, затем обратно.
– Так вы ее знаете? – не удержался и спросил я.
– Темно у вас в коридоре было, мы и не поняли, кто там лежит, – сказал все тот же санитар. – А вынесли – сразу узнали. Она ж такие штучки постоянно устраивает. Просто в вашу часть города еще не забредала Она нарочно не принимает лекарство. Как поскандалит – так припадок. А чаще прикидывается, как сегодня. Внимания ищет. Она еще и вешаться пробует, чтоб задохнуться. Нравятся ей эти ощущения. Что-то вроде извращенного секса Она уже раз пять или шесть почти помирала. Если между нами, я бы не прочь, чтобы однажды у нее это получилось. Мы бы машину больше зря не гоняли.
Санитар и водитель забрались в кабину. «Скорая» тронулась, теперь уже без сирены и мигалки.
Повернувшись к дому, я увидел только двоих стариков, мужа и жену – наших соседей. Все остальные таинственным образом исчезли. Растаяли как дым. Обратились в элементы Вселенной. Называйте, как вам нравится. Оказалось, супруги знали странную женщину, которую я мысленно прозвал Телефонной Женщиной.
– С нею это часто бывает, – сказал старик. – Они с матерью живут в другой части города и постоянно ссорятся. Чуть ли не до драк доходит. И все потому, что дочка любит вешаться. Развлечение у нее такое. Никогда не затянет петлю, чтобы совсем задохнуться. Мать устала с нею ругаться. Говорят, мать в молодости тоже вешалась. Потом у нее это прошло. Ну а дочка… даже не знаю, как ее зовут… может, ребенком видела это и стала матери подражать. Заразилась от нее. Эпилепсия это называется: головой колотится, язык себе кусает.
Я сказал, что все это уже видел сегодня.
– У нее тут недалеко родственники живут. Она как с матерью повздорит, к ним идет. Говорит, что у них будет жить. А им это надо? Кому понравится держать у себя психованную, которая вешается ради забавы? В прошлом году она им столб повалила. У них там два столба и веревка бельевая натянута. Так она на одном вешаться решила. Выбрала время, когда дома никого не было, и на том столбе повесилась. Хорошо, столб старый был, обломился. А не то б ей крышка. Я еще слышал, ее родня иногда специально уезжает и оставляет веревки, проволоку и все такое. Вроде как надеются. А она не дурочка. Тот случай со столбом – он как бы не в счет. Но так она всегда вешается, когда кто-то рядом. Или заходит в дом, просит дать ей позвонить, а потом вытворяет, как у вас.
– С умом-то у нее, конечно, не в порядке, – включилась в разговор старуха. – Она знаете, еще что делает? Идет туда, где трейлеры стоят. Знаете, наверное. Мексиканцы там живут. Нелегалы. Их в каждом трейлере человек по двадцать. Телефонов там нет, и она это знает, но все равно приходит и давай в двери барабанить. Раза два ее там насиловали. И не «мексы», между прочим. Белые. Ниггеры. Она и выбирает таких, кто это с ней сделает. Любит она, когда ее насилуют. Ей это как повеситься. Хоть такое, но внимание. Радость в жизни. Только не поймите, что она и вас по той же причине выбрала. Она когда позвонить просит, припадки устраивает.
Я заверил старуху, что все понимаю правильно.
Старики ушли, а ко мне подошла еще одна женщина. Ее я прежде тоже никогда не видел.
– Ну что, эта повернутая старая дева и к вам заявилась? А потом упала на вас и давай дергаться?
– Да, мэм. Только не на меня, а на пол.
– Она постоянно так выкаблучивается.
Сказав это, женщина отошла, завернула за угол дома и исчезла. Больше я ее не видел. Фактически, если не считать наших стариков-соседей и Телефонной Женщины, я больше не видел никого из той странной толпы и даже не знаю, откуда они тогда повылезали. На следующий день раздался знакомый негромкий стук в дверь. Это снова была Телефонная Женщина. Она попросила разрешения позвонить.
Я сказал ей, что у нас отключили телефон.
Она ушла, но в тот день я ее видел еще несколько раз. Похоже, она болталась по нашей улице, поскольку едва ли не каждые полчаса проходила мимо нашего дома. На ней было то же шерстяное пальто, лыжная шапочка и нелепые сапожки без шнурков. Меж тем уличная жара двигалась к ста десяти. Работа не клеилась; я не мог сосредоточиться, так как следил за Телефонной Женщиной. Вспоминал, как вчера она билась головой о стену, елозила по полу и задирала на себе одежду. Потом стал думать о ее странном хобби вешаться на глазах у зрителей.
День прошел. Я постарался забыть о ней. Поздним вечером другого дня (вероятно, это был понедельник) я вышел на крыльцо, чтобы выкурить сигару (я их редко курю, всего от четырех до шести штук в год). Стоял, курил и через какое-то время заметил, как по темной улице кто-то идет. Я узнал ее по манере двигаться. Телефонная Женщина.
Она прошла мимо дома, остановилась в нескольких шагах и запрокинула голову. Я посмотрел в том направлении и понял, на что она глазела. На луну, наметившуюся сквозь ветви деревьев.
Мы оба смотрели на луну, потом Телефонная Женщина двинулась дальше. Она шла медленно, опустив голову. Я затушил недокуренную сигару, вернулся в дом, почистил зубы, разделся, лег и попытался уснуть. Но сон не шел Я лежал на спине и думал о Телефонной Женщине, разгуливающей по темным улицам. Возможно, она думала о своей матери или о потерянной любви. А может, о телефоне, о сексе в виде изнасилования, поскольку это был хоть какой-то контакт с другими людьми. Или о том, как снова повеситься, чтобы привлечь к себе внимание и испытать что-то вроде оргазма… Возможно, конечно, что во мне скопилось дерьмо и я проецировал на нее свои мысли, наслушавшись чужих рассказов о ней.
Я лежал в своем тихом доме, рядом со спящей женой. В комнате напротив, обнимая плюшевого мишку, спал сын. И вдруг меня пронзила мысль: может, я уже давно не живу, а вяло существую, обескровленный цивилизацией? Может, цивилизация вымыла из меня всю жизнь, а Телефонная Женщина остается живой, чувствующей пульс жизни и мир вокруг себя?
По-настоящему живым, с включенными нервными центрами, я себя чувствовал лишь в моменты крайнего напряжения или когда что-то угрожало моей жизни.
В Мад-Крик, где я вырос, насилие пронизывало повседневную жизнь; оно напоминало лаву, бурлившую под тонкой земной корой и готовую в любое мгновение взорваться и выплеснуться наружу. Я участвовал в драках, получал ножевые раны, одно время даже работал вышибалой. В молодости мне довелось быть телохранителем, и я нелегально таскал в кармане револьвер 38-го калибра. Человек, которого я охранял, нередко имел дела с сомнительной публикой. Накануне, защищая его, я повздорил с одним парнем, оскорбил того, еще и ударил. На следующий день этот парень подкараулил меня и выхватил свою пушку. Мне не оставалось иного, как выхватить свою. Мы оба стояли, наставив револьверы, и смотрели друг другу в глаза. Мы оба знали: наши жизни сейчас висят на волоске. Одно, даже случайное нажатие курка и… все.
Я в своей жизни никого не убил и уцелел под чужими пулями. Наше противостояние с тем парнем кончилось просто: повернулись и разбежались в разные стороны. Но был момент, когда я отчетливо сознавал: меня могут убить. Мгновение назад я еще жил, и вот меня уже нет. Такие штучки красиво смотрятся только в фильмах. А тогда я вдруг подумал: выстрел этого парня оборвет мою жизнь. Я не доживу до дома престарелых, когда у меня по подбородку будет капать слюна и какая-нибудь молоденькая санитарка будет, морщась, подтирать мне зад, ненавидеть мою дряхлую старость и мечтать поскорее закончить смену и куда-нибудь двинуть с молодым жеребцом, которому станет улыбаться, а потом раздвинет ноги, начнет стонать от страсти и попутно вспоминать, что завтра ей опять идти на работу в этот опостылевший дом престарелых, а я все это время буду лежать в кровати с омертвевшим членом и кислородной маской на лице.
Что-то зацепило меня в Телефонной Женщине. Я вдруг понял ее. Потом понял, что лава, когда-то бурлившая под цивилизованным фасадом моего мозга, больше не бурлит. Так, вяло пузырится. От этой мысли мне стало невыносимо грустно. Получалось, я вырыл могилу, вполз в нее и теперь медленно забрасывал себя землей. У меня был дом, жена, сын. Земля погребала и их. Земля заполняла все щели в моей могиле, а где-то внутри меня, очень глубоко, еще текла бесполезная жизнь.
Я долго лежал, ощущая слезы у себя на щеках. Потом усталость сморила меня, и я погрузился в темный мир спящей страсти.
Прошло еще два дня и ночь. Когда Плод Моих Чресл и Джанет уснули, я вышел на переднее крыльцо, сел, стал разглядывать звезды и думать о своей работе. Новелла, которую я писал, продвигалась медленно. Перед глазами маячила Телефонная Женщина Я видел, как она снова идет по темной улице, останавливается и смотрит на луну.
Она действительно появилась. На этот раз я не спешил в дом, а остался сидеть и ждать. Она прошла дальше, повернула направо и исчезла из виду. Тогда я тоже вышел на улицу, встал посередине. Я видел спину Телефонной, Женщины. Ее спина удалялась в тень деревьев и домов. Я пошел следом.
Не знаю, что я хотел увидеть, но что-то увидеть хотелось. Я вдруг обнаружил, что думаю, как она лежит у меня в коридоре с задранным пальто и подолом юбки и ее «нижняя пасть» (так это называется в порнороманах) «разинута» в мою сторону. От этой мысли у меня началась эрекция. Идиотская мысль. Я попробовал перешибить ее другой. Стал думать о том, что в Телефонной Женщине нет ничего привлекательного, зато предостаточно отталкивающего и отвратительного. И здесь мне пришла еще одна мысль: а ведь я – сноб. Я не хотел испытывать сексуальное возбуждение при виде пропахшей потом дурнушки, шляющейся знойным летом по городу в зимнем пальто.
Однако ночь была прохладной, тени – густыми, и это оправдывало мои побуждения. Возможно, во мне взыграли романтические настроения, объяснял я себе.
Я прошел через соседский задний двор. Их собака тявкнула пару раз, потом замолчала, узнав меня. Перебрался на другую улицу, высматривая Телефонную Женщину, но она как сквозь землю провалилась.
А, будь что будет. Я зашагал по улице, направляясь в сторону трейлерного парка – поселения для «нелегалов», устроенного их бесцеремонными работодателями. Скученность там – не передать. Как сардины в банке. Подходя, я заметил тень, двигавшуюся среди неподвижных теней. Дальше был просвет между деревьями, что отбрасывали тени, и вот там-то я увидел ее, Телефонную Женщину. Она стояла во дворе, под громадным дубом. У нее за спиной темнел трейлер, в окне которого жалобно скулил старенький кондиционер.
Она остановилась и задрала голову, вглядываясь в просвет между деревьями. Я понял, что она вновь пытается найти луну. Должно быть, она вела своеобразный учет мест своих ночных путешествий. Мест, где стояла и смотрела на луну, звезды или просто на черную вечность неба.
Как и в прошлый раз, я тоже задрал голову и нашел луну. Красивую, золотистую, похожую на большущую каплю меда. Ветер шевелил мне волосы: нежно и напористо. Это напоминало прикосновение любимой, начало любовной игры. Я глубоко дышал, втягивая аромат ночи, и легкие вновь были наполненными, сильными и молодыми.
Я перевел взгляд на Телефонную Женщину. Она протягивала руку к луне. Нет, к толстому нижнему суку. Она потрогала сук, затем подняла и вторую руку, сжимавшую короткую веревку. Телефонная Женщина перекинула веревку через сук, сделала петлю и крепко ее затянула. Потом на другом конце веревки она быстро и весьма умело сделала вторую петлю и просунула туда шею.
Конечно же, я понимал, что именно она затевала. Но я не шевельнулся. Знал, что еще могу ей помешать, только зачем? Смерть, словно сирена, много раз манила ее к себе, и вот, наконец, Телефонная Женщина услышала ее пение.
Она подпрыгнула, поджала ноги и повисла на суке. Голова запала влево; она кружилась вместе с веревкой. Серебряная булавка на лыжной шапочке ловила лунный свет и холодным серебристым лучом направляла его в пространство. Луч тоже вращался. Он ударил по мне, потом еще и еще.
На третьем повороте ее рот широко раскрылся, язык выпал наружу, ноги разжались и зашуршали по земле. Телефонная Женщина слегка раскачивалась вместе с веревкой. Она потеряла сознание.
Тогда я сдвинулся с места и пошел туда, оглядываясь по сторонам.
Никого. Все окошки ближайшего к ней трейлера оставались темными.
Я подошел к ней. Глаза были открыты, язык – высунут. Она слегка покачивалась. Ноги согнулись, носы ее дурацких сапожек волочились по земле. Я ходил вокруг нее, а мой взметнувшийся член упирался в брюки. Я внимательно наблюдал за нею, стараясь увидеть, как выглядит смерть.
Она кашляла, как будто чем-то подавилась. Глаза переместились на меня. Ее грудь поднялась и опустилась. Телефонная Женщина начинала дышать. Она сделала слабую попытку встать на ноги и поднять руки к веревке вокруг шеи.
Она воскресала из мертвых.
Я подошел к ней, взял руки, осторожно отвел от ее горла, дав им упасть. Я заглянул в ее глаза. Там отражалась луна. Телефонная Женщина качнулась – она хотела устойчивее встать на ноги. Ее руки схватились за полы пальто, потом задрали его до талии. Нижнего белья на ней не было. Волосы, которыми порос ее лобок, напоминали гнездо между ветвями белоснежного вяза.
Я вспомнил день, когда она пришла в наш дом. Все события, начиная с того момента и вплоть до нынешнего, казались каким-то извращенным ритуалом спаривания. Я положил руку ей на горло. Другой рукой я обхватил веревку и дернул. Это заставило Телефонную Женщину выпрямить колени. Я стал натягивать веревку, пока Телефонная Женщина слегка не застонала. Совсем как девственница, впервые принимавшая в себя мужчину. Она не подняла рук. Она продолжала удерживать полы пальто. Она дрожала от нехватки воздуха. Я вошел в нее сзади, уткнувшись ей в ягодицы. Я ритмично двигал бедрами. Наспех спущенные брюки и трусы не давали полной свободы моему набрякшему члену. Я продолжал сдавливать ей горло веревкой.
И душил ее.
И душил ее.
Она вытолкнула из себя последние остатки жизни, вздрогнула, шевельнула бедрами и впечаталась ягодицами в меня. И тут я кончил. Густая горячая сперма впрыскивалась в ее лоно и покрывала волосы лобка, словно обильная пена для бритья.
Ее руки безжизненно повисли. Мое давление на ее горло тоже ослабло, но я продолжал оставаться в ней, дожидаясь, пока мое дыхание успокоится и ко мне вернутся силы. Когда вновь почувствовал себя достаточно сильным, я ее отпустил. Она качалась из стороны в сторону и медленно кружилась. Ее колени согнулись, а запрокинутая голова глядела невидящими глазами в просвет между деревьями на золотисто-медовую луну.
Я оставил ее висеть, вернулся домой, прошел в ванную и разделся. Потом осторожно стянул с себя липкие трусы, тщательно вытер их туалетной бумагой, которую скомкал и спустил в унитаз. Трусы я кинул в корзину для грязного белья, потом достал чистые трусы и надел. Я прошел в спальню, лег и стал поглаживать ягодицы спящей жены, пока она не застонала и не проснулась. Тогда я перевернул ее на живот, взгромоздился и начал трахать. Резко, грубо. Это никак нельзя было назвать занятием любовью. Моя рука обвила ей горло. Я его не сдавливал, но думал сейчас о Телефонной Женщине. Вспоминал, как она стонала, когда я душил ее сзади. Вспоминал, как в последние мгновения своей жизни она вжалась в меня ягодицами. Я держал глаза закрытыми до тех пор, пока стоны Джанет не стали для меня стонами Телефонной Женщины. Мысленно я видел ее, слегка покачивающуюся на веревке, освещенную сочной луной.
Кончив, я слез с Джанет. Она поцеловала меня и пошутила насчет моей руки, сжимавшей горло: уж не собирался ли я ее задушить. Мы вместе немного посмеялись. Она снова уснула.
Я перебрался на свой край кровати. Лежал, смотрел в потолок и думал о Телефонной Женщине, пытался вызвать у себя чувство вины и не мог. Она же хотела этого – многократно пыталась повеситься. Я помог ей в том, чего самой никогда бы не удалось. А я вновь чувствовал себя живым. Я только что был на грани. Я рисковал.
Теперь, мой дневник, вопрос к тебе: неужели я – социопат?
Нет. Я люблю свою жену, люблю своего сына, даже нашу сибаритскую лайку. Я никогда не охотился и не ловил рыбу, поскольку думал, что мне не нравится убивать. Однако есть те, кто хочет умереть. Это единственный момент в их жизни: балансировать между светом и тьмой, а потом выбрать тьму и ринуться в нее, упасть в коридор черной, жаркой боли.
Итак, о Великие Белые Страницы, должен ли я испытывать чувство вины, должен ли быть раздираем внутренними терзаниями, сознавая, что, по сути своей, я – хладнокровный убийца?
Думаю, что нет.
Я подарил сладостные мгновения полноты жизни, подарил их женщине, которой страстно хотелось, чтобы кто-то разделил с ней этот радостный миг. Смерть оборвала его, но без угрозы смерти все произошедшее было бы никчёмным действом. Репетицией школьного спектакля, проведенной без костюмов, в уличной одежде.
И страха тоже нет: полиция никогда меня не заподозрит. На то нет причин. Телефонная Женщина была рекордсменкой по части попыток самоубийства. Никому и в голову не придет, что она погибла от чьих-то рук. Все подумают, что очередная ее попытка оказалась удачной.
Я был доволен, снова ощущал бурлящую лаву под коркой цивилизации. Я позволил ей вскипеть, вырваться на поверхность, промчаться огненным потоком и уйти вниз. Но теперь у меня есть память об этом взрыве. Совсем недавняя. Лава бурлит и стучится о поверхность готовая опять вырваться и дать мне жизнь. Есть ли на свете и другие, такие же, как я? Или правильнее сказать – другие, предназначенные для меня, как Телефонная Женщина?
Конечно же, есть.
Теперь я их узнаю. Телефонная Женщина научила меня этому. Заурядным утром она пришла в мою жизнь и подарила приключение. Увела от жизненной рутины и преподнесла поистине бесценные дары. Помогла мне увидеть и почувствовать тонкую, но совершенную грань между желанием и убийством. Показала, что существуют счастливые жертвы и любящие палачи.
Увидев новых счастливых жертв, я их узнаю. Узнаю тех, кто жаждет удовлетворения. Я осуществлю их желание, а они осуществят мое.
Последняя часть истории с Телефонной Женщиной закончилась минувшей ночью, и сегодня, пока Джанет спит, я по горячим следам записываю, как все было. Я пишу и думаю о Джанет. Мне трудно представить ее лицо. Я ее хочу, но хочу, чтобы она была Телефонной Женщиной или кем-то похожим на ту.
Чувствую, во мне снова поднимается эта жгучая потребность. Потребность подарить кому-то потрясающее обоюдоострое ощущение жизни и смерти.
Говорят, то же бывает и с сексуальным желанием. Удовлетворив его однажды, будешь стремиться к постоянному удовлетворению. Но я хочу не секса. Это чем-то похоже на секс, но слаще и приятнее.
Я подавлю свою потребность.
Устал. Как только подумаю, что мне нужно будить Джанет и подводить ее к самому краю моей потребности, чтобы у нас не получилось банального прелюбодеяния. Ей ведь нужно захотеть сделать решительный шаг и захотеть, чтобы я подтолкнул ее к этому шагу.
Но она не хочет ничего подобного, иначе я бы знал. Я должен находить это в своих снах, когда уютно устраиваюсь в счастливых глубинах примитивного мозга. Хотя бы до тех пор, пока мне снова не встретится та, кто будет похожа на Телефонную Женщину. Та, с кем я смогу совершить самое утонченное прелюбодеяние.
До той поры, когда мои поиски окажутся плодотворными и события будут достойны записи на твоих страницах, спокойной тебе ночи, дорогой дневник.

Кейт Коджа
Пороки развития

В 1991 году первый роман Кейт Коджи «Шифр» удостоился места в серии «Бездна» и был награжден премией Брэма Стокера «За первый роман». В 2008 году в список «Книжная Полка» журнала «Нью-Йоркер» вошел ее роман «Сломя голову». Между этими вехами ее творчества были дюжины романов, в том числе «Кожа», «Голубое зеркало», «Разговор» и «Поцелуй пчелу», а также сборник рассказов «Крайности»; вскоре выходят романы «Под маком» и «Замарашка».
Творчество Кейт Коджи удостоено награды Американского общества по предотвращению жестокого обращения с животными, Ассоциации Авторов Хоррора, премиями Густав Майерса и «Выбор родителей». Недавно был заключен договор на экранизацию романа «Шифр».
Романы и рассказы Кейт Коджи особенны экспериментами с языком и хитроумным, но плотным повествованием.
«Пороки развития» – короткий рассказ о троих родственниках, впервые опубликованный в 1991 году, – пример ее ранних работ.

– Бомонт.
Мечтательный голос Алекса, Жара, занавески в гостиной задернуты, они цвета фуксии, потрепанные, с нарисованными птицами и мокрыми деревьями.
– Делькамбр. Тибодо.
Медленно высыхают капли на полу ванной цвета ржавой воды.
– Абвиль.
Грохот двери машины.
– Чинчуба.
Грохот входной двери, и сквозь него торжествующее:
– Батон-Руж!
Хриплый вскрик, злой, срывающийся, почти детский:
– Да когда ж ты, на хрен, заткнешься!
Женский голос с кухни (Рэндл) – тягучий, будто остывающая кровь:
– Митч пришел.
– Да уж, черт подери, Митч пришел.
Шлепок непрочитанной газеты о потрескавшийся пластик кухонного стола; весь набор из «Гудвилла» за тридцать долларов – с разномастными стульями.
Рэндл сидела на плетеном стуле, болтая ногой с четкостью метронома. Не забывала о том, чтобы через драный верх ее майки Митчу открывался вид попривлекательнее, и медленно обмахивала себя пальцами.
– Плохой денек, Большой Брат?
Он слишком устал, чтоб хотя бы сесть, и, скрючившись, привалился к буфету.
– А их, хороших, и не бывает, Фрэнси.
– Забывчивый. Меня теперь Рэндл зовут.
– Какая разница, как тебя зовут, если ты все равно сука.
Тихий, будто шорох пыли, голос из гостиной.
– Де Кинси. Лонгвиль.
С нежностью.
– «Би уэлкам».
Вздох Митча.
– Дебил все о своем?
– Весь день.
Снова вздох. Он наклонился, порылся в низеньком холодильнике, отпустил дверцу, и та со стуком закрылась.
– Там жрать нечего, Фрэн… Рэндл.
Немного злит.
– И что?
– А что ты ела?
Смех; нет – низкое бульканье.
– Не думаю, что ты хотел бы это знать, правда.
Она намеренно обнажила грудь наполовину, поддерживая ее ладонью, будто уличная мошенница. «Глянь-ка».
– Большой Брат, – добавила она.
Снова вздох, третий уже, решительно сжатые губы.
– Мне этого не надо.
Боком, вдоль стены, стараясь не коснуться ее слегка раздвинутых ног, будто случайно, но все всё понимают. Давняя семейная шутка, от которой уже никому не смешно, как от «своих слов» и прозвищ.
Грохот двери, еще один, и в тишине – звук уезжающей машины.
– Он ушел?
Рэндл с ожесточением стерла капли пота. Спина одеревенела. Она уперлась в стол, чтобы отодвинуть плетенку.
– Ты сам слышал мотор, Алекс. И сам знаешь, что он ушел.
Молчание. Потом, жалобно:
– Посиди со мной.
Здорово. Прозвища бывают разные и шутки тоже. Есть миллион способов сказать «Я люблю тебя». Идет с той же негнущейся спиной под охряную арку в гостиную, навстречу запаху и радостному голосу Алекса.
– Давай поговорим, – сказал он.
Много позже – Митч на крыльце у прозрачной входной двери, сигарета в руке Рэндл, чертящая линии в темноте, будто бенгальский огонь в руке ребенка.
– Ты не торопился, – сказала она.
– Не так уж и поздно, – возразил он, защищаясь.
– Я знаю, который час.
Он сел; не рядом с ней, но достаточно близко, чтобы говорить тихо, но она бы услышала.
– Есть еще сигареты?
Она откуда-то извлекла пачку и безразлично бросила ему на колени.
– Бери. Все равно твои.
Он прикурил от спички из коробка «Джуди Дропин» в золотистой фольге. Со стыдом подавил в себе желание по привычке поднести спичку к кончикам ее пальцев и ждать, сколько потребуется, чтобы появился ожог. Чего удивляться, что она его ненавидит.
– Ты меня ненавидишь?
– Не настолько, как его.
Митч скорее почувствовал, чем увидел, ее движение – легкий поворот головы.
– Знаешь ли ты, что он сделал?
– Города.
– Помимо городов.
Он не видел ее пальцев, но дернулся и ощутил, как пачка сигарет начала падать с колен.
– Пошел к мусорке у бакалейной лавки. Играть. Я его почти час уговаривала домой вернуться.
Мрачный вздох.
– Ему все хуже.
– Ты так всегда говоришь.
– И это всегда правда, Митч, хочешь ты об этом думать или нет. Случится что-то реально плохое, если мы его не отправим…
– Отправим куда?
Кисло. Нет, с горечью.
– К врачу? Психотерапевту? Как насчет билета в один конец до Дерьмобурга, чтобы он…
– Ну ладно, ладно. Но, когда придут копы, дверь ты будешь открывать.
Быстрое шлепанье босых ног, и она уже внутри дома. Непроизвольное напряжение в плечах. Не хлопать дверью. Не разбудить Алекса.
Митч спал – задремал на, кухне, подложив под голову «Желтые страницы».
Движение – тихое и отработанное, ведомое желанием. Скрытность – до самого конца…
Митч дернулся, проснувшись, и услышал тихое хихиканье и рычание Алекса, смех, увидел слюни. По всему полу. По всему полу и его рукам. «О боже, Алекс, твои руки…»
Он показал руки, вывернув их так, как может только ребенок, – выгнув локти, ладонями вверх. Мигающий свет кухонной желтой лампы, полчаса до рассвета. Митч едва не сложился пополам от тошноты, но выпрямился. Слюни были и на его лице. «Этот подбородок..» – Митч отвернулся, чтобы не видеть, что оттуда торчит.
– Давай, иди за своей сестрой, – сказал он.
И стал ждать, закрыв глаза и возложив руки на «Желтые страницы», будто медиум. Пока Алекс разбудит сестру. Пока Рэндл все протрет тряпкой. Снова.
Пойменные озера. Равнины. Рэндл спала на заднем сиденье, свернувшись калачиком, и ей почему-то было жарко, кожа блестела от пота, несмотря на прохладный воздух. Все окна большого кремового «Бьюика» были открыты. Митч вел машину, у него на глазах были узенькие черные очки, как на копе в кино. Алекс играл на соседнем сиденье. На этот раз со старой оберточной бумагой. Он ее складывал и разворачивал, и она будто исчезала в его ладонях. Бумага, всегда бумага. Газетная краска под ногтями. Блестящая оберточная бумага с какого-то праздника была заткнута под шнурки его кроссовок. Или привязана. Это могла и Рэндл сделать, в ее духе. Мрачные дурацкие шуточки. Против воли он обернулся, глянув на заднее сиденье, и встретился со взглядом ее открытых глаз. Пустым и черным, будто асфальт. На мгновение всколыхнулся страх, как зарождающийся великан. «О нет, нет, лишь бы не она тоже», – подумал он.
Сидящий рядом Алекс издал довольный звук.
Глаза Рэндл стали нормальными, и она улыбнулась, обнажив зубы на манер дешевой красотки, а потом повернулась на другой бок, довольная.
– Шлюха гребаная.
С облегчением. И с чувством.
– Есть хочу, – сказал Алекс.
Митч увидел, что тот принялся жевать бумагу.
– Сейчас найдем где-нибудь магазин, – сказал он, на мгновение подумав, как ему хочется резко крутануть руль. Навстречу быстрой и мерзкой смерти. Пусть потом другие убираются, за гроши.
Впереди показался «Макдоналдс», крикливо-яркий, с черной крышей. Митч перестроился в правый ряд чуть резче, чем следовало.
– Рэндл. Надень блузку, – холодно сказал он.
Начал пристраиваться в конец очереди машин. Время ланча, народу много. И вдруг Митч увидел, что Алекс уже снаружи.
– Я хочу доесть там, – сказал он и побежал через стоянку, забыв на сиденье оберточную бумагу.
– О боже, – проговорил Митч, высунувшись из окна и глядя ему вслед. – Рэндл, давай за ним.
Рэндл недовольно фыркнула, и ее сандалии звонко зашлепали по асфальту. Митч задумался, сворачивая на стоянку. «Он один. Бросить их здесь… «Поклянись мне, что никогда их не бросишь. Ты должен поклясться, Митчи»… Она правда когда-то это говорила? Выжала из него обещание, будто кусок сухого дерьма? Надеюсь, что ад существует, – подумал он, заглушив мотор. – Надеюсь, что он огромный, жаркий и вечный и что она там».
Алекс и Рэндл уже были почти у кассы, держась за руки. Рэндл отвела взгляд, когда его увидела, и Митч заметил, как она медленно сжала пальцы Алекса своими, дважды. Каково это ей – быть посредником? Алекс глазел на меню, будто читать умел.
– Я займу кабинку, – сказал Митч.
Пришлось сесть за столик. Свободных кабинок не оказалось. Алекс раскрошил шоколадные печенья, одно за другим, и слизывал с пальцев крошки. Митч пил кофе.
– Мне тошно от этого, – сказал он Рэндл.
Она искоса глянула на Алекса.
– Него? – спросила она. Не прожевав, с изрядной каплей соуса под нижней губой.
– От запаха, – ответил он, кивнув на ее сэндвич. – Рыба.
Губы растянулись в ухмылке, рот жевал рыбу, измазанный соусом. «Сейчас точно стошнит. Сука чертова». Рэндл пнула его под столом босой ногой и, смеясь, принялась за кока-колу.
– Тебе всегда надо еще хуже сделать?
– Хуже быть уже не может. Ешь печенья, – сказала она Алексу.
Митч отпил кофе. Горький, перекипяченый. Рэндл глянула поверх его головы, продолжая жевать. На клиентов? Или просто на стену пялится?
Алекс подавился крошками печенья и тихо кашлянул. Приоткрыл рот и кашлянул сильнее.
– Алекс?
Рэндл положила свой сэндвич.
– Ты в порядке?
– Хлопни ему по спине, – приказала она Митчу.
И он сделал это, дважды, когда Алекс не перестал кашлять громко и лающе. Люди за соседними столиками начали оборачиваться, все больше и больше, по мере того как Алексу становилось хуже. Он кашлял все громче. Рэндл вдруг вскочила, подбежала к нему, пытаясь поставить на ноги, и Митч увидел первые капельки крови.
– О, черт!
Поздно. Алекс кашлял кровью, разбрызгивая ее вокруг вместе с полупереваренными комками. Рэндл лихорадочно пыталась поставить его на ноги, а Митч с тупым автоматизмом принялся стирать грязь салфетками. Столики вокруг них мгновенно опустели. Громко плакали испуганные дети, вокруг стояли работники «Макдоналдса», но не слишком близко.
– Помоги мне, задница такая! – заорала Рэндл.
Онемевший и парализованный, Митч увидел, как изо рта Алекса вылетел крохотный пальчик, красный, но вполне узнаваемый, и с влажным шлепком упал на стул.
В отчаянии, не задумываясь, что может сделать ему больно, Рэндл потащила его к двери, открывая ее спиной, а изо рта Алекса на плечо Митчу хлестала горячая рвота.
– Ключи давай! Дай мне ключи! – завопила Рэндл. Резко сунула руку в карман Митча; он закинул побелевшего Алекса на заднее сиденье. Машина рванула, Митч ударился виском о рычаг фиксатора кресла и упал на сиденье, а сверху на него шлепнулся затихший Алекс. Митч долго лежал, прежде чем решился спросить.
– Куда едем?
Спрашивать пришлось дважды, чтобы перекричать грохот магнитолы.
Рэндл не обернулась.
– Надеюсь, в том доме ничего нужного тебе не осталось.
Ночь, снова желтые дуги эмблемы. На этот раз они ели в машине, а потом по очереди ходили в туалеты – маленькие, будто шкаф. Дешевое зеленое мыло из диспенсера. Алекс не ел ничего. Он все еще спал.
Ленивый взгляд Рэндл, которая уже не могла сидеть за рулем (слишком устала).
– Поведи ты немного, – сказала она. – Езжай дальше по Десятой, пока не приедешь…
– Знаю, – ответил он громче, чем собирался. Он тоже устал. Руку ко рту поднять стало проблемой. Рэндл порылась в своей сумочке под сиденьем.
Митч приподнял брови.
– У тебя сигарет нет? – спросила она.
– Ты же вроде только блок купила.
Тишина.
– Оставила дома. На туалетном бачке.
И безо всякого предупреждения она начала плакать, прижав руку ко рту. Митч обернулся, оглядывая стоянку, по которой пролетали пятна света от фар, будто толстые неуклюжие птицы.
– Терпеть не могу что-то оставлять, – сказала она. Рука приглушила ее голос, он звучал будто из-под воды. Из тихого и спокойного места, где нет никаких голосов.
– Ты знаешь, сколько я уже эту футболку ношу?
Он не успел понять, стоит ли отвечать на вопрос.
– Пять дней. Вот сколько. Пять долбаных дней в одной долбаной футболке.
– Бро Бридж, – сказал с заднего сиденья Алекс, доверчиво и нежно, как ребенок.
Не оборачиваясь, даже не удостоив его взглядом, Рэндл взмахнула рукой и ударила его тыльной стороной кулака – так, что Митч вздрогнул, глядя на это.
– Ты заткнешься сейчас же, – ровным голосом сказала она, не оборачиваясь, будто не могла посмотреть на заднее сиденье. – Это все, что ты должен сделать. Просто заткнуться.
Митч завел мотор. Алекс тихо застонал, еле слышно, сквозь шум машины.
– Что бы ни было, не буди меня. Плевать, – сказала Рэндл. Сняла футболку через голову и выкинула в окно.
– Рэндл, ради бога! Подождала бы хоть, пока мы поедем.
– Пусть пялятся.
Ее груди, покрытые веснушками, странно смотрелись в зеленом свете приборной панели, будто особенная татуировка, которую видно только при ярком дневном свете. Она положила голову ему на бедро и провалилась в сон. Митч вел машину где-то с час, а потом тихо столкнул Рэндл в сторону.
На заднем сиденье без перерыва шумел Алекс. Шуршание бумаги, влажный запах его слез. Митчу показалось, что ночь поглотила их; если не навечно, то так надолго, что уже не было разницы, видит он что-то или нет. Как в старые добрые времена. Как тогда, когда Алекс ковылял, спотыкаясь, по постеленным вместо ковра газетам и комиксам и его тошнило кровью, запах которой был способен затмить запах белесого голубиного дерьма в старом гнезде. Оно было еще голубинее. Черная грязь, россыпи сгустков, будто карты Таро, на голубой плитке кухонного пола. Не странно ли, что он до сих пор помнит эту плитку, ее цветастый романский узор? Помнит, как помнит свою нервную дрожь и смех Рэндл, полный ужаса: «Мамочка».
Обещания. Ее сухие ладони поверх его рук. Тогда они были такими маленькими, его руки. Алекс все пытался безуспешно вытереть за собой, даже если за ним постоянно следили. Разбитые стаканы, один за другим. Костры из хвороста. Жужжание цикад. «Нет, это же здесь и сейчас, так?» Он слышал их через открытые окна «Бьюика». Час за часом пути, пока воздух не стал жарким и влажным, не пропах выхлопом. Рэндл дремала рядом, на переднем сиденье и вдруг заговорила во сне.
– Алекс?
Митч положил ладонь ей на шею, на влажную липкую кожу.
– Тссс, с ним все в порядке. Я пока что веду. Он в порядке.
И он вел машину дальше.
Шуршание бумаги на заднем сиденье. Тихий недовольный бубнеж Алекса, будто рокот старого, никому не нужного двигателя, который не остановить, даже если оставить его без топлива. Который никто не может заглушить окончательно.
Его руки на руле, спокойные, как размеренное дыхание Рэндл, незаметные, как города Алекса, названия которых снова зазвучали в машине. Флориан, Сэмтаун, Эко, Лекомте. Будто дым от скрытого источника огня, всегда горящего, как торфяные пожары. Как пожар, что отнял у них дом. «Помнишь это? С открытым ртом мух ловишь, – как сказала бы его мать. – Синее пламя, как у газовой плиты. Каким цветом горит кровь?»
Его голова поникла, будто от стыда, будто придавленная и оглушенная молотом злобы, давней злобы, как те пожары, которые никогда не кончаются. Митч закрыл глаза, он засыпал, но тут же встряхнулся. «Остановись, давай», – подумал он. Небрежно, будто пьяный, съехал на обочину и позволил себе упасть головой на руль, легонько ударившись, будто попал в легчайшую из аварий. Рэндл все так же спала рядом. Алекс… «Вроде бы он все так же города называет? Алекс? Бумага, чтобы поиграть?»
– Алекс?
Он сказал это неуверенно, грезя тем, что вокруг. В этих грезах шорох бумаги, с которой возился Алекс, смешивался с тихим шорохом его собственных желаний, бесконечным ритмом названий городов Луизианы, больших и малых, жарких и прохладных. Он и Рэндл вдруг стали снова детьми в старом доме, где их защищало древнее заклятье; они не ведали, что проклятие царит над ними, не ведали, что безвозвратно потеряли жизнь, оставаясь живыми. «Ты должен мне поклясться, Митчи». И Рэндл, тогда – не Рэндл и не Фрэнси, а Мэри-Клэр, так ее тогда звали, Мэри-Клэр поклялась, как и он. Младшая сестра поклялась, протянув руки.
Машина медленно поджаривалась в ясном утреннем свете неподалеку от деревьев. Алекс, мрачный, будто горгулья, хитроумно освободился, протянув руки в открытое окно, выставил ладони и дернул ручку двери. Кружащиеся коричневые крошки, будто блестящие снежинки в грузе для бумаг, превратились в черный дождь, который он выплеснул на Митча и Рэндл. С такой легкостью, что они его не ощутили. Так неслышно тихо. Алекс ушел.
Резкое пробуждение, крик Рэндл, отвращение, ее руки, покрытые этим, судорожная чесотка, до свежей крови на месте засохшего. Все заляпано кровью, выкрашено ею. Митч рядом с ней, смахивающий все с безразличной неприязнью, без спешки, будто он давно привык быть покрытым следами дел своего брата.
– Я ему не мать!
Вопль. «Она выходит из себя, уже в бешенстве. Понять можно». Не то что его ясность ума, позволяющая сидеть спокойно. Устойчивость? Может, он безумнее ее. Безумнее Алекса, как ни странно. Она все вопила, и от этих воплей ее груди колыхались. У него поднялся.
– Меня достало, что он чудовище. Я не могу…
– Мы должны за ним присматривать.
– Ты и присматривай! Давай! Я устала смотреть!
Сопли на ее губах. Он схватил ее за грудь, чувствуя слабое удовольствие, и с силой стукнул ее о дверь. Рэндл перестала орать и начала плакать, тихо и монотонно, но это не значило, что она сдалась или сломалась. О-хо-хо.
– Надень футболку, – сказал он и вспомнил, что у нее футболки нет. Выбросила. «Глупая сука». Он отдал ей свою футболку и открыл окно до отказа. «Ехать дальше или пешком идти? Сколько идти? Сколько они проспали?» Он вспомнил, как сказал ей, что его очередь следить за Алексом. Выглянул в окно. Ивы. Пойма. Испанский мох. Он всегда терпеть не мог испанский мох. Так жарко. Снова вопль Рэндл. Его он тоже терпеть не мог. Терпеть не мог, когда ее губы, покрытые слизью и кровью, засохшей и свежей, так растягивались. Ее палец указывал на Алекса, который шел к ним.
Помахивая рукой, небрежно что-то несет, что-то, для чего нужны обе руки. Даже издалека Митч увидел, что футболка у Алекса мокрая. Пропитавшаяся. Крик Рэндл перешел в рыдания, и было понятно, что это надолго. Может, навсегда. Нервы, как они дергают ему нервы. Будто москит с зубоврачебным сверлом, вцепившийся в ухо. В мозги. Пальцы зачесались завести машину, а может, это от крови чешется. Он повел машину медленно, на середину дороги, туда, где он, Рэндл и скользкий и липкий до самых волос Алекс встретятся. Всмятку. Мягко нажал ногой на газ. Алекс шел, раскачиваясь, будто кресло-качалка, снова махнув руками и тем, что в них было.
Рэндл заговорила, невнятно, ртом, полным слизи.
– Потише.
Он покачал головой, даже на нее не глянув. Он не хотел на нее смотреть, сейчас – в особенности.
– Вряд ли, – сказал он, опуская ногу, аккуратно, будто в последней фигуре танца. Тени старых ив позади Алекса. «Толстых? Наверняка. Бензина мало, но сейчас явно хватит и инерции, на всех».

Стивен Кинг
Щелкун

Стивен Кинг не нуждается в представлении. С момента публикации своего первого романа «Керри» Кинг развлекает читателей тем, что пишет только то, что хочет и когда хочет. В том числе и редкие рассказы, которые где только не издавались: «Омни», «Плейбой», «Журнал фэнтези и фантастики», «Танец на кладбище» и «Нью-Йоркер». Стивен Кинг получил премию О’Генри и Всемирную премию фэнтези в 1995 году за рассказ «Человек в черном костюме».
«Щелкун» – рассказ, в котором Кинг взял простую игрушку и наделил ее… индивидуальностью, стал моим любимым с момента выхода в 1992 году.

Он был увлечен штуковиной, выставленной в витрине, словно мальчишка в средней трети своего мальчишеского возраста, в те годы – от семи до четырнадцати, – когда штуковины такого рода просто не дают оторваться от грязного стекла. Хогэн наклонился поближе, не обращая внимания на усиливающийся вой ветра и все более громкие удары песчинок по окнам лавки. Витрина была полна самого немыслимого барахла, большей частью сделанного в Корее или на Тайване, но не приходилось сомневаться в том, что занимало центральное место на этой выставке – самый большой Щелкун, которого ему когда-либо доводилось видеть. Кроме того, ему еще никогда не попадались такие щелкающие зубы и ноги – большие забавные ноги, одетые в белые гетры. Ну прямо обхохочешься!
Хогэн посмотрел на толстую женщину за прилавком. Верхнюю часть ее тела обтягивала рубашка с надписью «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА» (слова раздувались и опадали при движениях ее колоссальных грудей), и примерно акр джинсов прикрывал зад. Она продавала пачку сигарет бледному молодому человеку, его светлые волосы были стянуты на затылке шнурком от кроссовок. Молодой человек с лицом разумной крысы расплачивался за сигареты мелочью, тщательно отсчитывая ее на грязной ладони.
– Извините меня, мадам, – произнес Хогэн.
Она мельком взглянула на него, и тут со стуком открылась задняя дверь. В лавку вошел худой мужчина с платком, повязанным вокруг рта и носа. Следом ворвался вихрь, принесший песок из пустыни, этим смерчем оторвало от стены красотку на календаре смазочного масла «Вэлволайн», кнопкой прикрепленном к стенке. Вошедший тащил за собой тележку. На ней были уложены три клетки. В верхней сидел тарантул, в клетках пониже – пара гремучих змей. Завиваясь в кольца, они раздраженно трясли своими погремушками.
– Закрой проклятую дверь, Скутер! Или ты родился в амбаре? – крикнула женщина из-за прилавка.
Он бросил на нее короткий взгляд. Его глаза были красными и воспаленными из-за проникающего повсюду песка.
– Ты можешь дать мне хоть секунду времени, жена? Разве ты не видишь, что у меня заняты руки? Или у тебя нет глаз? Господи! – Он протянул руку поверх тележки и закрыл дверь. Танцующие песчаные вихри опустились на пол, и мужчина потащил тележку в сторону кладовки, сердито что-то бормоча себе под нос.
– Это все? – спросила женщина.
– Все, кроме волка. Я посажу его в пристройку за бензоколонками.
– Этого еще не хватало! – огрызнулась женщина – Волк – украшение нашего зверинца, ты, наверное, забыл про это. Приведи его сюда По радио передавали, что буря усилится и лишь затем начнет стихать. Заметно усилится.
– Послушай, кого ты дурачишь?
Худой мужчина (Хогэн решил, что это ее муж) глядел на нее с усталым раздражением, уперев руки в бока.
– Чертов зверь всего лишь койот из Миннесоты, и это поймет каждый, кто посмотрит на него даже полсекунды.
За стенами лавки дул ветер, завывая под карнизами магазина повседневных товаров и придорожного зверинца Скутера. Яростно бросал горсти сухого песка в окна. Буря действительно усиливалась, и Хогэну оставалось надеяться, что он сумеет опередить ее. Он обещал. Лите и Джеку приехать домой до семи часов, во всяком случае, не позднее восьми, а он любил выполнять свои обещания.
– Позаботься о нем, – сказала массивная женщина и раздраженно повернулась к парню с крысиным лицом.
– Мадам? – снова спросил Хогэн.
– Одну минуту, разве не видите, что я занята? – ответила миссис Скутер. Она говорила с таким видом, будто ее осаждают со всех сторон нетерпеливые покупатели, хотя Хогэн и молодой человек с лицом разумной крысы были сейчас единственными посетителями.
– У тебя не хватает десяти центов, Санни Джим, – сказала она блондину, кинув взгляд на прилавок.
Юноша посмотрел на нее широко открытыми невинными глазами.
– Неужели ты не поверишь, что я верну этот десятицентовик.
– Я сомневаюсь, что папа римский курит сигареты «Мерит-100», но если бы он курил, я не поверила бы и ему.
В глазах юноши исчезло выражение мальчишеской невинности. Крысиное лицо приобрело озлобленное и угрюмое выражение (Хогэн подумал; что оно более свойственно ему), и парень снова начал медленно обшаривать свои карманы.
Лучше всего плюнуть на все это и уехать, подумал Хогэн. Тебе не удастся добраться до Лос-Анджелеса к восьми часам, если ты сейчас же не отправишься в путь, независимо от того, угрожает тебе песчаная буря или нет. В этой лавке существуют всего две скорости – медленная и никакой. Ты сумел заправиться, расплатился, так что считай, что тебе повезло. Выезжай на шоссе, пока песчаная буря не усилилась.
Он едва не последовал совету своего левого полушария и снова взглянул на Щелкуна в витрине. Тот стоял на больших оранжевых карикатурных ногах. И в белых гетрах! Ну, такого просто нельзя упустить. Он понравится Джеку, сказало Хогэну его правое полушарие. Говоря по правде, Билл, дружище, если окажется, что Джеку он пришелся не по вкусу, ты заберешь его себе. Когда-нибудь ты, может, и увидишь комплект Щелкунов Дркамбо, все бывает в жизни, но чтобы они ходили на больших оранжевых ногах? Ха-ха! Сомневаюсь.
На этот раз он прислушался к совету правого полушария, и в результате последовало все остальное.

* * *

Юноша с пучком волос на затылке все еще копался в карманах. Судя по мрачному выражению его лица, надежды отыскать монету улетучивались. Хогэн не был курильщиком – его отец, выкуривавший две пачки в день, умер от рака легких, – а тут была перспектива стоять перед прилавком еще час.
– Эй, парень, лови!
Юноша посмотрел на него, и Хогэн кинул ему четвертак.
– Спасибо, приятель!
– Не стоит.
Юноша закончил торговую сделку с массивной миссис Скутер, сунул сигареты в один карман, а оставшиеся пятнадцать центов – в другой. Ему даже в голову не пришло вернуть сдачу Хогэну, да тот и не ожидал подобного. За последнее время появились легионы юношей и девушек вроде вот этого – они заполнили все шоссе от побережья до побережья, катятся по асфальту, как; перекати-поле. Может быть, они всегда были здесь, но Хогэну нынешнее поколение казалось отталкивающим и даже пугающим, словно те гремучие змеи, которых Скутер устраивал сейчас в задней комнате.
Змеи в маленьких придорожных зверинцах, подобных этому, неопасны: их яд отцеживают дважды в неделю и продают в больницы, в которых он используется для приготовления лекарств. На это можно рассчитывать с такой же уверенностью, как и на то, что пьяницы по вторникам и четвергам будут выстраиваться в очередь у местного приемного пункта Красного Креста, чтобы сдать кровь. Но, несмотря на отсутствие яда, змея может крайне болезненно укусить вас, если вы подойдете слишком близко, чем разозлите ее. В этом, подумал Хогэн, есть нечто общее между змеями и современным поколением странствующей молодежи.
Миссис Скутер переместилась к нему вдоль прилавка, слова на ее майке по мере передвижения подпрыгивали вверх и вниз и из стороны в сторону.
– Что вы хотите? – спросила она все еще резким голосом.
Вообще-то Запад славится добротой и гостеприимством, но за двадцать лет работы, пока Хогэн продавал здесь оборудование, ему начало казаться, что это зачастую незаслуженно преувеличено. Женщина за прилавком, двигаясь к нему, несла с собой имидж торговки из Бруклина, которую за последние две недели сумели трижды ограбить. По мнению Хогэна, такой тип становился не менее распространенным на Новом Западе, чем странствующая молодежь. Печально, но это так.
– Сколько стоит вот этот? – спросил Хогэн, указывая через грязное стекло витрины на надпись рядом с зубами: «ЩЕЛКУН ДЖАМБО – ОН УМЕЕТ ХОДИТЬ!» В витрине было полно разных забавных игрушек: перечный чуингам, чихательная пудра доктора Уакки, взрывающиеся сигареты (СМЕШНО ДО СМЕРТИ! – так значилось на табличке. Особенно когда выбивает зубы, мысленно добавил Хогэн), рентгеновские очки, пластиковая блевотина (совсем как настоящая!) и тому подобное.
– Не знаю, – покачала головой миссис Скутер. – Интересно, куда делась коробка от него?
Щелкун был единственным предметом в витрине, который оказался без коробки. Но это, несомненно, Джамбо, подумал Хогэн. Более того, супер-Джамбо, в пять раз больше тех заводных зубов, которые так забавляли его, когда он был мальчишкой и рос в Мэне. Стоит убрать у этих зубов смешные ноги, и они станут походить на зубы какого-нибудь поверженного библейского гиганта Из одной десны торчал ключ, чтобы заводить механизм. Обе челюсти сжимало вместе толстое резиновое кольцо.
Миссис Скутер сдула со Щелкуна пыль, затем перевернула его и посмотрела на подошвы оранжевых ног в поисках наклейки с ценой. Наклейки не было..
– Не знаю, – сказала она, с подозрением глянув на Хогэна, словно отклеить ее мог он сам. – Только Скутер покупает такое дерьмо. Эти зубы лежат здесь с той поры, как Ной сошел на берег. Придется спросить Скутера.
Хогэну внезапно надоели и женщина, и придорожный магазин-зверинец. Да, это был великолепный Щелкун, и он, несомненно, понравился бы Джеку, но Хогэн дал слово быть дома не позже восьми вечера.
– Ладно, обойдусь, – сказал он. – Это был всего лишь…
– Щелкун должен был продаваться за пятнадцать девяносто пять, можете на меня положиться, – раздался позади него голос Скутера. – Он ведь не из пластика – у него металлические зубы, покрытые белой эмалью. Они могли бы чертовски сильно вас укусить, если бы действовали, но она, – он кивнул в сторону жены, – года два или три назад уронила их на пол, когда вытирала пыль с витрины, и теперь они сломаны.
– Жаль, – разочарованно произнес Хогэн. – Очень жаль. Знаете, мне никогда не встречались такие большие, да еще и с ногами.
– Теперь их очень много, – ответил Скутер. – Их продают и в Лас-Вегасе, и в Драй-Спрингсе. Но я тоже никогда не видел таких больших. Было чертовски смешно смотреть на них, когда он ходил по полу, щелкая клыками, как крокодил. Жаль, что моя старушка уронила его.
Скутер взглянул на нее, но она смотрела на летящий мимо окон песок. На ее лице было выражение, непонятное Хогэну, – то ли это печаль, то ли отвращение, или то и другое вместе?
Скутер снова повернулся к Хогэну.
– Если хотите, можете забирать его за три пятьдесят. Мы все равно распродаем все эти игрушки. Освобождаем место для видеокассет, которые будем давать напрокат. – Он закрыл дверь, что вела в складские помещения. Платок, которым были стянуты его волосы, сполз на пыльную рубаху. Он выглядел измученным и слишком худым. Хогэн заметил, что под загаром скрываются признаки тяжелой болезни.
– Ты не посмеешь сделать этого, Скутер… – бросила крупная женщина и резко повернулась к нему.
– Замолчи! – оборвал ее Скутер. – У меня зубы болят от твоего нытья.
– Я ведь сказала тебе привести волка..
– Майра, если тебе хочется перевести его в склад, займись этим сама. – Он шагнул в ее сторону, и Хогэн был удивлен – почти потрясен, – когда она отступила. – Да и не волк это вовсе, а койот из Миннесоты. Короче говоря, приятель, три доллара, и этот Щелкун твой. Добавь еще доллар, и можешь забрать волка Майры. А если дашь пять, я завещаю тебе всю лавку. Она все равно ни хрена не стоит, после того как шоссе прошло стороной.
Длинноволосый юноша стоял, отступив от прилавка на несколько шагов, и срывал целлофан с пачки сигарет, которую помог ему купить Хогэн. Он с интересом наблюдал за комической сценой. Лицо его выражало злобное удовлетворение, маленькие серо-зеленые глаза сверкали, посматривая то на Скутера, то на его жену.
– Ну и черт с тобой, – грубо бросила Майра, и Хогэн понял, что она готова расплакаться. – Если ты не хочешь привести моего красавца, я приведу его сама. – Женщина прошла мимо него, едва не задев одной грудью размером с валун. Ударь эта грудь по маленькому мужчине, подумал Хогэн, она собьет его с ног. – Послушайте, – сказал Хогэн, – мне пора уезжать.
– Мне чертовски жаль, мистер, – извинился Скутер. – Не обращайте внимания на Майру. У меня рак, а у нее переходный период в жизни, и я не виноват, что ей приходится так нелегко. Забирайте эту чертову пасть. Я уверен, мальчику она понравится. Не сомневаюсь, что мужчина, разбирающийся в механике, сможет починить игрушку, и Щелкун снова будет расхаживать и лязгать зубами. Наверное, просто где-то соскочила шестеренка.
Он огляделся вокруг с беспомощным и задумчивым выражением. Вой ветра снаружи напоминал чей-то короткий тонкий крик, когда юноша открыл дверь и вышел из лавки. По-видимому, он заключил, что представление окончено.
Облако песчаной пыли пронеслось по центральному проходу магазина, между консервами и пирамидами пакетов с кормом для собак.
– Когда-то я сам неплохо разбирался в механике, признался Скутер.
Молчание затянулось. Хогэн не знал, что и думать, и не знал, что сказать, – буквально ничего не приходило в голову. Он снова посмотрел на Щелкуна Джамбо, стоявшего за поцарапанным и помутневшим стеклом витрины, отчаянно пытаясь как-то нарушить тишину. Теперь, когда Скутер подошел к нему, Хогэн видел, какие огромные и темные у него глаза, они сверкали от боли и какого-то сильнодействующего болеутоляющего. Дарвон, подумал Хогэн, или, может быть, морфин. И он произнес первые слова, которые пришли ему в голову:
– Но он не кажется мне сломанным.
Он взял Щелкуна в руки. Действительно, зубы были металлическими – слишком тяжелыми для того, чтобы быть сделанными из другого материала. Когда он посмотрел через слегка раздвинутые челюсти, его удивили размеры пружины, от которой работала игрушка. В самом деле пружина такого размера может заставить зубы не только щелкать, но и ходить. Как сказал Скутер? Если бы зубы действовали, они могли бы чертовски болезненно укусить. Хогэн потянул за резиновое кольцо, потом снял его. Он смотрел на зубы, лишь бы не смотреть в темные, полные боли глаза Скутера. Наконец, взяв ключ, Хогэн поднял глаза на хозяина лавки и с облегчением увидел, что худой мужчина улыбается.
– Вы не возражаете? – спросил Хогэн.
– Нет, господин путешественник, заводи.
Хогэн улыбнулся и повернул ключ. Сначала все было в порядке; послышалась серия едва слышных щелчков, и он увидел, как пружина сжимается. Но после третьего поворота раздался громкий щелчок, и ключ повис в отверстии.
– Вот видите?
– Да, – кивнул Хогэн. Он поставил зубы на прилавок. Они неподвижно стояли перед ним на забавных оранжевых ногах.
Скутер ткнул мозолистым пальцем в коренные зубы на левой стороне челюсти. Зубы приоткрылись. Одна оранжевая нога поднялась и медленно шагнула вперед. Затем зубы перестали двигаться, и вся игрушка упала набок. Щелкун лежал на заводном ключе, казалось, он как-то странно, равнодушно улыбается. А через пару мгновений огромные зубы снова сжались с едва слышным щелчком. Все.
Хогэн, который никогда в жизни не испытывал никаких предчувствий, внезапно проникся уверенностью, одновременно сверхъестественной и болезненной, что через год этот человек будет уже восемь месяцев лежать в могиле. Если кто-нибудь достанет оттуда его гроб и снимет крышку, то увидит точно такие же зубы, высовывающиеся из высохшей мертвой головы подобно эмалированному капкану.
Он посмотрел в глаза Скутера, сверкающие, словно густые изумруды в потемневшей оправе. И внезапно понял, что вопрос заключается не в его желании уехать отсюда, а в том, что немедленно отправиться в путь просто необходимо.
– Ну что ж, – сказал Хогэн, отчаянно надеясь, что Скутер не протянет ему руку, – мне пора отправляться. Желаю вам удачи, сэр.
Скутер действительно протянул руку, но не для того, чтобы пожать руку Хогэну. Вместо этого он надел на Щелкуна толстое резиновое кольцо (Хогэн не мог понять, зачем он сделал это, потому что зубы все равно не действовали), поставил его на забавные оранжевые ноги и подтолкнул к Хогэну.
– Благодарю вас за доброе пожелание, – сказал он. – И возьмите эти зубы. Бесплатно.
– Ну, спасибо, но я не могу…
– Можете, – сказал Скутер. – Возьмите их и подарите своему мальчику. Он получит удовольствие, когда они будут стоять на полке в его комнате, даже если игрушка не действует. Я хорошо знаю мальчишек. Сам вырастил троих.
– Откуда вы знаете, что у меня есть сын? – спросил Хогэн.
Скутер подмигнул. Гримаса была одновременно пугающей и грустной.
– Увидел по вашему лицу, – ответил он. – Берите, Щелкун ваш.
В стену дома хлестнул новый, еще более сильный порыв ветра, и все вокруг задрожало. Песок бил по окнам, будто снежная крупа Хогэн поднял Щелкуна за оранжевые ноги, снова удивившись его тяжести.
– Вот, возьмите. – Скутер достал из-под прилавка и протянул ему бумажный пакет, почти такой же помятый, как и его лицо. – Положите зубы сюда. У вас хорошее спортивное пальто. Если вы сунете их в карман, они оттянут его.
Он положил пакет на прилавок, словно чувствуя, как неприятно будет Хогэну прикосновение его рук.
– Спасибо, – сказал Хогэн. Он сунул Щелкуна в пакет и прикрыл его. Спасибо вам и от Джека – это мой сын.
Скутер улыбнулся, обнажив зубы, такие же искусственные (но далеко не такие крупные), как и те, что лежали в пакете.
– Вы доставили мне большое удовольствие, мистер. Поезжайте осторожно, пока не выберетесь из бури. Как только местность станет холмистой, ветер стихнет.
– Я знаю. – Хогэн откашлялся. – Еще раз хочу поблагодарить вас. Надеюсь, вы скоро, скоро поправитесь.
– Это было бы неплохо, – бесстрастно заметил Скутер, – думаю, однако, что судьба предписала мне иное.
– Ну, ладно. – Хогэн, впадая в панику, понял, что не знает, как закончить разговор. – Позаботьтесь о себе.
– И вы тоже, – кивнул Скутер.
Хогэн подошел к входной двери, открыл ее и был вынужден напрячь все силы, чтобы удержать, – ветер попытался вырвать дверь из его рук и грохнуть о стену. Песчаной пылью хлестнуло в лицо, и Хогэн прищурил глаза.
Он вышел наружу, прикрыв за собой дверь, поднял лацканы своего действительно хорошего спортивного пальто, защищая рот и нос. Спустился с крыльца и направился к своему сделанному на заказ «Доджу», который стоял за заправочными колонками. Ветер трепал его волосы, а летящий песок обжигал щеки.
Хогэн огибал, машину, чтобы подойти к водительской дверце, когда кто-то потянул его за рукав:
– Мистер! Эй, мистер!
Он обернулся. Это был светловолосый юноша с бледным крысиным лицом. Юноша наклонился, сопротивляясь ветру и летящему песку. На нем не было ничего, кроме майки и джинсов. Хогэн увидел, как позади него мощная хозяйка тащила на цепи к задней двери лавки грязного худого зверя. Это и был волк – койот из Миннесоты, больше похожий на изголодавшегося щенка немецкой овчарки, причем самого мелкого из помета.
– Что вы хотите? – крикнул Хогэн, отлично зная, чего хочет юноша.
– Вы не могли бы подвезти меня? – спросил тот, стараясь перекричать ветер.
Вообще-то Хогэн не подвозил попутчиков – особенно после того случая пять лет назад. На окраине Тонопы его остановила молодая девушка. Был вечер. Она стояла на обочине шоссе, напоминая одного из тех беспризорных с печальными глазами на плакатах ЮНИСЕФ.
Она выглядела такой несчастной, словно ее мать и последняя подруга погибли при пожаре их дома неделю назад. Однако как только она оказалась в машине, Хогэн сразу заметил увядшую кожу и безумные глаза безнадежной наркоманки. Но было уже слишком поздно. Девушка направила на него пистолет и потребовала бумажник. Пистолет был старым и ржавым, с ручкой, обмотанной изоляционной лентой. Хогэн сомневался, что он был заряжен, а если и заряжен, то выстрелит… Но в Лос-Анджелесе у него были жена и маленький сын. А даже если бы он был холостым, стоит ли рисковать жизнью из-за ста сорока баксов? Даже в то время он не считал так, хотя только встал на ноги на новой работе и тогда сто сорок баксов казались ему куда более весомыми, чем теперь. Он отдал девушке свой бумажник. К этому моменту ее приятель уже стоял в своей грязной синей «шевинове» рядом с его фургоном (в те дни у него был «Форд Эколайн», далеко не такая роскошная машина, как сделанный по заказу «Додж XRT»). Хогэн попросил девушку оставить ему водительское удостоверение, а также фотографии Литы и Джека.
– Вот тебе, милый, – девушка показала ему фигу и сильно ударила по лицу его же собственным бумажником, прежде чем выскочить из машины к синему автомобилю.
Люди, которые просили подвезти их, приносили одни неприятности.
Но буря усиливалась, а у парна не было даже куртки. Что мог Хо-гэн сказать ему? Хрен тебе, милый, заползай под ближайший валун вместе с ящерицами и пережди непогоду там?
– О`кей, – сказал Хогэн.
– Спасибо, приятель! Большое спасибо!
Юноша обежал вокруг машины, дернул за дверцу, увидел, что она заперта, и остался стоять рядом, втянув голову в плечи и ожидая, когда его пустят внутрь. Ветер надувал его майку, словно парус, обнажив худую, покрытую прыщами спину.
Хогэн взглянул назад, на магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера, и направился к дверце водителя. Скутер стоял у окна, глядя на него. Он торжественно, ладонью вперед поднял в приветствии руку. Хогэн поднял в ответ свою, вставил ключ в замок и открыл дверцу. Нажал кнопку, открывающую дверцу с пассажирской стороны, и сделал юноше приглашающий жест.
Юноша тут же забрался внутрь, затем с трудом обеими руками закрыл дверцу. Ветер завывал вокруг машины, раскачивал ее из стороны в сторону.
– Вот это да! – вздохнул юноша и провел руками по волосам (шнурок от кроссовки соскочил, и волосы, растрепавшись на ветру, рассыпались по плечам). – Вот это буря, правда? Давно такого не было!
– Это верно, – согласился Хогэн. Между двумя передними креслами – в рекламных брошюрах их называют капитанскими – находилось гнездо для хранения мелочей, и Хогэн положил туда бумажный пакет. Затем он повернул ключ зажигания. Двигатель тут же отозвался хорошо отрегулированным ревом.
Юноша повернулся в своем кресле и посмотрел в заднюю часть фургона. Там была кровать (сложенная теперь в виде дивана), небольшая газовая печка с баллоном, несколько отсеков, где Хогэн перевозил образцы оборудования, которым торговал, и крошечный туалет.
– Здорово здесь у вас все устроено, приятель! – заметил парень. – С настоящим комфортом. Куда вы едете? – спросил он Хогэна.
– В Лос-Анджелес.
– Эй, да это просто – блеск! Я тоже! – ухмыльнулся юноша. Достал из кармана только что купленную пачку «Мерит» и вытащил из нее сигарету.
Хогэн включил фары и передвинул рычаг автоматической передачи в положение «вперед». Затем он поставил переключатель скоростей в нейтральное положение и повернулся к юноше.
– Давай договоримся кое о чем сразу, – сказал он.
Юноша посмотрел на Хогэна широко открытыми невинными глазами.
– Да, конечно, никаких проблем.
– Первое: как правило, я не подбираю на дороге попутчиков. Несколько лет назад с одним из них у меня вышли немалые неприятности, и это, если хочешь, отучило меня от такой привычки. Я довезу тебя до холмов Санта-Клара, и мы расстанемся. На другой стороне шоссе там стоянка грузовиков – «Сэммиз». Недалеко от поворота. Там ты сойдешь. Ясно?
– Ясно. Разумеется.
– Второе: если тебе так уж хочется курить, то мы расстанемся прямо сейчас. И это ясно?
На мгновение глаза юноши изменились (даже после краткого знакомства Хогэн готов был биться об заклад, что у него всего два выражения лица: доброе, невинное и злобное, настороженное). И тут же юноша снова превратился в прежнюю широкоглазую невинность, безвредного беглеца из мира Уэйна. Он сунул сигарету за ухо и показал Хогэну пустые руки. Когда он поднял их, Хогэн заметил кустарную татуировку на его левом бицепсе: ГЛУХОЙ ЛЕОПАРД – ЧЕТВЕРКА НАВСЕГДА.
– Все, сигарет больше нет, – сказал парень. – Я все понял.
– Отлично. Меня зовут Билл Хогэн. – Он протянул юноше руку.
– Брайан Адамс. – Парень ответил на рукопожатие.
Хогэн переключил рычаг автоматической передачи снова в положение «вперед», и машина медленно покатилась к сорок шестому шоссе. В этот момент его взгляд упал на кассету, лежавшую на приборном щитке. На ней было напечатано: «Дерзкий. Брайан Адамс».
«Ясно, – подумал, он. – Ты такой же Брайан Адамс, как я Дон Хенли. Мы только что заехали в магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера, чтобы запастись материалом для наших новых долгоиграющих пластинок, верно, парень?» Когда Хогэн выехал на шоссе, напрягая глаза, чтобы смотреть сквозь вьющуюся песчаную пыль, он вспомнил снова о той девушке, которую хотел подвезти до Тонопа, той самой, что ударила его по лицу бумажником, прежде чем скрыться. Вот и сейчас у него появилось предчувствие, что ему предстоят крупные неприятности.
Тут сильный порыв ветра попытался отбросить его на противоположную сторону дороги, и он забыл обо всем, сосредоточившись на управлении машиной.
Некоторое время они ехали молча Взглянув через плечо, Хогэн увидел, что юноша, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла – может быть, спит, а может, подремывает или всего лишь притворяется, потому что не хочет разговаривать. Так даже лучше: Хогэну тоже не хотелось говорить с ним. Во-первых, он не знал, что может сказать мистеру Брайану Адамсу из Ниоткуда, США. Можно было не сомневаться, что мистер Брайан не занимался покупкой наклеек или универсальных кодовых считывающих устройств, продажей которых занимался Хогэн. Кроме того, становилось все труднее удерживать машину на дороге.
Как предостерегала миссис Скутер, буря усилилась. Шоссе превратилось в расплывчатую полосу, время от времени пересекаемую языками сдуваемого с обочины песка. Эти дюны мешали развить скорость, и Хогэну приходилось ползти не быстрее двадцати пяти миль в час. Местами песок покрывал всю дорогу, скрывая ее из вида, и скорость падала до пятнадцати миль в час. Тогда приходилось вести машину, ориентируясь по отраженному свету рефлекторов, вытянувшихся вдоль шоссе.
Время от времени из облаков песка и пыли, подобно доисторическому чудовищу с круглыми сверкающими глазами, выскакивал навстречу легковой автомобиль или грузовик Одна из таких машин, старый «Линкольн», огромный, как фургон, ехал по самой середине шоссе. Хогэн дал гудок и съехал на правую обочину, чувствуя, как песок тянет его вправо, и скривив губы в беззвучном рычании. И в тот момент, когда Хогэн решил, что встречный «Линкольн» загонит его в кювет, тот свернул на свою сторону дороги, позволив ему протиснуться мимо. Хогэну показалось, что он слышит металлический звук задевших друг друга бамперов, но при непрерывном свисте ветра это могло быть всего лишь плодом его воображения. Впрочем, он сумел заметить лицо водителя – старый лысый мужчина, совершенно прямо сидевший за рулем, вперил в песчаный вихрь напряженный взгляд маньяка. Хогэн погрозил ему кулаком, но старый козел даже не повернулся в его сторону. «Он, видно, даже не заметил мою машину, – подумал Хогэн, – не говоря уж об остальном».
Несколько секунд он с «трудом удерживал машину на дороге. Чувствовалось, что песком забивает колеса на правой стороне и фургон начинает крениться вправо. Инстинкт требовал резко вывернуть руль влево. Вместо этого Хогэн прибавил газ и стал выводить машину влево понемногу, чувствуя, как пот пропитывает его последнюю хорошую рубашку. Наконец тяга вправо уменьшилась, и он снова почувствовал, что машина управляема. Хогэн вздохнул с облегчением.
– Ты здорово справился с ней, приятель.
Внимание Хогэна было настолько сосредоточено на управлении машиной, что он совсем забыл о пассажире и от неожиданности едва не крутанул руль влево, что снова подвергло бы их опасности. Он повернул голову и посмотрел на юношу. Тот внимательно следил за ним. Его серо-зеленые глаза казались неестественно блестящими; в них не было даже намека на сон.
– Просто повезло, – пожал плечами Хогэн. – Если бы нашлось место, где можно остановиться, я съехал бы на обочину. Но я знаком с этим участком – до «Сэммиз» съехать на обочину невозможно. Вот когда местность станет холмистой, там будет лучше.
Он не добавил, что для этого им может понадобиться добрых три часа – до холмов семьдесят миль.
– Значит, вы коммивояжер, верно?
– Абсолютно.
Ему хотелось, чтобы юноша перестал болтать. Хотелось все свое внимание отдать машине. Впереди противотуманные фары светились в темноте, как желтые призраки. За ними – автомобиль с калифорнийскими номерами. Фургон и автомобиль проползли мимо подобно старым дамам в коридоре дома для престарелых. Уголком глаза Хогэн заметил, что юноша достал из-за уха сигарету и стал крутить ее в пальцах. Вот уж действительно Брайан Адамс. Почему парень взял себе чужое имя? Это походило на отрывок из старого кинофильма, который еще можно иногда увидеть по телевидению поздно ночью. Черно-белый фильм, где коммивояжер (его роль исполняет скорее всего Рэй Милланд) подвозит крутого молодого заключенного (его играет, скажем, Ник Адамс), только что убежавшего из тюрьмы в Гэббсе или Дите, или еще где-нибудь…
– Что вы продаете, приятель?
– Наклейки.
– Наклейки?
– Совершенно верно. Наклейки с универсальным кодом. Это маленький квадратик с заранее рассчитанным числом черных полосок.
Юноша удивил Хогэна, когда понимающе кивнул.
– Конечно, их проносят рядом с электрическим глазом в супермаркете, и цена появляется на кассовом аппарате как по волшебству.
– Верно. Только это не волшебство и не электрический глаз. Цена считывается лазерным устройством. Я продаю их тоже – стационарные и портативные.
– Поразительно, фраер. – В голосе юноши был едва заметен оттенок сарказма, но, несомненно, имел место.
– Брайан?
– Да?
– Меня зовут Билл, а не приятель, и уж тем более не фраер.
Хогэну все сильнее хотелось вернуться на машине времени к лавке Скутера и, когда парень спросит, не может ли он подвезти его, ответить «нет». Скутеры не такие уж плохие люди; они разрешили бы парню остаться в магазине до вечера, пока не кончится буря. Может быть, миссис Скутер заплатила бы ему пять баксов, если бы он согласился присматривать за тарантулом, гремучими змеями и волком, поразительным койотом из Миннесоты. Хогэн чувствовал, что эти серо-зеленые глаза нравятся ему все меньше и меньше. Он ощущал, как они давят на него, будто маленькие камни.
– Понятно, Билл. Билл – фраер с наклейкой.
Билл не ответил. Парень просунул пальцы одной руки в пальцы другой и выгнул их дугой, щелкая суставами.
– Ну что ж, как говорила моя старушка-мама, это не так уж и много, но на жизнь хватает. Верно, фраер с наклейкой?
Хогэн проворчал, что-то неразборчивое и переключил внимание на управление машиной. Ощущение, что он совершил ошибку, превратилось теперь в уверенность. Когда он остановился в тот раз, чтобы подвезти девушку, Бог спас его. «Прошу Тебя, – взмолился Хогэн, – ну еще один разок. Господи, а? Еще лучше будет, если Ты позволишь мне ошибиться в намерениях этого парня – пусть это будет у него паранойя, вызванная низким давлением, сильным ветром и совпадением имен, которые, в конце концов, довольно обычное дело».
Вот с противоположной стороны навстречу Хогэну показался огромный грузовик «Мэк». Серебряный бульдог на радиаторе вглядывался, казалось, в песчаное месиво. Хогэн стал прижиматься вправо, пока не почувствовал, что песок, засыпавший край шоссе, начал снова жадно цепляться за покрышки. Длинный серебристый прицеп, который тянул за собой «Мэк», закрыл от Хогэна всю левую сторону. Между ними было всего дюймов шесть – может, даже меньше, – и прицеп тянулся, казалось, бесконечно.
Когда прицеп наконец остался позади, светловолосый юноша спросил:
– Судя по всему, вы зарабатываете вполне прилично, Билл. Машина вроде этой обошлась по крайней мере в тридцать косых. Тогда почему…
– Она стоила намного дешевле. – Хогэн не знал, заметил ли «Брайан Адамс» раздражение в его голосе, но вполне мог заметить. – Большую часть работ я проделал сам.
– И тем не менее вы не ходите, шатаясь от голода. Почему бы вам не оказаться выше всего этого дерьма и летать в дружественных небесах?
Это был вопрос, который Билл не раз задавал себе сам, проезжая длинные пустынные мили между Темпе и Тусоном или Лас-Вегасом и Лос-Анджелесом. Этот вопрос вы не можете не задать себе, когда не находите по радио ничего, кроме синкоп или старых надоевших мелодий. Или слушаете последнюю кассету с записью новейшего бестселлера из «Записанных книг», когда не на что смотреть, кроме бесконечных миль оврагов и кустов – владений Алли Сэма.
Он мог бы так ответить на этот вопрос: разъезжая в фургоне, у него лучше контакты с покупателями, он знает их нужды, когда ездит по стране, где они живут и торгуют своими товарами. Это было правдой, однако причина была и в другом. Он мог сказать, что сдавать в багаж образцы продукции, которые достаточно громоздкие и не помещались под сиденьем, было слишком сложно, а ожидание их появления на багажном конвейере в аэропорту – чревато неожиданностями. Однажды коробка с пятью тысячами наклеек для газированных напитков авиалиния заслала в Хило на Гавайях вместо Хиллсдейла в Нью-Мексико. И это тоже соответствовало действительности, но тоже не было подлинной причиной.
Подлинная причина заключалась в том, что в 1982 году он летел на самолете авиалинии «Пасифик прайд», который совершил вынужденную посадку в гористой местности в семнадцати милях от Рено. Шесть из девятнадцати пассажиров и оба члена экипажа погибли, а у Хогэна обнаружили перелом позвоночника. Он был вынужден провести четыре месяца в больнице и еще девять в ортопедическом корсете, который его жена Лита называла «железной леди». Говорят (правда, неизвестно, кто это говорит), что, если тебя сбросила лошадь, нужно немедленно снова сесть на нее. Уильям И. Хогэн считал это правило идиотским. За исключением короткого полета, во время которого он принял две таблетки валиума и держался белыми от напряжения пальцами за ручки кресла, он больше никогда не летал на самолете.
Он освободился от этих мыслей как-то сразу и заметил два обстоятельства: после проезда «Мэка» шоссе стало пустынным, а юноша все еще не отводил от него неприятного взгляда, ожидая ответа на свой вопрос.
– Однажды я слетал на самолете местной авиалинии, – объяснил Билл, – после чего предпочитаю наземный транспорт. Тут уж, случись что с двигателем, смогу остановиться на обочине.
– У тебя действительно было немало в жизни несчастных происшествий, фраер Билл. – В голосе парня прозвучала нотка фальшивого сожаления. – А теперь, как ни жаль, случится еще одно. – Послышался резкий металлический щелчок. Хогэн посмотрел на парня и увидел у него в руке складной нож с восьмидюймовым лезвием.
«Черт побери, опять, – подумал Хогэн. Теперь, когда нож оказался прямо перед ним, он не чувствовал страха, испытывая только усталость. – Черт побери, до дома осталось всего четыреста миль. Проклятие».
– Съезжай на обочину, фраер Билл. Помедленней и поосторожней.
– Что тебе нужно?
– Если ты сам еще не догадался, то ты глупее, чем кажешься. – На губах парня заиграла улыбка. Кустарная татуировка на бицепсе сжалась, когда он шевельнул рукой. – Мне нужны твои деньги. И пожалуй, я заберу твой публичный дом на колесах – по крайней мере на время. Но ты не расстраивайся – стоянка грузовиков не так уж далеко отсюда Помнится, ты назвал ее «Сэммиз». Рядом с развилкой. Кто-нибудь подвезет тебя. Те, кто не захочет остановиться, будут смотреть на тебя, как на собачье дерьмо на своих ботинках. Тебе придется немного поумолять их, но, я уверен, в конце концов кто-нибудь подвезет. А сейчас сворачивай на обочину.
Хогэн с удивлением почувствовал, что вместе с усталостью его охватила ярость. Разве он не рассердился в тот раз, когда девушка забрала его бумажник? Он просто не помнил этого.
– Не пытайся запугать меня, ублюдок, – сказал он, поворачиваясь к парню. Я согласился подвезти тебя, когда ты попросил об этом, и я не заставил тебя умолять меня. Если бы не я, ты все еще глотал бы песок, подняв вверх большой палец. Так что убери лучше эту штуку. Мы…
Внезапно парень взмахнул рукой, и Хогэн почувствовал жгучую боль в правой руке. Фургон вильнул, затем вздрогнул, наткнувшись на песчаную кучу, наметенную на дороге.
– Сворачивай, я сказал. Или ты пойдешь отсюда пешком, фраер с наклейкой, или будешь лежать в ближайшем овраге с перерезанным горлом и одним из своих считывающих устройств в заднице. И знаешь что еще? Я буду курить, сидя в машине, всю дорогу до Лос-Анджелеса, и всякий раз, когда докурю сигарету, буду тушить ее о приборную панель твоей машины.
Хогэн посмотрел на свою руку: диагональная полоса крови протянулась от последнего сустава мизинца до основания большого пальца. Его снова охватила ярость, только теперь это была настоящая ярость, и если она менялась с усталостью, то усталость была где-то далеко позади ослепляющего его гнева. Он попытался вызвать в своем воображении фотографии Литы и Джека, стараясь уменьшить овладевшую им безумную ярость и заставить себя действовать более рационально, но их изображения казались размытыми, трудно различимыми. В его воображении все-таки возник четкий и ясный портрет, но это был портрет девушки на окраине Тонопы, девушки с оскаленными зубами и перекошенным ртом под печальными глазами ребенка с плаката, той девушки, которая показала ему фигу, прежде чем хлестнуть его по лицу его же собственным бумажником.
Он нажал на педаль газа, и машина поехала быстрее. Указатель скорости перевалил за тридцать миль в час.
На лице парня появилось сначала удивление, затем ярость.
– Что ты делаешь? Я ведь велел тебе остановиться! Ты что, хочешь, чтобы я выпустил кишки тебе на колени?
– Не знаю, – сказал Хогэн. Красная стрелка дрожала около сорока миль в час. Фургон перескочил через несколько песчаных бугров и дрожал, как собака, страдающая от лихорадки. – Ну а ты чего хочешь, парень? Сломанную шею? Все, что требуется для этого, – это резкий поворот руля. Я застегнул свой пристяжной ремень. А вот ты забыл.
Серо-зеленые глаза парня стали теперь огромными, они сверкали от страха и ярости. «Ведь ты должен был остановиться, – говорили эти глаза. – Так всегда бывает, когда тебе угрожают ножом, неужели тебе это неизвестно?»
– Ты не рискнешь разбить машину, – сказал парень, но Хогэн понял, что он просто пытается убедить самого себя.
– Почему? – Хогэн снова повернулся к нему. – В конце концов, я уверен, что уцелею при аварии, а фургон застрахован. Следующий шаг за тобой, говнюк. Что скажешь?
– Ты… – начал парень. Тут же его глаза расширились, и он потерял всякий интерес к Хогэну. – Осторожно! – завопил он.
Хогэн взглянул вперед и увидел, как прямо на него через песчаный туман мчатся четыре огромные белые фары. Это была автоцистерна скорее всего с бензином или пропаном. Мощный гудок предупреждающе разрывал воздух криком гигантского перепуганного гуся:
ХОНК! ХОНК! ХОНК!
Пока Хогэн разговаривал с парнем, фургон съехал в сторону и теперь находился почти на противоположной стороне шоссе. Хогэн резко повернул руль вправо, зная, что это не поможет, что уже слишком поздно. Но мчащийся навстречу грузовик тоже пытался избежать столкновения, как пытался избежать столкновения Хогэн при встрече с «Линкольном». Машины скользили мимо друг друга на расстоянии волоса. Хогэн почувствовал, что шины на правой стороне впились в мягкий песок обочины, и понял, что на этот раз удержать машину на дороге ему не удастся, особенно при скорости более сорока миль в час. Смутные очертания огромного стального бака (СНАБЖЕНИЕ ФЕРМ И ОРГАНИЧЕСКИЕ УДОБРЕНИЯ КАРТЕРА) исчезли из его поля зрения, он почувствовал, что руль больше не управляет машиной, которую тянет все дальше вправо. А с правой стороны, заменил он уголком глаза, как парень потянулся к нему с ножом в руке.
«Ты что, сумасшедший?» – хотел крикнуть Хогэн, но это был бы глупый вопрос, даже если бы ему удалось произнести его. Разумеется, парень был сумасшедшим – стоило всего лишь посмотреть на эти серо-зеленые глаза, чтобы понять это. Да и сам Хогэн был сумасшедшим, решив подвезти его, но сейчас все это не имело значения. Он попал в трудное положение, с которым нужно было справиться. Если бы он поверил в то, что такое с ним не может произойти, даже на одну-единственную секунду, – на следующее утро его нашли бы с перерезанным горлом и глазами, выклеванными стервятниками. Все это происходило на самом деле, это была страшная реальность.
Парень прилагал все усилия, чтобы вонзить нож в шею Хогэна, но к этому моменту фургон начал крениться все больше и больше, углубляясь в засыпанную песком лощину. Хогэн убрал руки с руля, стараясь как можно дальше отодвинуться от лезвия ножа. Ему уже показалось, что это удалось, как он почувствовал теплую струйку крови, стекающую по шее. Нож располосовал щеку от окончания челюсти до виска Хогэн отмахнулся правой рукой, пытаясь схватить парня за кисть, удерживающую нож, и в этот момент левое переднее колесо фургона ударило в камень размером с будку телефона-автомата. Фургон подпрыгнул резко и высоко, как в кинотрюке, которые этот парень, несомненно, обожал. Машина перевернулась в воздухе со всеми своими четырьмя вращающимися колесами, судя по показаниям спидометра, все еще на скорости тридцать миль. Хогэн почувствовал, как пристяжной ремень болезненно впился в грудь и живот. Все это походило на повторение авиационной катастрофы – теперь, как и в тот раз, он уже не мог заставить себя поверить, что все это происходит в действительности.
Парня бросило вверх и вперед, но он все еще продолжал держать нож. Когда фургон перевернулся, его голова ударилась о крышу.
Хогэн увидел, как его левая рука мелькнула в воздухе, и с изумлением понял – парень все еще пытается ударить его ножом. Он действительно был гремучей змеей, Хогэн не ошибся, вот только никто не сцедил его яд.
Затем фургон ударился крышей о твердый участок пустыни, багажник отлетел в сторону, и голова парня снова ударилась о крышу, только на этот раз гораздо сильнее, нож выпал из его руки. Шкафчики в задней части фургона распахнулись, пачки наклеек и лазерная аппаратура разлетелись во все стороны. Хогэн слышал кошмарный скрежещущий звук; – это крыша «Доджа» скользила по усыпанной гравием поверхности пустыни на дальней стороне лощины. Так вот как чувствуешь себя внутри консервной банки, когда ее открывают консервным ножом, подумал он.
Ветровое стекло разбилось, и его вдавило внутрь машины, перекрещенное миллионом трещин. Хогэн закрыл лицо руками, а фургон продолжал скользить. Перевернулся на бок, на сторону водителя, и скользил еще достаточно долго, разбилось боковое стекло в дверце и внутрь влетели гравий и земля, прежде чем Хогэн снова выпрямился, фургон качнулся из стороны в сторону, словно собираясь перевернуться на бок, где сидел парень, и замер.
В течение нескольких секунд Хогэн сидел в своем кресле, вцепившись в него руками. Он чувствовал у себя на коленях землю и разбитое стекло, еще что-то, но не мог понять, что это такое. Ветер задувал песок в разбитые окна фургона.
Затем в поле его зрения появилось нечто быстро двигающееся. Оказалось, кулак – белая кожа, грязь, разбитые костяшки и красная кровь. Он с силой ударил Хогэна прямо в нос. Боль была мгновенной и поразительно сильной, словно кто-то выстрелил из ракетницы ему прямо в мозг. На мгновение он ослеп, зрение исчезло, поглощенное огромной белой вспышкой. Едва оно начало возвращаться, как руки парня схватили его за горло, и Хогэн почувствовал, что больше не может дышать.
Парень, мистер Брайан Адамс из Ниоткуда, США, наклонился к нему через промежуток, разделяющий передние кресла. Кровь из нескольких ссадин у него на голове стекала по щекам, по лбу, создавая впечатление боевой окраски индейца. Его серо-зеленые глаза уставились на Хогэна с безумной яростью.
– Посмотри, что ты наделал, подонок! – кричал парень. – Посмотри, что ты сделал со мной!
Хогэн попытался вырваться и сумел сделать вдох, когда руки парня на мгновение соскользнули, но ремень Хогэна был все еще застегнут и лишал его возможности шевелиться. Руки парня тут же снова схватили его шею, и на этот раз большие пальцы впились в дыхательное горло.
Хогэн попытался поднята руки, но парень стиснул его своими руками, словно железным обручем. Он напрягся, чтобы сбросить их с себя, но они не поддавались. Теперь он слышал другой ветер – ревущий ветер у себя в голове.
– Смотри, что ты наделал, подонок! У меня течет кровь!
Голос парня звучал откуда-то издалека, дальше, чем раньше.
Он убивает меня, подумал Хогэн, и голос ответил ему:
– Точно, так тебе и надо, милый.
Это ввергло его в новый приступ ярости. Он пошарил у себя на коленях в поисках того, что лежало там, помимо песка и битого стекла. Вот он, бумажный пакет с каким-то массивным предметом внутри – Хогэн не помнил, что это такое. Он схватил его рукой и ударил предметом по краю челюсти парня. Тот закричал от внезапной боли, его хватка ослабла, и он завалился назад.
Хогэн глубоко и конвульсивно вздохнул и услышал звук, напоминающий свист чайника, который забыли снять с огня. «Неужели я издаю этот звук? Боже мой, неужели это я?» Он с трудом сделал новый вдох. Воздух был полон пыли, внутри горла он почувствовал боль и закашлялся. И все-таки это был настоящий рай. Он посмотрел вниз и увидел очертания Щелкуна, отчетливо различимые в бумажном пакете.
И тут он почувствовал, что он двигается.
В этом движении было что-то настолько поразительно человеческое, что Хогэн вскрикнул и выронил пакет. Ему показалось, что он поднял человеческую челюсть, которая заговорила у него в руке.
Пакет ударил парня по спине и скатился на покрытый ковриком пол фургона. «Брайан Адамс» с трудом встал на колени. Хогэн услышал, как резиновое кольцо лопнуло, и затем раздалось явственное щелканье – открывающихся и закрывающихся зубов. «Это всего лишь шестеренка соскочила, – сказал тогда Скутер. – Человек, разбирающийся в технике, может отремонтировать челюсти, они снова будут ходить и щелкать клыками».
«А может быть, шестеренка встала на место от сильного удара, – подумал Хогэн. – Если мне удастся остаться живым и вернуться домой, я заеду к Скутеру и скажу ему, что лучший способ отремонтировать Щелкуна – это перевернуть свой фургон, а затем шарахнуть Щелкуном по черепу психа, которого ты взялся подвезти и который в благодарность попытался задушить тебя. Все так просто, что даже ребенок с этим справится».
Зубы щелкали и шевелились внутри разорванного коричневого пакета. Пакет раздувался и опадал, словно ампутированное легкое, отказывающееся умирать. Парень отполз от пакета, даже не глядя на него, – пополз в заднюю часть фургона, тряся головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя. С его волос слетали капли крови.
Хогэн нашел замок пристяжного ремня и нажал на кнопку. Никакого результата Кнопка в центре замка нисколько не подалась. Сам пояс затянулся до предела, врезаясь в начавшее появляться брюшко мужчины среднего возраста и туго прижимая его к спинке кресла Хогэн попытался раскачиваться из стороны в сторону, надеясь, что это поможет расстегнуть замок. Кровь хлестала из носа, он чувствовал, как щеки его раскачиваются, словно лоскуты сухих обоев, вот и все. Преодолев первоначальное потрясение, он ощутил, что его охватывает паника, и повернул голову, стараясь увидеть, чем занимается парень.
Оказалось, у парня дела шли намного успешней. Он нашел свой нож, который лежал на куче брошюр и методических инструкций в конце фургона. Схватил его, откинул волосы со лба и посмотрел через плечо на Хогэна. И усмехнулся. В этой усмешке почудилось что-то такое, отчего яйца Хогэна начали одновременно подниматься и съеживаться, пока ему не стало казаться, что кто-то сунул ему в трусы пару косточек от персиков. «Ага, вот ты где! – говорила улыбка. – На минуту-другую я начал было беспокоиться – серьезно беспокоиться, – но в конце концов все обернулось к лучшему. Пришлось немного импровизировать, но теперь все идет в соответствии со сценарием».
– Ну что, застрял, фраер с наклейкой? – спросил парень достаточно громко, чтобы перекричать вой ветра. – Так ведь, верно? Хорошо, что ты сумел застегнуть свой пояс. Хорошо для меня.
Парень попробовал встать, это ему почти удалось, но тут его колени подкосились. Выражение изумления столь невероятного, что при иных обстоятельствах оно выглядело бы забавным, появилось у него на лице. Он откинул с лица мокрые от крови волосы и пополз к Хогэну, держа в левой руке рукоятку ножа, сделанную из пластмассы. Татуировка «глухой леопард» изгибалась на худом бицепсе. Хогэн вспомнил слова на майке Майры: «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА».
Те слова двигались как-то по-другому.
Хогэн схватил замок присяжного пояса обеими руками и потянул его большими пальцами с такой же яростью, как у парня, когда тот душил его. Ничего, никакого результата. Пояс словно примерз. Он повернул голову и снова посмотрел на парня.
Тот сумел добраться до сложенной кровати и остановился. Выражение комического изумления снова появилось у него на лице. Он смотрел прямо перед собой, это означало, что он смотрит на что-то лежащее на полу. И Хогэн внезапно вспомнил про Щелкуна, который все еще продолжал лязгать зубами.
Хогэн взглянул вниз и увидел, как Щелкун Джамбо в своих забавных оранжевых башмаках выбрался из разорванного бумажного мешка. Коренные зубы, клыки и резцы быстро постукивали друг о друга, позвякивая, словно лед в шейкере. Оранжевые пластиковые ноги в щеголеватых белых гетрах, казалось, танцевали на сером ковре. Хогэн вспомнил, как Фред Астор отбивал чечетку через всю сцену с тросточкой под мышкой и в соломенном канотье, щеголевато надвинутом на один глаз.
– Черт побери! – смеясь, произнес парень. – Так вот чем ты там занимался? Господи! Я убью тебя, фраер с наклейкой, и окажу этим большую услугу всему миру.
Ключ, подумал Хогэн. Ключ в десне Щелкуна с одной стороны, тот, которым пользуются, чтобы завести его, он не поворачивается.
Внезапно его охватило предчувствие; он совершенно точно знал, что произойдет дальше. Парень протянул за Щелкуном руку.
Неожиданно тот перестал топать ногами и щелкать челюстями. Он просто стоял на чуть наклоненном полу фургона, слегка приоткрыв челюсти. Слепым взглядом он, казалось, вопросительно смотрел на парня.
– Щелкун, – изумленно произнес мистер Брайан Адамс из Ниоткуда, США. Протянул руку и обнял своей правой рукой Щелкуна именно так, как Хогэн предполагал.
– Кусай его! – крикнул Хогэн. – Откуси его вонючие пальцы!
Голова юноши внезапно повернулась, его серо-зеленые глаза расширились от испуга. Мгновение он смотрел на Хогэна с изумлением, широко открытыми глазами и затем начал смеяться. Его смех был визгливым и прерывистым, идеально дополняя свист ветра, проносящегося через фургон и выдувающего занавески, которые протянулись, словно длинные призрачные руки.
– Кусай меня! Кусай меня! Ку-у-у-сай меня! – повторял парень, словно это была самая забавная шутка, которую ему приходилось слышать. – Послушай, фраер с наклейкой, я думал, что это я ударился головой!
Он взял ручку своего ножа в собственные зубы и сунул указательный палец левой руки между зубами Щелкуна.
– Кусай меня! – произнес он, с трудом выговаривая слова из-за сжатой в зубах ручки ножа. Он хихикнул и пошевелил своим пальцем между огромными челюстями. – Кусай меня! Кусай!
Зубы Щелкуна не двигались, на месте стояли и оранжевые ноги. Предчувствие Хогэна рухнуло, как исчезают сны после пробуждения. Парень снова пошевелил пальцем между зубами Щелкуна, начал вытаскивать его, и завопил изо всех сил:
– Сволочь! Паскуда! Сукин сын!
На мгновение в груди Хогэна дрогнуло сердце, а затем он понял, что, хотя парень кричал без притворства, на самом деле он издевался. Издевался над ним. Все это время Щелкун стоял совершенно неподвижно.
Юноша поднес его к себе поближе, чтобы лучше рассмотреть, и достал изо рта свой нож. Он погрозил Щелкуну длинным лезвием, словно учитель указкой непослушному ученику.
– Ты не должен кусаться, – сказал он. – Так не следует себя ве…
Одна из оранжевых ног сделала стремительный шаг вперед по грязной ладони парня. В то же самое время открылись челюсти, и, прежде чем Хогэн понял, что происходит, Щелкун вцепился в нос юноши.
На этот раз крик «Брайана Адамса» был непритворным – это был вопль от страшной боли и полной неожиданности. Он размахивал правой рукой, пытаясь сбросить зубы, но они сомкнулись на носу парня так же крепко, как пристяжной ремень Хогэна, прижимавший его к креслу. Кровь и разорванные хрящи хлынули вниз красными потоками. Парень откинулся на спину, и какое-то мгновение Хогэн видел только его дергающееся тело, лихорадочно двигающиеся локти и ноги. Затем он заметил блеск ножа.
Парень вскрикнул снова и сел. Его длинные волосы занавеской закрывали лицо. Щелкун, вцепившийся в нос, походил на руль какой-то странной лодки. Парню каким-то образом удалось всунуть лезвие ножа между зубами и тем, что еще оставалось от его носа.
– Убей его! – хрипло крикнул Хогэн. Он, должно быть, сошел с ума; в какой-то момент он понял, что должен был сойти с ума, но пока это не имело значения. – Давай, убей его!
Парень издал вопль – длинный, пронзительный вопль, похожий на сирену пожарной машины, – и повернул нож. Лезвие сломалось, но ему все-таки удалось хотя бы отчасти раздвинуть страшные челюсти. Щелкун упал с его лица на колени. Вместе с ним на колени упали остатки его носа.
Он откинул волосы назад. Его серо-зеленые глаза перекосились, стараясь разглядеть изуродованный обрубок посреди лица Рот открылся в гримасе ужасной боли; сухожилия на шее натянулись, как тросы на талях.
Парень протянул руку к Щелкуну.
Тот ловко увернулся, отступив назад на своих забавных оранжевых ножках. Он переступал на месте, издеваясь над парнем, который сидел теперь на корточках. Кровь заливала переднюю часть майки.
И тут парень прогнусавил что-то, окончательно убедившее Хогэна, что он сошел с ума; только в фантастическом мире, рожденном безумием, можно произнести такие слова:
– Отдай мне мой нос, сукин ты сын!
Парень снова протянул руку к Щелкуну. На этот раз он припустил вперед под его протянутой рукой, между раздвинутыми ногами и с глухим звуком вцепился в выпуклость, обтянутую выцветшими синими джинсами, под тем местом, где заканчивалась нижняя часть «молнии».
Глаза мнимого Брайана Адамса широко открылись. Широко открылся и его рот. Руки поднялись до уровня плеч, раскинувшись во всю ширину, и на мгновение он походил на певца Эла Джолсона, собирающегося запеть «Мэмми».
Складной нож вылетел из руки через плечо в конец фургона.
– Боже! Боже! Бо-о-о-о…
Оранжевые ножки часто переступали, продвигаясь вперед, словно исполняли шотландский народный танец «хай-ленд флинг». Розовые челюсти Щелкуна Джамбо быстро поднимались вверх и опускались вниз, словно говоря: «Да! да!», а потом дергались из стороны в сторону с такой же быстротой, будто отрицая: «Нет! нет!»
– … е-е-е-е…
Когда ткань джинсов начала рваться – а судя по звуку, рвалась не только ткань, – Билл Хогэн потерял сознание.
Он приходил в себя дважды. Первый раз это случилось вскоре после того, как лишился сознания, – буря продолжала реветь, ветер проносился через фургон, хлестал вокруг, было темно. Он попытался повернуться, но чудовищная боль прострелила ему шею и позвоночник. Реакция, разумеется, и возможно, не такая уж страшная, как могло бы быть, или случится завтра, например.
При условии, конечно, если он доживет до завтра.
«Парень. Я должен посмотреть и убедиться, что он мертв».
Нет, не надо. Ясное дело, он мертв. Если бы он не был мертв, то мертвым был бы ты.
Теперь он услышал позади себя новый звук – ритмичное щелканье зубов. Щелкун вернулся за ним. Он покончил с парнем, но все еще не утолил голод и потому вернулся за ним.
Хогэн снова схватил руками замок пристяжного ремня, но замок был безнадежно перекошен, да и у него в руках все равно не осталось сил.
Щелкун все приближался и приближался – он был уже, судя по звукам, за спинкой его кресла Поставленное в тупик воображение Хогэна наделяло это неустанное щелканье словами: «Кликкети-Кликкети-Кликкети-Клак! Мы – зубы, и мы идем назад! Смотрите, как мы ходим, смотрите, как мы жуем, мы съели его, а теперь съедим тебя!» Хогэн закрыл глаза.
Щелкающий звук прекратился.
Теперь слышался только бесконечный вой ветра и удары песчинок о помятый бок «Доджа».
Хогэн ждал. Прошло много времени, и он снова услышал щелчок, за которым последовал тонкий звук разрываемых волокон. Снова пауза, опять послышался щелчок – разорвалось еще одно волокно.
Что там происходит?
В третий раз он уловил щелчок и едва слышный звук разрываемой материи. Теперь Хогэн понял: Щелкун подтягивался вверх к тому месту, где он сидел. Каким-то образом он карабкался к нему.
Хогэн мысленно увидел, как Щелкун вцепился в выпуклость под «молнией» на джинсах парня, и заставил себя снова потерять сознание. Песок влетал в разбитое ветровое стекло, щекотал его щеки и лоб.
Щелк… треск рвущегося волокна. Щелк… треск рвущегося волокна.
Последний щелчок прозвучал очень близко. Хогэну не хотелось смотреть вниз, но он не смог удержаться. И около своего правого бедра, там, где сиденье кресла соединяется со спинкой, он увидел широкую белую усмешку. Щелкун двигался вверх мучительно медленно, подталкивая себя еще невидимыми оранжевыми ногами. Затем хватал резцами маленькую складку серой обивки, оранжевые ноги подтягивались, находили новую опору, челюсти приоткрывались, и Щелкун продвигался чуть выше.
На этот раз зубы ухватились за карман брюк Хогэна, и он снова потерял сознание.
Когда он снова пришел в себя, ветер стих и было почти темно. Воздух приобрел какой-то странный пурпурный оттенок, которого Хогэн никогда раньше не видел в пустыне. Песчаные извилины протянулись по пустыне за пределами избитого ветрового стекла и походили на маленьких бегущих призраков. Пролетело нескольких мгновений, а он никак не мог припомнить, что случилось, каким образом оказался здесь. Что последнее ясное воспоминание – он смотрит на датчик запаса топлива и видит, что тот указывает меньше одной восьмой. Затем, взглянув вперед, он заметил на обочине дороги рекламный щит с надписью:
СКУТЕР
МАГАЗИН ПОВСЕДНЕВНЫХ ТОВАРОВ
И ПРИДОРОЖНЫЙ ЗВЕРИНЕЦ БЕНЗИН. ЗАКУСКИ. ПИВО УВИДИТЕ ЖИВУЮ ГРЕМУЧУЮ ЗМЕЮ!
Он понимал, что может находиться в состоянии амнезии еще некоторое время, если пожелает. Через некоторое время его подсознание может даже стереть навсегда отдельные опасные воспоминания. Но не помнить что-то тоже может казаться опасным. Очень опасным! Потому что… Дунул порыв ветра. Песок застучал по сильно искореженному боку фургона. Звук напомнил ему (зубы! зубы! зубы!).
Хрупкая оболочка амнезии разбилась, и все воспоминания хлынули наружу, и жар сполз с поверхности кожи Хогэна. Он хрипло вскрикнул, вспомнив звук,
(хрумп)
издаваемый Щелкуном, когда он вцепился в яйца парня. Он закрыл ладонями собственную промежность, в страхе окидывая взглядом внутренность фургона, словно ожидая появления блуждающих зубов. Хогэн не увидел их, но та легкость, с которой его плечи последовали за движением рук, удивила его – это было что-то новое. Он посмотрел вниз на свои колени и медленно убрал руки с промежности. Пристежной ремень больше не прижимал его к креслу железной хваткой. Он валялся на сером ковре, состоящий из двух кусков. Металлический язык все еще торчал в замке, но рядом с ним была разлохмаченная красная материя. Ремень не изрезали, его раскусили.
Он посмотрел в зеркало заднего обзора и увидел, что задние дверцы фургона открыты, а на сером ковре, там, где раньше лежал парень, виднелось только неясное, красного цвета очертание человеческой фигуры.
Мистер Брайан Адамс из Ниоткуда, США, исчез.
Вместе с ним исчез Щелкун.
Хогэн медленно, как старик, страдающий крайне болезненным артритом, выбрался из фургона. Он обнаружил, что, если держать голову совершенно прямо, боль не такая уж острая. Но если он забывался и поворачивался чуть в сторону, шею, плечи и верхнюю часть спины пронзали болезненные уколы страшной силы. Одна только мысль о том, чтобы откинуть голову назад, казалась ему невыносимой.
Хогэн медленно подошел к задней части фургона, опираясь рукой на измятый, с содранной краской кузов машины. Он слышал под ногами хруст стекла. Он задержался у конца водительской стороны, боясь свернуть за угол. Его сковал страх: ему показалось, что там, за углом, сидит на корточках парень с ножом в левой руке и бессмысленно усмехается. Но не мог же он вечно стоять здесь, держа свою голову на напряженной шее, словно большую бутыль с нитроглицерином, готовую взорваться при первом резком движении. Становилось темно, и Хогэн наконец обошел фургон.
Никого. Парень действительно исчез. Или на первый взгляд ему так показалось.
Порыв ветра сбросил волосы на израненное лицо Хогэна и тут же стих. В наступившей тишине он услышал ярдах в двадцати от фургона резкий царапающий звук. Хогэн посмотрел туда и увидел кроссовки парня, точнее, подошвы, исчезающие за склоном лощины. Их носки были раскинуты в стороны. На мгновение они прекратили двигаться, словно тот, кто тянул тело парня, нуждался в непродолжительном отдыхе, чтобы собраться с силами, а затем они снова поползли короткими рывками.
В воображении Хогэна с ужасной, невыносимой ясностью предстала страшная картина. Он увидел Щелкуна Джамбо, стоящего на своих забавных оранжевых ногах на склоне лощины. Его гетры белели в залившем эти пустынные земли к западу от Лас-Вегаса пурпурном ночном зареве. Челюсти сжимали толстый пучок длинных светлых волос парня.
Джамбо пятился назад.
Он тащил мистера Брайана Адамса назад, в Никуда, США.
Хогэн повернулся и медленно пошел в противоположную сторону, к дороге, стараясь ровно и неподвижно держать свою взрывчатую голову на онемевшей шее. Ему понадобилось пять минут, чтобы пересечь кювет, и еще пятнадцать, чтобы остановить попутную машину, в конце концов, важно, что удалось и то и другое. И все это время он ни разу не оглянулся назад.
А девять месяцев спустя, в июне, в ясный жаркий день, Билл Хогэн снова натолкнулся на магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера… Только теперь магазин носил иное название. ЛАВКА МАЙРЫ, гласила вывеска, БЕНЗИН, ХОЛОДНОЕ ПИВО, ВИДЕО.
Под вывеской был изображен волк – может быть, тот самый, – воющий на луну. А вот определенно знакомый ему волк, живой, поразительный койот из Миннесоты, лежал в клетке в тени крыльца Необычно раскинув задние лапы, он положил морду на передние. Когда Хогэн вышел из машины, чтобы наполнить бак, волк даже не шевельнулся. От гремучих змей и тарантулов не осталось и следа.
– Привет, волк, – сказал Хогэн, поднимаясь по ступенькам. Обитатель клетки перекатился на спину и, глядя на Хогэна, с наслаждением вывесил набок свой длинный красный язык.
Внутри лавка выглядела просторнее и чище. Хогэн решил, что отчасти это потому, что погода не такая угрюмая, но только отчасти. Окна были вымыты, и уже это имело большое значение. Щитовые стены покрывали сосновые панели, все еще сохранявшие свежий лесной запах древесного сока. В углу располагалась закусочная с пятью высокими стульями. Витрина с разными забавными предметами все еще была на месте, только взрывчатые сигареты и чихательный порошок доктора Уакки исчезли. На их месте лежали видеокассеты. Написанное от руки объявление гласило: «Видеофильмы для мужчин. 18 лет или уходи».
Женщина у кассового аппарата стояла в профиль к Хогэну и, склонившись над калькулятором, что-то на нем подсчитывала. На мгновение он подумал, что это дочь мистера и миссис Скутер – женское дополнение к тем трем мальчикам, о которых говорил ее муж. Затем она подняла голову, и Хогэн понял, что это сама миссис Скутер. Трудно было поверить, что это та самая женщина, чья гигантская грудь едва не разрывала по швам майку с надписью «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА».
Тем не менее это было так.
Миссис Скутер похудела по крайней мере на пятьдесят фунтов и покрасила волосы в лоснящийся и блестящий каштановый цвет. Только морщинки от загара вокруг глаз и рта остались теми же.
– Залили бензин? – спросила она.
– Да. На пятнадцать долларов. – Он передал ей банкноту в двадцать долларов, и она крутанула ручку кассового аппарата. – Ваш магазин очень изменился с тех пор, как я был здесь последний раз.
– Да, после смерти Скутера многое пришлось переделать, – согласилась она и, положив на аппарат пятерку сдачи, впервые внимательно взглянула на Хогэна и заколебалась. – Простите, вы не тот мужчина, который чуть было не погиб во время песчаной бури в прошлом году?
Он кивнул и протянул руку:
– Билл Хогэн.
Она больше не колебалась. Протянула руку через прилавок, и они обменялись крепким рукопожатием. Смерть мужа улучшила, по-видимому, ее характер, а может быть, дело в том, что пришел конец ожиданию.
– Мне жаль, что ваш муж умер. Он показался мне хорошим человеком.
– Скут? Да, он был славным парнем, пока не заболел, – согласилась она. – Ну а как вы? Полностью оправились?
Хогэн кивнул.
– Шесть недель носил шейный корсет – впрочем, не в первый раз, – но сейчас все в порядке.
Она посмотрела на шрам, что извивался на его щеке.
– Это он порезал вас? Тот парень?
– Да.
– Рана была, наверное, глубокой.
– Да.
– Я слышала, что во время аварии он сильно разбился, а потом уполз в пустыню и умер там. – Она взглянула на Хогэна проницательным взглядом. – Так оно и было?
– Почти, – чуть улыбнулся Хогэн.
– Джи-Ти – это местный полицейский – сказал, что животные в пустыне сильно объели его. Здесь живут крысы, которые ужасно бесцеремонны в этом смысле.
– Я мало знаком с вашими местами.
– Джи-Ти говорит, что родная мать не узнала бы его. – Она положила руку на свою уменьшившуюся грудь и посмотрела на Хогэна взглядом, исполненным честности. – Истинная правда.
Он рассмеялся. За месяцы и недели, которые прошли со дня песчаной бури, он понял, что стал смеяться чаще. Ему иногда казалось, что с того дня он стал относиться к жизни несколько по-другому.
– Вам повезло, что он не убил вас, – сказала миссис Скутер. – Вы чудом спаслись. На вас снизошла, должно быть, божья благодать.
– Совершенно верно, – согласился Хогэн. Он посмотрел на витрину, где еще недавно были разложены забавные предметы, а теперь лежали видеокассеты. – Я вижу, вы избавились от тех смешных штучек.
– Вы имеете в виду то ужасное старомодное барахло? В первую очередь! Я сделала это сразу, после того как… – Ее глаза внезапно расширились. – Господи! У меня ведь есть одна штука, которая принадлежит вам! Забудь я о ней, думаю, Скутер непременно вернулся бы из могилы и преследовал бы меня по ночам!
Хогэн нахмурился, озадаченный, но женщина уже повернулась к нему спиной и чем-то занялась за прилавком. Она встала на цыпочки и сняла что-то с высокой полки над блоками сигарет. Это был – Хогэн совершенно не удивился – Щелкун Джамбо. Женщина поставила его рядом с кассовым аппаратом.
Хогэн уставился на эту усмешку, холодно-безразличную, с отчетливым ощущением того, что события начинают повторяться. Вот он, самый большой в мире Щелкун на забавных оранжевых ножках, спокойный и равнодушный, как горный ветерок, усмехающийся ему, словно говоря: «Здорово, приятель! Ты забыл меня? Но зато я не забыл тебя, дружище. Ничуть не забыл».
– Я нашла его на крыльце на следующий день после того, как закончилась песчаная буря, – сказала миссис Скутер и засмеялась. – Это очень похоже на старого Скута – дать что-то бесплатно, а потом положить в пакет с дырой. Я хотела было выбросить его, но он сказал, чтобы я вернула Щелкуна вам, и потому я засунула его на верхнюю полку. Он сказал, что люди, торгующие своим товаром, однажды заглянув сюда, могут приехать снова, и вот вы здесь.
– Да, – согласился Хогэн. – Я здесь.
Он взял Щелкуна с прилавка и просунул палец между слегка раздвинутыми челюстями. Потом провел пальцем по коренным зубам в глубине рта и мысленно услышал крик юноши: «Кусай меня! Кусай меня! Ку-у-у-у-с-ай меня!» Вроде бы на задних зубах все еще сохранилась бурая ржавчина от крови парня? Хогэн подумал, что видит что-то в глубине, но это, может быть, всего лишь тень.
– Я сохранила его потому, что Скутер сказал, у вас есть сын.
Хогэн кивнул.
– Да.
«И, – подумал он, – у мальчика все еще есть отец. Сейчас я держу в руках причину этого. Вопрос только в том, прошли ли маленькие оранжевые ножки весь этот путь сюда потому, что здесь был их дом, или потому, что они каким-то образом узнали то, что знал Скутер? Что рано или поздно человек, торгующий своим товаром, всегда возвращается к месту, где он однажды побывал, так же как убийца навещает место своего преступления?»
– «Ну что ж, если он вам нужен, можете забирать, – сказала она. На мгновение ее лицо обрело торжественное выражение, а затем она рассмеялась. – Черт побери, я, наверное, выбросила бы его, только совсем про него забыла. К тому же он сломан.
Хогэн повернул ключ, торчащий из десны. Сделал два оборота. Ключ щелкал при этом, словно закручивая пружину, а затем начал впустую проворачиваться в своем гнезде. Сломан. Ну конечно, сломан. И будет сломан до тех пор, пока Щелкун не решит, что по какой-то причине на некоторое время ему не захочется быть сломанным. И вопрос заключается не в том, как он вернулся в лавку, и даже не в том – зачем. Он ждал возвращения его, Уильяма И. Хогэна. Ждал «фраера с наклейкой».
Вопрос был в следующем: чего он хочет?
Хогэн ткнул пальцем в белую стальную усмешку и прошептал:
– Кусай меня – ты этого хочешь?
Зубы неподвижно стояли на своих щегольских оранжевых ножках и усмехались.
– Похоже, им не хочется разговаривать, – заметила миссис Скутер.
– В самом деле, – согласился Хогэн и внезапно подумал о парне. Мистер Брайан Адамс из Ниоткуда, США. Сейчас много такой молодежи. Да и взрослых тоже: несутся по шоссейным дорогам, как перекати-поле, всегда готовые отобрать у тебя бумажник, сказать «хрен тебе, милый» и убежать. Вы можете не подбирать попутчиков (он перестал) и установить сигнализацию в своем доме (он сделал и это), но все-таки мы живем в жестоком мире, где самолеты иногда падают с неба на землю и в любое время могут появиться безумцы, и потому всегда неплохо подстраховаться. В конце концов, у него жена.
И сын.
Будет неплохо, если у Джека окажется на письменном столе Щелкун Джамбо. На всякий случай, вдруг что-нибудь случится. На всякий случай.
– Спасибо, что вы сберегли его для меня, – сказал Хогэн, осторожно поднимая Щелкуна за ноги. – Моему мальчику он очень понравится, хотя и сломан.
– Благодарите Скута, не меня. Вам нужен пакет? – Она усмехнулась. – На этот раз я дам вам полиэтиленовый пакет – никаких дыр, полная гарантия. Хогэн отрицательно покачал головой и осторожно опустил Щелкуна в карман спортивного пальто.
– Я понесу его так, – ответил он и усмехнулся в ответ. – Пусть будет под рукой.
– Как хотите – Когда он повернулся и направился к двери, она крикнула ему вслед: – Заезжайте снова! Я готовлю отличный куриный салат!
– Не сомневаюсь в этом и обязательно заеду, – отозвался Хогэн. Он вышел на крыльцо, спустился по ступенькам и на мгновение остановился, улыбаясь жарким лучам летнего солнца. Он чувствовал себя очень хорошо – вот уже многие дни чувствовал себя хорошо. Ему пришла в голову мысль, что так и должно быть.
Слева, в своей клетке, волк, поразительный койот из Миннесоты, встал, просунул морду через решетку и гавкнул. Хогэн почувствовал, как Джамбо шевельнулся в кармане и один раз щелкнул Звук был негромким, но Хогэн услышал его… Он похлопал по карману.
– Успокойся, приятель, – тихо произнес он.
Быстрым шагом он пересек двор, сел за руль своего нового «Шевроле» и направился в Лос-Анджелес. Он обещал Лите и Джеку вернуться домой к семи, самое позднее – к восьми и старался сдержать слово.

Луциус Шепард
Маленькая ночная серенада

Короткие рассказы Луциуса Шепарда были награждены премиями: «Хьюго», «Небьюла», премией Международной Гильдии Ужаса, «Локус», «Нэшнл Мэгэзин», Теодора Старджона и «Миров Фэнтези». Последние из его изданий – сборник рассказов «Еще один путник» и короткий роман «Табор на карте Чехии». Вскоре выходят сборник рассказов «Пять автобиографий» и два романа с рабочими названиями – «Пирсфилд у Чепстоу» и «Конец жизни, какой мы ее знаем», а также короткий роман «Дом Всего и Ничего».
Шепард играет с сочетаниями стилей и жанров, смешивая нуар, фэнтези, научную фантастику и хоррор. Его персонажи редко бывают положительными или успешными, как и их разнообразные деяния, но герои произведений слишком деятельны, чтобы быть неудачниками, даже если под конец они терпят провал. «Маленькая ночная серенада» – рассказ о любви, одержимости, зомби и музыке – впервые опубликован в 1992 году.

Мертвецы не могут играть джаз.
Это я понял вчера на мировом концерте квартета, известного, как «Посмертие», в «Манхэттен-Виллидж Вэнгард».
Что там они не могли играть – другое дело, но это не тот джаз, который я привык слышать в «Авангарде» – синий и холодный, будто столетний лед и камни Арктики, не видевший света дневного.
Это было нечто, восставшее после долгого и мрачного сна, с привкусом грязи во рту; нечто, рожденное не творческим порывом, а потребностью.
Однако суть в том, что его стоило послушать.
Если уж речь зашла о морали, что ж, судить вам, поскольку главное – что нравится меломанам, так? Нравится ли вам это, согласны ли вы за это заплатить, чтобы оставить вопросы морали для шоу Донахью? Те из вас, кто слушает передачи на WBAI, вероятно, уже готовы ответить. Остальным придется дождаться выхода CD.
Не стану утомлять вас технологиями. Если вы еще этого не поняли, после тематических передач по телевизору и (обожемойтольконеещераз) долгих рассказов ведущих новостей и их доморощенных научных рассуждений, вам это ни к чему. Опять же, я не собираюсь рассуждать на тему того, насколько человек остается собой после реанимации. Те, кто мог бы что-то сказать об этом, сказать не могут, поскольку, похоже, речевой центр плохо переносит наркоз. Как и иные области сознания, отвечающие за общение. На самом деле, похоже, мало что нормально переносит наркоз, кроме желания… нет, я бы сказал, потребности играть.
В силу причин, ведомых лишь богу или еще кому-то, возникает способность играть музыку, которой доселе не существовало.
Возможно, это и трудно воспринять, понимаю, но, говорю вам, как бы странно это ни звучало, похоже, это так.
Впервые на моей памяти в «Авангарде» повесили занавес. Наверное, из-за некоторого неудобства – как вытащить на сцену музыкантов? Прежде чем занавес открылся, Уильям Декстер, организатор всего этого мероприятия, лысый коротышка со слуховыми аппаратами в обоих ушах, доброжелательный, с простым лицом человека, которого дети по имени зовут, вышел и сказал пару слов насчет мировых проблем, войн и загрязнения среды, будто подчеркивая присущие нам ценности. Все не может продолжаться так, как раньше. Но эти слова были как-то не к месту, хоть и они были приятны. И он представил квартет. Квартет и был посланием.
– Музыка, которую вы услышите, – спокойно сказал Уильям Декстер безо всякого придыхания и подачи, – изменит ваши жизни.
И они начали.
На той самой сцене, где Колтрейн воспел высокую любовь, где Майлз воспевал нам ненавистную красоту игл и ножей, буйства в Уоттсе, где Мингус бесновался в своем ритме 7/4, где Орнетт превратила «ар-энд-би» Канзас-Сити в панковское искусство шума, где тысячи менее известных талантов творили и едва не умирали на глазах у публики, меняясь, превращаясь в явление эпохи настолько, что люди, подобные мне, могли бы прожить безбедную жизнь, лишь продолжая писать статьи для таких, как вы, – тех, кто просто хотел убедиться в том, что их чувства были подлинными, когда они это слушали.
Двое белых, один черный, один латиноамериканец. Подобающая расовая пропорция для нормального телешоу в Штатах.
В ореоле сине-белого света. И все – в темных очках.
Пианист – молодой и худощавый, почти ребенок, с длинными каштановыми волосами рок-звезды и темными очками, блестящими и холодными, как черная поверхность «Болдуина», на котором он играл. Латиноамериканец – басист, лет восемнадцати, не больше. Трубач – чернокожий, лет двадцати пяти, самый старший. Барабанщик – сущая тень с короткой стрижкой и бледным лбом; я его толком не разглядел, но могу сказать, что он тоже был молод.
Слишком молод, если так можно сказать.
Возможно, время идет несколько медленнее, а мудрость постигается с каждым шагом… в посмертии.
Они не подали друг другу никакого видимого знака, но вдруг начали играть.
Гудрик достал пленочный диктофон, решив, что прослушает концерт еще раз, чтобы врубиться, но вдруг понял, что это без надобности, что он отчетливо слышит каждую ноту. Море мрачных пассажей пианино дало дорогу змеиному шипению цимбал и плотному рокоту баса, которому начало вторить соло – завораживающее, будто мелодия заклинателя змей, выплывающая на фоне громовых раскатов и скрежета когтей. И все это слилось в простую, узнаваемую и непостижимую, как зов муэдзина, мелодию.
Боже мой, прилипчивая, будто фоновая музыка из «Бургер-Кинга»… хотя в ней не было и ни капли той простоты. В ней была вольность джаза и в то же время тяжесть и размеренность священного песнопения.
Чудная хрень.
И чертовски прилипчивая.
Он встал из-за стола, взял бокал и подошел к окну. Дома на фоне темного неба, будто ряды надгробий с эпитафиями из прямоугольных звезд и геометрических созвездий, из прямых светящихся рек, которые струятся в параллельных ущельях Манхэттена. Обычно этот вид его успокаивал, обращал мысли к приятным планам на будущее, будто эти высокие дома становились основой, символами возможностей, освобождающих от тревог. Но сегодня что-то изменилось. Небо и город, похоже, утратили свой масштаб и величие, стали простым дополнением к картине его гостиной.
Он огляделся, ища взглядом часы. Мгновение не мог найти их в хаосе линий хрома, черного пола, репродукций в рамках и черных бархатных гробов диванов. Он никогда не пытался осознать это в целом, но сейчас ощутил – внутреннее убранство комнаты выглядит чем-то средним между спортзалом в «Наутилусе» и чертовым кладбищем. «Рэйчел лучше бы немного поправить свои вкусы. Два тридцать ночи… проклятье! Где она, черт ее дери?»
Обычно она давала ему время побыть в одиночестве, чтобы написать статью. Шла выпить с друзьями.
«Но три часа! Может, повстречала давнего приятеля. Может, поэтому вечером на шоу не пришла. Если так, она осталась с этим ублюдком… для чего?
Почти семь часов уже. Трахается до потери сознания где-нибудь в отеле. Сука!»
Вот он ей задаст, когда домой вернется.
«Вау, парень, – сказал он себе. – Давай начистоту. Рэйчел слишком крута, чтобы…. делать это еще круче». Ее интрижки всегда высшей пробы, такие тихие и изящные – он мог делать вид, что их нет. Это не в ее стиле. Даже если она решит что-то ему высказать, он ничего ей не сделает. О, ему хотелось бы, хотелось бы ее долбаную башку проломить. Но он опять будет сидеть и улыбаться, выслушивая ее дурацкие объяснения.
«Наверное, это и называют любовью, – подумал он, – той, что стерпит любые обиды, любые раны…» Хотя правильнее было бы назвать это подкаблучничеством. Иногда ему казалось, что терпение кончается. Когда в голове будто молния ударяла, когда голова была готова взорваться, сжигая все вокруг. Но ему всегда удавалось сдержать гнев, поступиться гордостью, мрачно стерпеть, променять все это на особую драгоценность ее секса – ту цену, которую она платила за то, чтобы жить круто и делать все, что вздумается.
Иисусе, странно он себя чувствует. Слишком много концертов в «Авангарде», вот в чем проблема. Может, теперь у него что-то получится.
Он рассмеялся.
«Что-то подобающее мужику средних лет? Типа жениться на фанатичной девице, на пятнадцать лет его моложе, и мучиться паранойей?
Ничего, бывало и похуже. Ничего особенного. Просто я немного не в себе, вялый, отупевший, с трудом могу сосредоточиться.
Заканчивай статью, – сказал он себе, – просто закончи эту хрень, выпей пару таблеток аспирина и вырубись. А с Рэйчел разберешься утром.
Точно.
Разберешься.
Принесешь ей завтрак в постель, спросишь ее, как она себя чувствует, что будет делать дальше?»
Боже, как он ее любит!
Не любит. Любит. Не любит.
Мысленно оторвал последний лепесток и выбросил стебель. Сел за стол, напечатал на компьютере пару строк насчет музыки и сидел, глядя на экран. А потом снова начал печатать.
В «Авангарде» играло достаточно слепых и достаточно людей, у которых были причины скрывать свои глаза – из-за современных препаратов, которые делали их глаза чувствительными к свету.
Никогда мне не хотелось увидеть их глаза, одно то, что они их скрывают, говорило мне все, что нужно. Но в этот раз мне хотелось их увидеть. Хотелось узнать, что видит этот квартет, что скрывается за темными очками, блестящими на залитой светом сцене. Тени. Какие тени? Оттенки серого, которые различают собаки? Мы для них тени, или они видят тени, которые не видим мы? Наверное, глянув им в глаза, я бы понял, что заставляет альт играть, будто сигнал тревоги о радиации, почему-то возникает ощущение красных вспышек среди черных гор, то голубых всполохов в кромешной темноте, будто безжизненной луны на небе цвета гранита.
Несомненно, высокий уровень игры, я не могу отделаться от этого любопытства и просто слушать. В конце концов, что же я слушал? Хитрый салонный фокус? Жульничество – на метафизическом уровне? Действительно ли эти ребята играли что-то из Топ Форши самой Смерти? Пли Уильям Декстер ухитрился надурить весь мир, запрограммировав четырех покойников на определенные мышечные реакции, на неощутимые обычными людьми импульсы?
«Смешно, – подумал Гудрик, – что я не могу оторваться, слушая эту чертову музыку». Некоторые музыкальные фразы были настолько навязчивы, кружась и кружась у него в голове, что мешали логически мыслить. Он включил радио, чтобы послушать что-то другое.
«Нужно дописать статью. Без вариантов».
На радио играло все то же «Посмертие».
Он изумился, представив себе, что наступила реальность «Сумеречной Зоны», но потом понял, что радио настроено на WBAI. «Наверное, повторяют запись концерта. Странно, что они уделили столько эфирного времени ему одному. Хотя не каждый день мертвые оживают и играют для живых слушателей».
Он узнал проигрыш.
«Может, они только что начали крутить запись по новой. Черт, парни еще даже не разогрелись. Ха-ха».
Он вслушался в змеиные переливы альта сквозь рокот и щелчки струн баса, яркую полосу звука, прорывающуюся сквозь гром, мощь и тьму.
Спустя мгновение поглядел на часы и изумился – мгновение длилось двадцать минут.
«Ну, немного потерялся, так, и что? Заработался. Крутая жена… и жизнь. Жена. Семья. Как бой. Податливая плоть, густая кровь, упругие груди и хорошенькое разрисованное лицо. Женщина, живущая мертвой музыкой, женщина, чей голос вызывает рак, чьи поцелуи оставляют блажные следы плесени, чьи…»
У него затрепетало сердце, скрючились и онемели пальцы. Мысли стали скрежещущей светящейся трещиной в дымном небе, будто молния в замедленной прокрутке. Чувство, темное и багровое, слишком нерешительное, чтобы стать гневом. Он написал целый абзац и прервался, чтобы проглядеть текст.
Просто от этой музыки правильное ощущение. Это не искусство и не красота Это – мера состояния души, состояния мира Сущность всех времен. Она отражает страшные основы мироздания, воплощает их, скупая констатация нечистоты сущего и принятие ее, вселенский альфа-ритм. Кардиограмма бога, простейшая из возможной музыки, минималистская в звучании, все, что может быть сказано, может существовать для них, для нас… может, поэтому это и кажется настолько чертовски правильным. Она дает выход в самоубийстве, в уходе туда, где нет больших тревог, лишь струйки крови внутри окаменевшей плоти и остатки примитивной электрической активности в мозгу.
«Что ж, еще абзаца не надо, – подумал он. – Допишу статью, а потом займусь поиском работы в магазинных каталогах. Эй, как знать, может, это и не так плохо – писать о тряпках, лотереях на День благодарения и собраниях. Может, поможет ему вернуться к его корням».
Он выдавил из себя смешок и всхлипнул.
Черт, хреново.
«Не хреново, на самом деле… но как-то никак. Типа того, что в голове не осталось ничего, кроме музыки. Музыки и черного мертвого воздуха. Умершей жизни. Умершей любви».
Он напечатал еще пару строк.
Может, Декстер и прав, может, эта музыка изменит жизнь каждого.
Чертовски похоже, что мою она уже изменила. Мне хреново, моя подруга где-то гуляет с грязным оборванцем, а я могу ощутить лишь слабое раздражение. Чертова перемена, уж точно. В смысле, возможно, воздействие музыки «Посмертия» ослабляет в нас эмоциональные реакции, низводит нас до уровня покойников, которые ее играют. Должно быть, это объясняет всю ту чушь о мире и любви, что нес Декстер заодно со своим предостережением. Люди в таком состоянии, как я, не способны сражаться, только загрязнять окружающую среду. Будут просто сидеть, пытаясь о чем-то думать, надеяться, что еда к ним сама придет…
Иисусе, неужели эта музыка такое с тобой сделала? Включила какую-то биохимию и медленно отключает тебя, одну клетку мозга за другой, пока температура тела не упадет на три градуса, как у медведя в спячке. Что, если это правда, а прямо сейчас эту музыку передают по WBAI повсюду?
Это безумие, парень, – сказал он себе, – настоящий психоз.
А что, если слуховые аппараты Декстера на самом деле – затычки в ушах, если этот сукин сын сам не слушал эту музыку? Может, его слова были не просто предостережением. Что, если он знал, как эта музыка влияет на аудиторию, что, если он намеренно превратил половину всех слушателей в зомби ради всеобщего блага?
И что в этом такого плохого?
Ничего вовсе.
Воздух чище, меньше войн, больше еды вокруг ходит… только не забывай складывать клубни на складах и давай им прорастать, а дерьмо разгребать будут остальные. Ничего плохого… если ты не из той половины, что слушали музыку.
Начали болеть глаза, от света. Он выключил лампу и сидел в темноте, глядя на светящийся экран. Выглянул в окно. С тех пор как он в прошлый раз выглядывал, похоже, три четверти окон в ближайших домах погасли, а остальные напоминали странную головоломку – золотые квадратики на черных страницах. По спине пошел противный холодок: он представил, как тысячи других манхэттенских полуночников начинают тормозить и остывать, не могут выносить света и сидят в темных квартирах под заунывный альт, змеей вползающий им в мозги.
«Дурацкая мысль. Декстер просто языком молол всякую чушь либеральную. Он же не безумный ученый, не чудовище, лелеющее тайный план.
Однако Уэйду Гудрику было как-то не до смеха.
Может, – подумал он, – надо сообщить в полицию… или куда-то еще!»
Но для этого надо встать, набрать номер, а ему было куда приятнее просто сидеть и слушать шумы вселенной и печальную песнь жизни, нисходящей в ничто.
Он задумался о том, какими умиротворенными были музыканты «Посмертия», как бледные руки пианиста скользили по клавишам, будто медленные белые животные, звук, будто рябь на воде, как запрокинул голову трубач и из-под темных очков стали видны его глаза (одни белки, глядящие куда-то внутрь, на нечто умиротворяющее), как басист, чьи пальцы сливались над струнами, откинул голову назад, открыв рот и уставившись в потолок, как если бы там были звезды.
«Так это и было», – подумал он, казалось, что так и было; нет, он это осознавал, но не смог теперь испугаться, было совсем не страшно. Лишь слушал, двигая пальцами по подлокотникам, поглощал все это. На ближайших небоскребах гасли огни.
«В самом деле, черт подери, это происходит… и мне не страшно». По сути, ему уже начинало нравиться это ощущение. Похоже на небольшой отпуск. Убавить громкость и эмоции, сидеть, позволяя мозгу дозревать, будто сыру в подвале.
«Интересно, что бы сказала Рэйчел?
Ну, она бы была в восторге! Она этой музыки не слышала, в конце концов, она была бы чертовски рада идти в числе первых. Пусть он сидит и пиршествует, а она будет приводить чужих и отдаваться им прямо на ковре в гостиной. В смысле, я же не буду возражать, так? Может, мертвецам приятно просто смотреть. Может…» – у него зачесались руки, от грязи, которой осквернил их город. Похоже, надо ополоснуть. Придется вставать, но надо же иногда шевелиться. Нельзя же просто сидеть и под себя гадить.
Большим усилием воли, будто поднимая пару сотен килограммов, он встал на ноги и побрел в ванную. Казалось, ушла пара минут на то, чтобы дойти и, нащупав выключатель, зажечь свет, который едва не ослепил его. Отблески на кафеле и хромированных поверхностях, будто шрапнель, ударили по сетчатке глаз.
– О Господи! – воскликнул он. – Бог ты мой…
И поглядел на свое отражение в зеркале. Бледная кожа, губы, слишком красные, круги вокруг глаз, будто синяки. «Мистер Зомби», – обратился он к себе, в темно-сером костюме от Кельвина Свайна, с отворотами в итальянском стиле, в шелковом галстуке от «Вечеринки Висельника», оранжевой шелковой рубашке цвета голубиной крови, туфли, на самом деле – куски мерзкой мертвой кожи с узором под крокодиловую, аксессуары от Мистера Морга.
Не сразу он смог отвернуться.
Включил воду. Музыка играла в такт течению воды, он не ощутил холода, когда подставил руки. Просто еле заметная щекотка по коже.
Отдернув кисти, он глядел, как сверкающие капли стекают по ним в такт альту и ударным, басу и пианино. Выключил свет и стоял в благословенной прохладной темноте, слушая альт, играющий вдалеке, позволил своим мыслям уходить дальше и дальше по извилистому золотому тоннелю в никуда.
«Надо признать, ты способен глубже осознать мир живущих, если твоя жизненная сила ушла к нулевой отметке, – подумал он. – Вот, например, Рэйчел». Она может вернуться в любой момент, довольная и улыбающаяся, вертя задницей, бросить сумочку и плащ, задорно поцеловать его, спросив, как дела со статьей… а поток ее сексуальной энергии будет угасать, потрескивая, как заглушенный мотор машины в тишине гаража. Это совершенно ясно, весь масштаб ее обмана, теперь, когда он не закрыт бессильным гневом и разочарованием, осталось лишь осознание неприемлемости этих отношений. «Очевидно, надо что-то сделать. Удивительно, как это раньше в голову не приходило… или неудивительно.
Я был слишком возбужден, слишком эмоционален. Теперь… теперь это возможно. Надо поговорить с Рэйчел, сделать все иначе.
На самом деле, – понял он, – даже в разговоре нужды не будет.
Просто ей надо немного послушать эту музыку, и она встроится».
Совсем не хотелось покидать умиротворяющий мрак ванной, но он чувствовал, что надо закончить статью… подбить концы. Вернулся в гостиную и сел у компьютера. Трансляция на WBAI закончилась. Похоже, он долго был в сортире; выключил радио, чтобы слышать мелодию у себя голове.
Я сижу здесь, слушая маленькую ночную серенаду, шелестящий шепот музыки, просачивающейся из щели двери, ведущей к смерти, сами понимаете, не слыша почти ничего, кроме этого пронизывающего звука, который стал скорее благом, чем помехой, который начинает устанавливать в мире совершенно новый порядок. Незачем объяснять это тем, кто ее слушает, как и я, но для остальных позволю себе пролить свет на этот опыт. Можно понять… совершенно ясно, так сказать, но это слово не объясняет всего. Ощутить освобождение от пут, от безудержных чувств, понять, что малые перемены могут привести к спокойствию и совершенству. Понемногу, там-сям. И вдруг становится очевидно, что больше нечего делать, совершенно нечего, и достигаешь полной гармонии с окружающим.
Экран слишком яркий. Гудрик убавил яркость. Понял, что даже у темноты есть свое, особенное свечение. «Странно», – он глубоко вдохнул… вернее, попытался, но грудная клетка не пошевелилась. «Круто, – подумал он, – очень круто. Не шевелиться. В совершенном спокойствии, белом-белом спокойствии на черном-черном фоне. Осталось уладить совсем немного. Я уже почти готов. Что бы это ни было».
Прохладный голос альта, тоненькая струйка удовольствия в рокоте ночи.
Не могу сказать, что это очень уж приподнятое ощущение. В конце концов, ничто над тобой не довлеет, никакие опасные желания, никакое скверное настроение, никаких ненавистных привычек…
Щелчок. Открылась входная дверь, и от этого звука, похоже, в комнате стало светлее. Шаги, голос Рэйчел.
– Уэйд?
Он ощущал ее. Горячую, липкую, мягкую. Ее груди, из жировой ткани, виляние ее бедер, сокращение сухожилий, живых. Будто своеобразную музыку, бесстыжую мелодию жизненной силы и обмана.
– Вот ты где! – радостно воскликнула она. Обжигающая вспышка звука, и она уже позади него. Наклонилась, положив руки ему на плечи, поцеловала в щеку. Прядь ее каштановых волос змеей упала Уэйду на шею и грудь. Он едва ощущал запах духов, еле-еле. Она всегда ими так заливалась, что он едва мог терпеть, задыхаясь от этой цветочной вони.
– Как дела со статьей? – спросила она, отходя в сторону.
Он повернулся, впиваясь в нее взглядом. Округлая задница, затянутая в шелк, теперь напомнила ему лишь о канализации, наполненной черной желчью, ее сердце стало для него отвратительно красным гамбургером с ядом. А эти крохотные торчащие соски…
Он вспомнил, как она убирала волосы наверх, надевала передники, будто Вильма Флинтстоун, как он приходил домой и прикидывался прелюбодеем Барни Рабблом.
Как им было смешно.
Уба-дуба-ду.
А теперь лихорадочная температура ее плоти будто сверкала. Сверкал даже воздух. Даже тени стали черными отблесками.
– Нормально, – ответил он. – Почти закончил.
…Бесконечно медленные минуты. Медленные, будто клубы дыма, мысли. Лишь время, лишь намек на существование. Лишь совершенная музыка, которой не существует, будто дым…
– Как там в «Авангарде»?
Он кашлянул.
– А ты радио не слушала?
Пауза.
– Нет, я была занята.
«Занята, угу».
Бедра, вздымающиеся под мятым одеялом, скользкие от пота, рот и язык, раскачивающиеся груди, большая задница, приплющивающая бедра.
– Мне понравилось, – сказал он.
Нервный смешок.
– Очень понравилось. Больше, чем когда-либо.
Он прислушался к своим ощущениям. «Все в порядке, все под контролем… что бы это ни было. Осколки отчаяния, гнева, осколки любви. Ничего особенного, ничего, что исказило бы восприятие».
– Ты в порядке? Говоришь как-то странно.
– Я в порядке, – ответил он с мерзким чувством, смешанным с наслаждением. – Хочешь послушать концерт в «Авангарде»? Я записал.
– Ну да… но тебе ведь спать хочется? Могу завтра послушать.
– Не хочется.
Он включил диктофон. Экран компьютера сверкал, будто полуденное солнце.
…Раскаты грозы, красные сполохи огня на горах вдалеке; весь мир осветился волшебным светом и вибрацией, воспрянувшие части плоти остыли и расслабились, Белый Нил умиротворенного ума, текущий повсюду…
– Нравится? – спросил он.
Она подошла к окну и стала глядеть на панораму города.
– Это… занятно, – сказала она. – Не знаю, нравится ли, но цепляет.
Услышал ли он, как ее голос стал глуше, стал зачарованным? Или она просто о другом думает?
Слушай во все уши, детка, позволь этой черной магии победить тебя… Просто слушай, просто позволь ей войти, заполнить пустоты, в твоем мозгу этим бормотанием, переливами баса, змеиными извивами струй красной жидкости, дай ей тебя окутать и угнездиться в твоей голове, в этом все, вся Америка, все, что тебе надо знать, черт подери, красота и истина Китса в обертке из странной мелодии…
Статья его уже не интересовала. Кто, черт подери, станет ее читать, в конце концов? Сейчас для него важнее Рэйчел, важнее помочь ей пройти трудные перемены, преодолеть смущение и чувства. Он с трудом поднялся на ноги и подошел к ней. Положил руки на ее бедра. Рэйчел напряглась и тут же расслабилась, прижавшись к нему. Снова напряглась. Он поглядел на Манхэттен поверх ее головы. Совсем немного огней осталось. Сигнал все проще и проще. Точка, точка, точка. Остановка. Точка, точка. Остановка.
Остановка.
– Давай поговорим, Уэйд?
– Слушай музыку, детка.
– Нет, на самом деле. Нам надо поговорить.
Она попыталась отодвинуться от него, но он держал ее, ухватив пальцами за тазовые кости.
– До утра подождет.
– Я так не думаю.
Она обернулась к нему и впилась в него взглядом зеленых глаз.
– Я и так слишком долго это откладывала.
Она открыла рот, будто желая сказать что-то еще, но отвернулась.
– Мне очень жаль…
Он понимал, к чему все идет, и не желал это слышать. Неужели она подождать не может? Еще пара минут, и она начнет понимать. Узнает то, что знает он. Боже, как она не может подождать?
– Слушай, – сказал он. – Хорошо? Послушай музыку, а потом поговорим.
– Уэйд, боже! Что с тобой такое из-за этой дурацкой музыки?
Она дернулась в сторону, но он схватил ее за руку.
– Если попытаешься, то поймешь, о чем я, – сказал он. – Но это займет время. Тебе надо подождать.
– О чем ты?
– Музыка… в ней есть нечто. Она влияет.
– О боже, Уэйд! Это важно!
Она попыталась вырваться.
– Знаю, – сказал он. – Я это знаю. Но сначала сделай, что я говорю. Ради меня.
– Хорошо, хорошо! Если тебе с того лучше будет.
Она вздохнула и с видимым усилием сосредоточилась на музыке, наклонив голову набок… но лишь на пару секунд.
– Я не могу слушать, – сказала она. – Для меня это слишком.
– Ты не пытаешься.
– О, Уэйд, – сказала она дрожащим голосом. С дрожащим подбородком. – Я пыталась, правда. Ты не понимаешь. Пожалуйста! Давай просто сядем и…
Она снова вздохнула.
– Пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить.
«Надо ее успокоить. Усилить свое спокойствие и дать ему войти в нее». Он положил ладонь ей на шею, прижал ее голову к своему плечу. Она сопротивлялась, но Уэйд не отступал.
– Проклятье, отпусти меня! – сказала она приглушенно. – Отпусти! Ты меня душишь, – добавила она после паузы.
Он позволил ей поднять голову.
– Что с тобой случилось, Уэйд?
На ее лице были испуг и недоумение. Ему захотелось успокоить ее, развеять страхи.
– Ничего плохого, – со спокойствием священника ответил он. – Я просто хотел, чтобы ты послушала. Завтра утром мы…
– Я не хочу слушать. Ты можешь это понять? Я. Не. Хочу. Слушать. А теперь отпусти меня.
– Я делаю это ради тебя, малышка.
– Ради меня? Ты свихнулся? Отпусти меня!
– Не могу, малышка. Просто не могу.
Она снова попыталась вывернуться, но он не пустил.
– Хорошо, хорошо! Я не хотела устраивать скандал, но ты сам напросился!
Она отбросила назад волосы и яростно поглядела на него.
– Я ухожу…
Он не мог позволить ей сказать это, позволить испортить эту ночь, позволить ей прервать процесс исцеления. Без злобы, без горечи, аккуратно, расчетливо, будто поправляя, он ударил ее тыльной стороной руки, в челюсть, молниеносно, со всей силы – так, что у нее покраснела кожа и откинулась голова. Рэйчел ударилась затылком о толстое оконное стекло с резким хрустом и осела на пол. Шея была неестественно вывернута.
Щелк, щелк.
Он стоял в ожидании того, что его захлестнут страх и печаль, но ощутил лишь прилив безмятежности, будто поток холодной воды, будто вдали мелодично зазвучала труба, золотая и безмятежная.
Щелк.
Его жизнь обрела идеальную форму.
Как и жизнь Рэйчел.
Лежащая, бледная, с приоткрытыми губами, отсутствующим выражением лица, обмякшего, свободного от похоти и эмоций, она была прекрасна. Из-под волос текла струйка крови, и Уэйд ощутил, что ее линия идеально согласуется с мелодией альта, что музыка истекает из нее, символизируя недолгую жизнь. «Она не мертва, она лишь подверглась необходимому ограничению». Он ощущал потрескивание ее мыслей, будто потрескивание угольков, когда тухнет огонь.
– Все хорошо, малышка. Хорошо.
Он подсунул руку и поднял ее, держа за талию. А затем перетащил на диван. Усадил ее и сел рядом, обнимая за плечи. Она стукнулась о него головой. Мягкие груди прижались к его руке. Уэйд слышал, как музыка исходит от нее, как исходит электрическое потрескивание мыслей. Никогда они не были ближе, чем сейчас, подумал он. Будто парочка старшеклассников на первом свидании. Сидят вместе, слушают музыку – с замершими сердцами, с сознанием, настроенным на одну волну. Ему хотелось что-нибудь сказать, сказать, как сильно он ее любит, но Уэйд понял, что уже не может говорить. Мышцы горла обмякли и не повиновались.
«Что ж, так и надо».
По крайней мере Рэйчел знает, каково ему теперь.
Если бы он мог говорить, то сказал бы ей, что всегда был уверен – они смогут разобраться, все равно они созданы друг для друга, хоть у них и были проблемы…
«Эй, Бильма, – сказал бы он, – уба-даба-ду».
А затем они начали бы открывать эту новую и спокойную жизнь, чистоту музыки и ясности.
Слишком яркой ясности, сказал бы он.
Свет становился ослепительным, будто предельная простота жизни перенесла его в новую реальность – пылающей белизны. Свет стремился отовсюду – от радиоприемника, телевизора, от разомкнутых губ Рэйчел, – с каждой поверхности. Он заливал белым воздух, ночь вокруг, свет заслонял собой надежду, истину, красоту, печаль, радость, оставляя место лишь музыке, которая становилась все громче, заглушая мысли, музыка становилась жаждущей сущностью внутри его. Слишком круто, если так можно сказать, все изменилось. Но это и к лучшему, понимал он.
«Так по крайней мере нет шансов что-то испортить.
Иисусе, как этот чертов свет глаза режет!
Скорее всего, – подумал он, – тут есть какая-то ложка дегтя, и это совершенство несет в себе какой-то изъян».
Он крепко обнимал Рэйчел, приговаривая: «Малышка, скоро все будет хорошо, просто полежи, просто расслабься». Хотел успокоить ее, помочь пройти этот этап. Он ощущал, что свет ее беспокоит, судя по тому, что она спрятала лицо, уткнувшись ему в шею.
Если эта хрень продолжится, ему придется купить им обоим темные очки.

Поппи З. Брайт
Калькутта, владыка чувств

Первые рассказы Поппи 3. Брайт были опубликованы малыми тиражами в начале 90-х, когда ей и двадцати не было. Брайт сразу стала известна среди авторов жанра «хоррор». Последовало несколько публикаций в крупных сборниках. Три романа – «Потерянные души», «Пуская кровь» и «Отменный труп» – создали ей репутацию человека бесстрашного, сделавшего гомосексуалистов главными героями и без стеснения описывавшего откровенные сексуальные сцены. Затем она отошла от хоррора, написав несколько романов о ресторанной жизни Нового Орлеана в жанре «черного юмора».
«Калькутта, Владыка чувств» живописует нам загадочную и зловонную Индию, идеальное место для ада на земле, наполненного зомби. Рассказ был впервые опубликован в сборнике «Еще мертвые» под редакцией Джона Скиппа и Крейга Спектора.

Я родился в больнице в северной части Калькутты посреди черноты индийской ночи, перед самым сезоном дождей… Воздух окутывал тяжелым влажным бархатом реку Хугли, приток священного Ганга, обрубки баньянов на Читпур-Роуд были покрыты светящимися, как пламенеющие призраки, пятнами. Я был черен, как небо в новолуние, и почти не кричал. Мне кажется, что я это помню, поскольку именно так и должно было быть.
Моя мать умерла при родах, вскоре той же ночью больница сгорела дотла. У меня нет причин связывать эти два события, но опять же нет и причин не связывать их. Возможно, в сердце моей матери таилось желание быть сожженной заживо. Возможно, огонь родился из ее злобы, направленной на меня, на ничтожного вопящего младенца, который убил ее. Медсестра вытащила меня из ревущего огня и сунула в руки моему отцу. Он, онемевший от горя, начал качать меня.
Мой отец был американцем. Прибыл в Калькутту за пять лет до этого события, по делам Влюбился в мою мать и, как человек не способный сорвать цветок в саду, не мог даже помыслить, чтобы забрать ее из жаркого, пышного, убогого города, породившего ее. Это было одной из особенностей матери. Так что отец остался в Калькутте. Теперь его цветок исчез.
Он прижался узкими потрескавшимися губами к шелку моих волос. Помню, как я открыл глаза. Его губы были твердыми и блестящими, пересохшими из-за пламени пожара Я поглядел на столб дыма, уходящий вверх, затянутое облаками ночное небо – розовое, будто кровь с молоком.
Мне не грозило пить молоко – только капли смеси с химическим привкусом через пластиковый сосок. Морг был в подвале больницы, поэтому не сгорел. Моя мать лежала на металлическом столе в заскорузлой от пота больничной ночной рубашке, прикрывающей окровавленный пах и бедра. Ее глаза глядели вверх, сквозь почерневший остов больницы, в небо цвета крови с молоком, а поверх оседал пепел, закрывая ей зрачки.
Отец и я отправились в Америку раньше, чем начался сезон дождей. Без матери Калькутта стала тлетворной адской дырой, местом, где проводят массовые кремации. Или так думал мой отец. В Америке он сможет отдать меня в школу, на баскетбол, в бойскауты, водить в кино, совершенно уверенный в том, что кто-то обо мне позаботится, кроме меня самого. Там нет тхагов, которые бы меня похитили и перерезали горло, нет аборигенов, которые схватят меня, а потом продадут кости для ритуала плодородия. Нет коров, заваливающих улицы своим священным дерьмом, от которого идет пар. Отец мог предложить мне относительную целостность американской жизни, чтобы самому в это время сидеть в темной спальне и пить виски, пока его длинный изящный нос не начнет покачиваться и не притупится острое лезвие его боли. Он был из тех, что влюбляются лишь раз в жизни, зная с болезненной ясностью, что когда-нибудь потеряет эту любовь. И вряд ли был удивлен, когда это произошло.
Напиваясь, он начинал говорить о Калькутте. Сознанию маленького американца она была противна – я был влюблен в кондиционеры, гамбургеры и пиццу, эта свободная и ничем не ограниченная любовь обрушивалась на меня всякий раз, как я включал телевизор. Но где-то в глубине моего индийского сердца я тосковал по Калькутте. Отец однажды не очнулся от очередного запоя. Когда мне исполнилось восемнадцать, я вернулся в родной мне по крови город, как только смог собрать денег на авиабилет.
Калькутта, скажете вы. Каким стало это место, когда восстали мертвые?
А есть место лучше, спрошу я в ответ? Какое место может быть лучше того, где пять миллионов человек и так выглядят, как мертвецы, – мертвые они или еще нет, – а остальные пять миллионов предпочли бы смерть?
У меня была подруга по имени Дэви, проститутка, которая занялась своим ремеслом в пятнадцать лет, в обтянутой рубероидом хижине на Саддер-стрит. Саддер в Калькутте – то же самое, что Бурбон-стрит в Новом Орлеане, но в ней куда меньше от карнавала; на Саддер-стрит никто не носит масок, поскольку скрывать себя незачем за отсутствием, понятия срама. Сейчас Дэви работает в больших отелях, продавая американским туристам, британским экспатам и немецким бизнесменам частичку своего особенного бенгальского вкуса. Она худощава и прекрасна, и крута, круче некуда. Дэви говорит, что весь мир – блудница, а Калькутта – влагалище мира. Мир приседает, раздвигает ноги, а Калькутта открывает тебе буйный, неприкрытый секс – влажный, пахнущий тысячью запахов, приятных и омерзительных. Источник самого темного наслаждения и рассадник всех мыслимых зараз.
Влагалище мира. Это по мне. Мне нравятся влагалища, мне нравится мой мерзкий город.
Мертвым тоже нравятся влагалища. Если им удается поймать женщину и сладить с ней, чтобы она не могла сопротивляться, ты увидишь, как они втискиваются меж ее ног, радостно, будто алчные любовники. Им не надо отрываться, чтобы дышать. Я видел, как они проедали все насквозь, до брюшной полости. Женские внутренние органы, похоже, для них особый деликатес, почему бы и нет? Будто черная икра человеческого тела. Мигом очухаешься, увидев в кювете женщину, у которой кишки висят поверх остатков ее матки, однако реагировать не стоит. Не стоит отвлекать мертвых от их трапезы. Они тупы и медлительны, но это лишь еще одна причина быть умным, тихим и проворным. С мужчинами они делают то же самое – пожирают мягкие ткани пениса и мошонки, будто отборные куски кальмара, оставляя лишь рваную красную дыру, сочащуюся кровью. Но ты можешь проскользнуть мимо, пока они питаются, и тебя не заметят. Я от них не прячусь – просто иду, глядя по сторонам, вот и все. Я восхищаюсь. Это не ужас, это просто еще одна сторона Калькутты.
Для начала я проспал допоздна все жаркое утро и до палящего дня. Я нашел себе место в одном из полуразвалившихся мраморных дворцов старого города. Дэви часто ко мне туда приходила; но однажды, обычным утром, я проснулся один, и на мне были лишь мятые простыни и оставшийся от наслаждений пот. В окно светило солнце, рисуя на полу яркие полосы. На втором этаже я чувствовал себя в безопасности, пока дверь закрыта. Мертвецам обычно не хватает сообразительности подниматься по лестницам; собраться вместе, чтобы сломать закрытую дверь, они тоже не способны. Так что они для меня не опасны. Они кормятся теми, кто сдался, теми, кто слишком перепугался, чтобы убежать. Выжившими из ума, одинокими стариками, обезумевшими молодыми женщинами, сидящими в кюветах и качающими на руках умерших ночью младенцев. Легкой добычей.
Стены моей комнаты окрашены в ярко-коралловый цвет, оконные переплеты и двери – в цвет морской волны. Яркие в солнечном свете, они радовали, несмотря на жару снаружи. Я спустился вниз, прошел через пустой внутренний двор мимо пересохшего мраморного фонтана и вышел на улицу. Пустынно и жарко, ослепительный солнечный свет, высохшая трава по обочинам, кое-где у кюветов – коровьи лепешки. К ночи ни травы, ни лепешек не останется. Дети соберут навоз и слепят из дерьма и соломы лепешки, которыми можно будет топить печи и готовить еду.
Я пошел в сторону Чоринги-Роуд, одной из главных улиц города. На полдороге увидел безумную молодую женщину под навесом матрасной фабрики. Мертвые ее уже нашли. Уже забрали из ее рук младенца и ели самое мягкое – с темени. Лишенные выражения лица припадали и подымались. С обмякших ртов свисали комки мозга. Мать сидела на бордюре, покачивая пустыми руками. На ней было грязное зеленое сари, разорванное на груди. Торчали груди, набухшие от молока. Когда мертвые покончат с младенцем, то примутся за нее, и она не станет сопротивляться. Я такое уже видел Видел, как брызнет молоко, а потом кровь, когда они вопьются в ее груди. Знал, с какой алчностью будут они лакать эти реки молока и крови.
С жестяного навеса над их качающимися головами свисали длинные полосы хлопковой ткани – с крыши в дверном проеме, как паутина. Где-то в другом конце здания еле слышно играло радио. Англоязычный христианский канал. Евангельские песнопения, чтобы мертвецы Калькутты воскресли во Христе. Я пошел дальше к Чоринги.
Большинство улиц города переполнены домами. Они теснятся один к одному в полном беспорядке, будто книги разного формата, втиснутые в шаткий книжный шкаф. Нависают над улицами, и ты видишь над головой лишь узкую полоску неба, через которую тянутся бесчисленные бельевые веревки. На них болтаются шелка и хлопок, яркие на фоне влажного грязно-серого неба. Но есть особенные места, где город вдруг распахивается, и ты видишь панораму Калькутты. Вытянутые глинистые холмы, где раскинулись трущобы, тысячи и тысячи хижин, в окнах которых всю ночь горят крохотные огоньки. Мертвые часто приходят к этим жилищам из картона и жести, но люди не уходят из трущоб. Куда им уходить? Видишь заброшенные фабрики и склады с почерневшими дымоходами цвета ржавчины, торчащими в небо. Видишь отблеск реки Хугли, серо-стальной, под покрывалом тумана, через которую перекинулась ажурная полоса моста Хоура.
Сейчас я шел в противоположную от реки сторону. Берег нельзя считать безопасным, потому что там – утопленники. Каждый год тысячи людей прыгают с моста или просто уходят в воду. На берегу реки так легко совершить самоубийство, отчаяние как будто сгустилось в ее испарениях. Осязаемое облако отчаяния окутывает Калькутту, заодно с покрывалом влаги.
А теперь самоубийцы и утопшие дети-беспризорники стали выходить из реки. В любой момент вода может извергнуть одного из них, и ты услышишь, как он ковыляет, взбираясь на берег. Если он пробыл в воде достаточно долго, то может и порвать сам себя в клочья, о камни и битый кирпич, которыми усеяна кромка воды. Останется лишь тяжелый дурной запах, будто запах ила из глубины реки.
Полиция загоняет мертвых на мост и отстреливает. Издалека я даже вижу красные пятна между серых переплетений стали. Иногда полицейские их обливают бензином и поджигают, а потом скидывают с моста в реку. Ночью, ниже по течению, нередко можно увидеть у моста извивающиеся силуэты, симметричные, будто пятиконечные звезды.
Я остановился у лавки торговца пряностями, чтобы купить пучок красных хризантем и горсть шафрана. Шафран я попросил завернуть в алый шелк.
– Отличный день, – сказал я ему по-бенгальски. Он посмотрел на меня с легким удивлением и смятением.
– Отличный день для чего?
Настоящий индуист считает священным все. Нет ничего мирского – ни в грязной собаке, роющейся в урне с пеплом на месте кремации, ни в вонючем, пораженном гангреной пальце нищего, который тычет им тебе в лицо, будто считая тебя виновником всех его невзгод. Это столь же свято, как праздничный день в святейшем из храмов. Но даже самые набожные индуисты, похоже, не в состоянии узреть святость в ходячих мертвецах. Эти человеческие оболочки – пустые. Это самое ужасающее, хуже их ненасытной жажды живой плоти, хуже запекшейся у них под ногтями крови, хуже обрывков плоти, свисающих с их зубов. Они лишены души. В их глазах ничего нет. Звуки, которые они издают (пердят, хрюкают, подвывают от голода), – чистые рефлексы. Индуисты, которых учат верить в то, что душа есть во всем, испытывают особенный ужас по отношению к этим пустым человеческим оболочкам. Но жизнь в Калькутте продолжается. Открыты магазины. На Чоринги, как всегда, беспорядочное и плотное движение. Другого выхода у людей нет.
Вскоре я пришел туда, где в любом случае должен был сделать первую остановку. За день я часто прохожу и двадцать, и тридцать миль, моя обувь крепкая, и мне нечего делать – только ходить и смотреть. Но я всегда останавливаюсь в Кали-гхате, храме Богини.
Для нее есть миллион имен и миллион красочных описаний. Кали – ужасная, Кали – яростная, «Ожерелье из черепов», «Убийца людей», «Пожиратель душ». Но для меня она – Матерь-кали, единственная в огромном пестром пантеоне индийских богов, кто воодушевляет меня и пробуждает воображение. Она – Разрушительница, но и последнее прибежище. Богиня нынешней эпохи. Может гореть и истекать кровью и снова восстать, в полной силе, прекрасная и ужасная.
Нырнув под висящие ожерелья из цветов календулы и колокольчиков на входе, я вошел в храм Кали. После непрекращающегося гама улицы тишина казалась оглушительной. Я представил, что слышу малейшие шумы своего тела, будто отражающиеся от высокого потолка. Вокруг моей головы витали клубы сладкого дыма опиумных благовоний. Я подошел к джаграте, изваянию Кали. Когда я приблизился, ее глаза будто впились в меня.
Джаграта была рослой, худощавой и вызывающе обнаженной, даже больше, чем моя подруга Дэви в лучшие из наших мгновений.
Ее груди окрашены кровью (по крайней мере, так я себе всегда представлял), торчат два острых клыка с длинной полосой языка алого цвета. Волосы разметались вокруг головы, глаза безумны, но третий глаз, серповидный, в центре лба, милосерден. Он все видел и все принимал.
На изящной шее висело ожерелье из черепов, подчеркивая углубление под горлом. Четыре руки изогнуты так замысловато, что, если хоть на мгновение отведешь взгляд, кажется, что они шевелятся. В них она держала веревку, посох с черепом, сверкающий меч и отрубленную голову с распахнутым ртом – мертвее некуда. У подножия статуи стояла серебряная чаша, прямо под этой головой, там, куда капала бы кровь из разрубленной шеи. Иногда в качестве подношения туда наливали кровь – козью или овечью. Нынче чаша была полна. В такие времена кровь вполне могла быть и человеческой, однако я не ощутил характерного гнилостного запаха крови мертвеца.
Я положил к ногам Кали хризантемы и шафран. Среди других подношений, по большей части – сладостей и специй, я увидел несколько странных предметов.
Фаланга пальца, сморщенный грибок плоти, который при ближайшем рассмотрении оказался ухом, – подношения ради особой защиты, обычно такое отнимали у мертвецов. Но как знать, не могли ли самые преданные из почитателей отрезать себе фалангу пальца или ухо, чтобы вымолить у Кали особую милость? Иногда, когда я забывал принести подношение, я делал себе надрез бритвой на запястье и проливал к подножию статуи несколько капель крови.
Услышав донесшийся снаружи крик, я на мгновение отвернулся. Когда же снова посмотрел на статую, мне показалось, что четыре руки сложились в новый узор, а длинный язык сильнее высунулся из алого рта. И – мне такое часто представлялось – широкие бедра немного подались вперед, дозволяя мне мельком узреть прикрытую лепестками плоти сладостную и ужасную расщелину меж бедер богини.
Я улыбнулся ее чудесному таинственному лицу.
– Будь у меня язык длинный, как у тебя, Мать, – прошептал я, – я бы преклонил пред тобой колена и лизал бы складки твоего священного влагалища до тех пор, пока ты не завопишь от наслаждения.
Зубастая ухмылка, казалось, стала шире и блудливее. В присутствии Кали у меня разыгрывалось воображение.
Выйдя из храма, я увидел тот самый источник шума Там стоял большой камень, где в жертву Кали приносили животных, чаще всего – козлят. Их обезглавливали жрецы. Группа мужчин в лохмотьях поймали девушку-мертвеца и били ее головой о жертвенный камень. Подымали и опускали руки, под кожей играли мышцы. В узловатых руках они держали острые осколки камней и кирпича. Голова девушки, уже наполовину размозженная, болталась туда-сюда. Нижняя челюсть еще щелкала, несмотря на то что зубы и кость уже были разбиты. Мерзко пахнущая жидкая кровь стекала вниз, смешиваясь с густой кровью животных у основания жертвенного камня. Девушка была нагой, покрытая кровью и нечистотами. Дряблые груди болтались так, будто внутри их ничего не было. Живот раздулся от газов. Один из мужчин сунул палку в растерзанную щель между ног девушки и навалился на нее всем весом.
Лишь на крайней стадии разложения можно отличить мертвецов и прокаженных.
Мертвецов сейчас стало больше, можно спутать с прокаженными. Лица в разной стадии дряблости и сухой гнили, кости, торчащие сквозь кожу, похожую на заплесневелый ноздреватый сыр, макушки, напоминающие раковую опухоль, – все это в них одинаково. Отличить можно, только если подойти близко и поглядеть в глаза. На определенной стадии прокаженный уже не может оставаться на улице и просить милостыню, поскольку от вида гниющей плоти большинство людей в ужасе бегут. И тогда прокаженные умирают, а потом возвращаются мертвецами. Эти два вида существ стали похожи, будто два родственных вида насекомых. Возможно, они могут и скрещиваться. Есть и переваривать мертвецы могут, это очевидно, а иногда они выделяют экскременты, как и любой живой обитатель Калькутты. Однако вряд ли кто-то знает, бывает ли у них эякуляция и зачатие.
Глупая мысль на самом деле. Мертвая матка сгниет и развалится на части раньше, чем минует половина срока. Мертвая мошонка слишком холодна, чтобы в ней появилось живое семя. Но похоже, никто не знает, какова биология мертвецов. В газетах одна истерика, картина за картиной того, как убивают мертвых и живых заодно. Радиостанции либо закрылись, либо без перерыва транслируют религиозный бред, сплошной жалобный стон, в котором уже размываются границы между доктринами ислама, индуизма и христианства.
Никто во всей Индии не может сказать точно, почему восстали мертвые. Последняя теория, которую я слышал, – воздействие генно-модифицированного микроба, который разрабатывали, чтобы он питался пластиком. Бактерия должна была спасти мир от наших собственных отходов, но микроб мутировал и стал пожирать и «воспроизводить» человеческие клетки, вызывая реактивацию основных телесных функций. Без разницы, так это или нет. В Калькутте не слишком удивились тому, что местные мертвецы восстали, ходят и питаются. Здесь такое уже сотню лет видят.
Весь остаток дня я гулял по городу. Больше не видел тел, только небольшую кучку мертвецов вдали, в конце тупика, – в последних кровавых лучах солнца они дрались между собой за распухшее тело священной коровы.
На закате я люблю быть у реки, чтобы видеть мост Хоура. Хугли потрясающе красива в лучах заходящего солнца. Лучи сливаются с водой, будто гхи, превращая реку из серо-стального цвета в хаки с золотом, делая ее одной сверкающей полосой света. Черный ажурный мост возвышается на фоне угасающего оранжевого неба. Этим вечером в воде плыли яркие цветы и еще догорающие угли – последний след на земле от тел, которые кремировали выше по течению.
За мостом горели костры, к ним очередями выстроились семьи, чтобы сжечь своих умерших и выбросить пепел в священную реку. В наши дни кремацию проводят более эффективно или по крайней мере в большей спешке. Люди способны сдержать страх в своих сердцах, видя чужих мертвецов, но они вовсе не хотят, чтобы восстали из мертвых их родные.
Некоторое время я шел вдоль реки. Ветер нес запах горелого мяса. Вдали от моста я свернул в сторону, в лабиринт узких улочек и переулков, к докам в южной оконечности города. Люди уже начали готовиться ко сну, хотя в этих местах спальней мог служить упаковочный ящик или собственное место на тротуаре. В закоулках и на углах горели костры. С реки дул, вздыхая, теплый ветер. Было очень поздно. Я пробирался, от перекрестка до перекрестка, от одного освещенного места до другого, но по большей части в темноте, и услышал слабый звон колокольчиков в такт моим шагам. Латунные колокольчики рикши, звеневшие на тот случай, если я захочу воспользоваться его услугами. Но я никого не видел. Зловещее ощущение. Один на темной ночной улице, под аккомпанемент призрачных колокольчиков. Вскоре оно пропало. В Калькутте невозможно оказаться одному, никогда.
Из темноты скользнула худенькая рука. Глянув на подворотню, откуда она появилась, я едва различил пять изможденных лиц, пять силуэтов, таящихся в ночи. Сунул в руку несколько монет, и она исчезла из виду. У меня редко просили милостыню. Я не выглядел ни бедным, ни богатым, но у меня был талант оставаться почти невидимым. Люди глядели мимо меня, а иногда и сквозь меня. Я не обижался – так удобнее. Но если у меня просили милостыню, всегда подавал. На горсть монет из моей руки всем пятерым завтра будет по чашке риса с чечевицей. По чашке риса с чечевицей утром и попить воды из полуразбитой колонки вечером.
Похоже, мертвецы – одни из самых сытых граждан Калькутты, подумал я.
Пересек несколько узких улочек и с удивлением понял, что снова оказался у Кали-гхата. Переулки настолько запутанны, что невозможно понять, где ты находишься. Я сотни раз был в Кали-гхате, но никогда не приходил с этой стороны. Храм был темен и безмолвен. Я здесь не бывал в такое время и даже не знал, есть ли там жрецы и можно ли туда заходить в столь поздний час Но, подойдя ближе, я увидел, что небольшая задняя дверь открыта. Наверное, вход для жрецов. Внутри что-то блеснуло – свечка, крохотное зеркало, нашитое на одеяние, или огонек тлеющей благовонной палочки. По темным ступеням я поднялся в храм. Кали-гхат ночью, пустой, кому-то мог бы показаться страшным. Мысль о том, чтобы предстать одному, в темноте, перед яростным изваянием кого-то могла бы заставить повернуть назад. Я пошел дальше.
На полпути я уловил запах. Весь день ходить по Калькутте – значит, ощущать тысячи запахов, приятных и омерзительных: пряности, замешанные в гхи, вонь дерьма и мочи, мусора, омерзительно сладкий запах белых цветов могры, оранжевого жасмина, которые сплетают в гирлянды и продают. Мне он напоминал запах одеколона с гарденией, которым гробовщики в Америке забивают запах трупов.
Почти все в Калькутте исключительно чистоплотны, даже самые бедные. Они мусорят и плюют повсюду, но большинство моется два раза в день. Потом потеют, во влажной жаре и среди дня в людных местах разит потом, странный запах – будто смесь запаха лимона и лука. Однако здесь, на лестнице, стоял запах куда более сильный и мерзкий, чем те, с которыми я встретился за весь день. Тяжелый, густой и влажный, чем-то похожий на запах сушеных грибов. Дух смертного разложения. Запах гниющей плоти.
Я вошел в храм и увидел их.
Большой центральный зал был освещен мерцающими свечами. В полумраке поклоняющиеся ничем не отличались от обычных почитателей Кали. Но потом мои глаза приспособились к темноте, и я различил детали. Сморщенные руки, изуродованные лица. Отверстые полости тела под ребрами, из которых свисали внутренние органы.
Увидел принесенные ими подношения.
При свете дня Кали ухмылялась, глядя на цветы и сладости, с любовью разложенные у подножия ее статуи. Теперь же подношения выглядели более подобающими такой богине. Человеческие головы на окровавленных обрубках шей, с глазами, превратившимися в серебристо-белые полумесяцы. Куски мяса – с живота или бедра. Отрубленные руки, будто бледные лотосы, безмолвно распустившиеся в ночи, – с пальцами вместо лепестков.
И больше того, с каждой стороны от алтаря – груды костей. Таких чистых, что они блестели в свете свечей. И других, с кусками мяса и жира. Тонкие кости предплечий, массивные берцовые кости, лобковые кости, позвоночники. Тонкие детские косточки. Желтоватые, как слоновая кость, кости стариков. Кости тех, кто не мог убежать.
Все это принесли мертвецы своей богине. Она всегда была их богиней, а они всегда были ее почитателями.
Улыбка Кали была жадной, как никогда. Язык, будто красный поток, истекал изо рта. Глаза казались сверкающими черными дырами на изящном и ужасном лице. Если бы она теперь сошла с пьедестала и подошла ко мне, если бы протянула ко мне свои гибкие руки, я бы не смог пасть пред ней на колени. Я бы убежал. Есть красота слишком ужасная, чтобы воплотиться.
Мертвецы начали медленно оборачиваться ко мне. Подняли головы, и сгнившие отверстия их ноздрей уловили мой запах. Их глаза радужно заблестели. В пустых проемах их тел замерцал еле заметный свет. Они были будто дырами в ткани бытия, проводниками во вселенную, лишенную цвета. В пустоту, где правила Кали. Здесь единственным утешением была смерть.
Они не приближались ко мне. Стояли, держа свои драгоценные подношения, и глядели на меня – те из них, у кого остались глаза, чтобы смотреть. Или глядели сквозь меня. В это мгновение я ощутил себя не просто невидимым. Я ощутил себя пустым, настолько пустым, что мог бы оказаться своим среди этих пустых человеческих оболочек.
По ним будто пробежала дрожь. А потом, в колеблющемся свете свечей, дрожащем от движения мертвых тел, зашевелилась Кали.
Дернула пальцем, слегка повернула кисть – сначала совсем незаметно. Но затем ее губы растянулись в невозможно широкой улыбке, а кончик длинного языка изогнулся. Она повела бедрами и высоко вскинула левую ногу. Нога, попиравшая миллионы трупов, двигалась с изяществом лучшей в мире балерины. От этого движения ее половой орган широко распахнулся. Но это не была щель, прикрытая лепестками половых губ, подобная мандале, которую я готов был целовать. Влагалище богини стало огромной красной дырой, будто ведущей к центру мира. Дыра во вселенной, обрамленная кровью и пеплом. Две из ее четырех рук поманили меня, туда. Я мог бы засунуть туда голову, а потом и плечи. Я мог бы вползти целиком в эту влажную алую бесконечность и вечно ползти дальше.
И я побежал; даже раньше, чем осознал, что хочу сбежать. Я упал с каменной лестницы, ударившись головой и коленями о ступени. Оказавшись внизу, я вскочил и побежал, не чувствуя боли. Я не знал, чего именно боюсь из того, что у меня за спиной. Временами казалось, что я не убегаю, а бегу навстречу чему-то.
Я бежал всю ночь. Когда устал так, что ноги уже держать перестали, кажется, сел в автобус. За мостом я оказался в Хоуре, самом бедном квартале на другом берегу Хугли. Я бежал, спотыкаясь, по пустынным улицам час или больше, пока не свернул обратно к Калькутте. Один раз остановился и попросил воды у человека, который нес два котелка на коромысле. Он не дал напиться из своей чашки, но налил в подставленные ладони. На его лице я увидел смесь жалости и отвращения, как к пьянице или нищему. Я был хорошо одетым нищим, это уж точно, но он увидел в моих глазах страх.
В последний час ночи я оказался среди заброшенных заводов и складов, с дымовыми трубами и ржавыми железными воротами, разбитыми окнами. Тысячи разбитых окон. Я понял, что снова оказался на Читпур-Роуд. Некоторое время шел в бледном сумеречном свете. Потом сдернул с дороги и заковылял через пустыри. И лишь увидев обугленные балки, возвышающиеся, будто почерневшие кости доисторического зверя, я понял, что оказался на развалинах больницы, в которой родился.
Вход в подвал был засыпан битым стеклом и искореженным металлом, углями, поросшими травой за прошедшие двадцать лет. На рассвете все это выглядело совершенно невинным. На месте здания осталось лишь огромное углубление в земле, метра полтора в глубину. Я сполз по склону и очутился среди пепла. Бесконечно мягкого, будто окутавшего меня. Я ощутил себя в безопасности, как в утробе. Купался в свете восходящего солнца.
Возможно, я действительно забрался в мерзкое ущелье между ног Кали, а теперь нашел выход оттуда.
Каждое утро с рассветом Калькутта очищается. Если бы солнце восходило тысячу раз за день, город был бы чист всегда.
Пепел шевелился вокруг меня, окрасив в серый цвет мои руки и оседая на губах. Я лежал в безопасности, в утробе моего города, названного его поэтами Владыкой чувств, «Городом счастья» и «Влагалищем мира», будто возлежал среди мертвых. Они не были мне опасны – я знал их богиню, я разделял с ними жилища. И когда над грязью и великолепием Калькутты взошло солнце, небо было наполнено дымными облаками и светилось нежно-розовым светом, будто сгорало у меня на глазах.

Элизабет Хэнд
Лесной царь

Элизабет Хэнд – признанный автор, написавший множество романов и три сборника коротких рассказов; давно рецензирует публикации в «Вашингтон пост», «Салон», «Виллидж войс» и «Бостон глоуб», а также пишет статьи в «Журнал фэнтези и научной фантастики». Роман «Иллирия», получивший Всемирную премию фэнтези, написан под влиянием «Двенадцатой ночи» Шекспира и недавно был издан в США. Ее последний роман «Доступная тьма» является продолжением романа «Потерянное поколение», последний из которых был удостоен премии Ширли Джексон.
«Потерянное поколение» скоро выходит в свет, как и роман для молодежи, посвященный Рембо. Хэнд – одна из немногих писателей, чьи рассказы включены в этот сборник. Она переходит от научной фантастики к фэнтези, хоррору и мейнстриму. Элизабет Хэнд – тот писатель, который следует собственным вкусам и интересам (среди прочего мифология и цена Творения), так что за последние два десятилетия она смогла написать одни из лучших романов и рассказов в стиле «хоррор», в том числе «Лесной царь», впервые опубликованный еще в начале ее карьеры писателя.

Уже два дня, как кинкажу потерялся. Хэйли опасалась, что он погиб, что его загрызли соседские собаки, а может, лиса или дикая кошка в лесу. Линетт была уверена, что он жив. И даже знала, где он.
– «Царство Божие», – провозгласила она, лениво махнув изящной рукой в сторону усадьбы по соседству. Потом опустила руку и отпила из кружки остывшего чая, изогнув руку так, чтобы не пролить его, раскачиваясь. Сегодня был ее черед лежать в гамаке. Она делала это с ленивым изяществом, прикрыв ноги одеялом из грубой ткани и откинув длинные волосы на выцветшее полотно. У нее в этом было больше опыта, чем у Хэйли, поскольку это был дом Линетт, заросший сад Линетт, обрамленный молодыми соснами и березами, отделяющими их от «Царства Божия».
Хэйли нахмурилась, опершись на ствол дуба, и подтолкнула гамак ногой, просто так.
– Тогда почему твоя мама у них типа не спросит?
Хэйли нравился кинкажу, и она обоснованно боялась худшего. Ее подруга постоянно меняла одно экзотическое животное на другое с такой же частотой, с какой кто-нибудь заходил в полуразвалившийся домик, где Линетт жила со своей матерью, Авророй. Чаще всего звери были подарком от отца Линетт, пожилого продюсера с Бродвея, успешные постановки которого позволяли оплачивать аренду дома и ее периодические увлечения искусством (игра на флейте, на ситаре, неоконченный курс рисования аэрографом), как и бутылки «Танкири», рядами стоящие в спальне Авроры. И домашних животных, конечно же. Игуана с кожей, шелушившейся, как заплесневелые обои, которая наконец потерялась (и не нашлась) в холодном темном подвале; там девушки ежегодно отмечали Хэллоуин. Угрожающе большой молуккский какаду, который улетал за деревья и терроризировал прежнего владельца «Царства Божия» и гостей в его саду, усевшись на глицинии и вопя по-гэльски. Вьюрки и ткачихи, такие маленькие, что помещались в руке. Четверо крохотных козлят, любимые питомцы Хэйли до появления кинкажу.
Какаду начал дурно пахнуть, с каждым днем все хуже, пока как-то раз не шлепнулся на дно клетки из кованого железа и не умер. Вьюрки улетели, когда Линетт забыла закрыть дверцу их бамбуковой клетки. Козлята сбежали в лес, окружающий озеро Маскант. Говорят, они там до сих пор живут. Но этим летом Хэйли каждый день следила за тем, чтобы кинкажу хватало еды, чтобы кошки Линетт его не обижали, чтобы Аврора не попыталась напоить его мятным ликером, как сделала она с обезьянкой-капуцином, которая недолго жила у нее в комнате.
– Я не знаю, – сказала Линетт. Закрыла глаза, поставив кружку себе на живот. Капля пролилась на ее хлопчатобумажную блузку (еще одно крохотное пятно среди поблекших чернильных пятен и еле различимого изображения глаз, неудачной попытки заниматься батиком). – Думаю, мама знает того, кто там сейчас живет, и он ей не нравится, вроде того. В следующий раз отца спрошу.
Хэйли толкнула гамак носком кроссовка.
– Уже почти моя очередь. А потом туда пойдем. Он не выживет, если ночью холодно будет.
Линетт улыбнулась, не открывая глаз.
– He-а, еще лето, – сказала она и зевнула.
Хэйли нахмурилась. Потерлась спиной о ствол дуба, там, где у нее заживала царапина, после того как они отправились на остров Мандрагора искать коз. Начало августа, последнее лето перед старшими классами школы, время, которое Аврора называла «летом перед тьмой».
– Бедные мои маленькие девочки, – сказала Аврора пару месяцев назад. Стоял июнь, было еще прохладно, и богатые люди каждые выходные уезжали из города в свои дурацкие викторианские особняки среди леса и пойменных лугов в Кэменсик Виллидж. Аврора уселась на склоне у дороги с Хэйли и Линетт, глядя на воскресный исход лимузинов, «Порше» и «Мерседесов». – Скоро вы уедете.
– Боже, мама, – рассмеялась Линетт. Ее длинные волосы были убраны назад и заколоты цветком плюща. Аврора неуверенно протянула руку. Другой она цепко держала пластиковую чашку, до краев наполненную джином.
– Никто никуда не уедет. Я пойду в «Фокс Лейн».
Общая школа.
– Ты же слышала, что папа сказал. Так, Хэйли?
Хэйли кивнула и погладила второго кинкажу, спавшего у нее на коленях. Он почти все время спал или открывал свои золотистые глаза в полусне, чтобы найти другие коленки или диван, на котором можно пристроиться. В этом он напоминал ей Линетт – с вечно ленивыми сонными, прикрытыми глазами и ногами, готовыми умоститься на диване, или в гамаке, или на поцарапанных коленках Хэйли.
– Точно, – сказала Хэйли, прикрыв ладонью мягкую теплую голову кинкажу.
Гамак заскрипел, когда Линетт перевернулась на живот, уронив кружку в густую траву. Хэйли дернулась, поглядев на ее раскрытые руки, будто что-то держащие. Если кинкажу погибнет, она с Линетт разговаривать не будет. От этой мысли ее сердце забилось быстрее.
– Думаю, нам надо сходить. Если ты думаешь, что он там. И…
Хэйли схватилась за веревки, на которых висел гамак, и начала с силой дергать их туда-сюда. Линетт взвизгнула, ее волосы попали между волокон плетеных конопляных веревок.
– … теперь… моя… очередь… уже.
Ночью они тайком улизнули из дома. Небо стало бледно-зеленым – того же оттенка, что хрустальный шар-аквариум на сломанном столе, внутри которого плавали три жабы с брюшками цвета слоновой кости. Чтобы стол не упал, Хэйли подперла его половой щеткой в качестве четвертой ноги, хотя терпеть не могла раздутых жаб с проницательными желтыми глазами. Иногда ночью, когда она спала, ее будили высокие жабьи трели, которые не беспокоили ни Линетт, спавшую на другой кровати, ни Аврору, методично напивавшуюся в ее крохотной комнате в другом крыле дома. Было жутко, а иногда и страшно, что их не беспокоят ни гибнущие домашние звери, ни коммуникации, которые отключали за неуплату, ни неожиданные визиты немногих друзей Авроры, людей «времен «Фабрики»», как она их называла. Молодящиеся наркоманы, поп-звезды, по новой взявшиеся строить карьеру, увядшие, красавицы, такие как сама Аврора Даун. Похоже, они навсегда оторвались от реального мира, от мира взрослых, в котором жили родители Хэйли и ее родные, волшебным образом освободились, как и Линетт, пробовавшая странную выпивку и странные религии, изучавшая непонятные искусства на каком-нибудь ретрите в темных закоулках города или в доме у богатых друзей. Сонные от наркотиков или взвинченные от амфетаминов, они слонялись вокруг дома с Хэйли и Линетт, предлагая им попробовать какую-то выпивку, давали советы, насчет музыки и контрацептивов. С седыми прядями в волосах или выкрасившие их в вызывающе сиреневый, синий или зеленый цвет. Они носили высокие ботинки, одежду, украшенную перьями и зеркальцами, называли себя именами, похожими на названия дорогих духов, – Лиатрис, Коппелия, Бархат. Иногда Хэйли казалось, что она забрела в сказку или кино. «Красавица и Чудовище», типа того, или «Темный кристалл» (один из любимых фильмов Линетт, конечно же). У Линетт больше воображения и утонченности, чем у Хэйли. Хэйли предпочла бы очутиться в кино с быстрыми машинами и стрельбой, а не со стареющими беглецами от действительности, живущими в ином десятилетии и засыпающими у камина.
Она подумала об этом снова, проходя мимо круглого аквариума с жабами. Они выскочили из зловещего сумрака дома в странно влажный воздух снаружи. Несмотря на теплую погоду конца лета, Хэйли поежилась, глядя на дом. Крохотный бунгало мог неизменно стоять тут хоть пятьсот лет, хоть тысячу. Из его окон не струился теплый желтый свет, как это было в ее доме. Не пахло готовящимся ужином, не трещал телевизор. Аврора готовила редко, Линетт не готовила никогда. Телевизора в доме не было. Только жабы, зависшие в их серебристом мире, и еле заметный серп молодой луны, будто тонкий листок на поверхности неба.
Особняк в соседнем поместье стоял на широком склоне, покрытом газоном, с видом на парк. Там возвышались могучие дубы и сикоморы, раньше за садом ухаживали лучше, когда был жив прежний владелец поместья, модельер из Нью-Йорка. В начале длинной подъездной дороги возвышался шест, на котором был закреплен плакат с названием поместья – «Царство Божие», затейливыми серебристыми буквами.
Лай Вагал стоял в комнате на верхнем этаже, опершись о подоконник. Он смотрел наружу, на тот же самый узенький серп молодой луны, взиравший с небес на Хэйли и Линетт. Девушки шли меж деревьев. Если бы Лай знал, куда смотреть, то наверняка бы их увидел. Но он глядел на кинкажу, спящего у него на коленях.
Зверек появился с утра, два дня назад. Лай сидел на южной террасе с бабушкой, читая утреннюю почту: «Журнал Уолл-стрит» и квартальный отчет по отчислениям из «Би-эм-ай», жуя хлопья «Фрут лупе». Его бабушка мрачно глядела в чашку с хлопьями из отрубей, будто выглядывала в них неблагоприятные знаки.
– Лекарства приняла, ба? – спросил Лай. В его кофе упал лист с нависающей сверху ветки. Он мгновенно его вытащил (прежде чем бабуля примет лист за еще одно дурное знамение).
– А ты свои, Элайджа? – отрезала бабуля. Доев хлопья из отрубей, старушка протянула руку за своей чашкой кофе, черного суррогата из цикория. Ей было восемьдесят четыре, она пережила всех своих родственников и многих из друзей Лая.
– Вчера не принял, я знаю.
Лай пожал плечами. На стол упал еще один лист, а потом посыпалась кора и веточки. Лай поглядел вверх и показал пальцем.
– Гляди, – сказал он. – Белка, кошка или еще кто.
Его бабушка прищурилась и жалобно покачала головой.
– Ничего не вижу.
Трясущиеся ветки раздвинулись, и появился бурый зверек с изящными лапками цвета темного меда, слишком большой для белки; он вцепился в ветку, которая наклонялась все ниже, осыпая людей мусором. Лай отодвинул чашку с кофе и уже вставал, когда зверек упал прямо на последний номер «Нью-мьюзикл экспресс».
На мгновение ему показалось, что зверек не пережил падение. Он лежал, подогнув лапки и длинный хвост, будто муравьиный лев, прикинувшийся дохлым. Потом медленно открыл золотистые глаза, поглядел на Лая мутным взглядом и зевнул, высовывая длинный язык, ярко-розовый, будто губная помада. Лай рассмеялся.
– Он на дереве уснул! Это… как там ты его называла, ленивец.
Его бабушка покачала головой, сдвинув очки на нос.
– Это не ленивец. На тех трава растет.
Лай вытянул палец и осторожно тронул хвост зверька. Тот проигнорировал его действие, снова закрыл глаза и прижал лапки к блестящему меху на груди. На его шею кто-то надел ошейник, кожаный и со стразами, какие пожилые леди надевают на своих пуделей. Лай аккуратно повернул ошейник и увидел крохотную металлическую табличку в форме сердечка.
КИНКАЖУ. 
Меня зовут Валентин. 
764-0007. 
– Угу, – сказал Лай. – Чтоб мне провалиться. Уверен, он принадлежит девчонкам, что по соседству живут.
Бабуля фыркнула и принялась собирать посуду. Рядом с кофейной чашкой Лая стоял контейнер с несколькими отделениями, где лежала недельная доза его лекарств. Контейнер был полон.
Зверек не делал ничего вообще, только ел и спал. Лай позвонил в городской зоомагазин и выяснил, что кинкажу едят насекомых, мед и бананы. И стал кормить его «Фрут лупе», йогуртом и мюсли. Однажды отдал ему моль, которую вечером поймал в спальне.
Этим вечером зверек снова спал, и Лай гладил его, бормоча себе под нос Он так и не позвонил по номеру, написанному на ошейнике.
Соседний коттедж отсюда был еле различим – белое пятно среди темных листьев и сплетенных веток. На самом деле этот коттедж принадлежал ему – давным-давно в нем жил садовник, ухаживавший за растительностью в поместье, а покойный модельер дружил с нынешним арендатором домика, тоже давным-давно. Последние четырнадцать лет домик снимала Аврора Даун. Впервые узнав об этом, Лай Вагал слегка усмехнулся, и риелтор принял это за недовольство.
– Можем прервать договор, – с тревогой сказала девушка. – На самом деле от нее никаких проблем. Обычная местная пьянчужка, но раз уж вы вступаете в права собственности…
– Об этом я и не думал, – ответил Лай и снова усмехнулся, качая головой. – Представьте себе, снова получить в соседи Аврору Даун…
Бухгалтер предложил ему продать коттедж, по нынешним временам выйдет кругленькая сумма. А можно переделать его в студию или гостевой домик. Но Лай понимал, в чем тут дело. Бухгалтер не хотел, чтобы Лай снова начал тусоваться с Авророй. Проблемы. Все, оставшиеся в живых с тех времен, – проблема. Может, поэтому Лай и не хотел звонить по номеру, указанному на ошейнике. Он не виделся с Авророй пятнадцать лет, хотя часто замечал девочек, когда те играли среди деревьев. Не раз ему хотелось подойти к ним, представиться, пригласить в гости. Ему здесь одиноко. Гости, готовые прийти к Авроре хоть в четыре утра, в свое время обивали пороги дома Лая в городе. Но это было очень давно, до того, что Лай называл «Катастрофой», а в «Роллинг Стоун» именовали «долгим и трагическим падением природной силы рок-н-ролльного андеграунда в безумие». Агент и юрист вовсе не одобрят, если он станет заманивать детей в свое лесное логово.
Он вздохнул. Учуяв перемену в вечернем летнем воздухе, возможно, человеческую меланхолию, кинкажу тоже вздохнул и слегка задрожал, продолжая лежать клубочком на коленях Лая.
Лай поглядел в открытое окно.
Над деревьями и газонами простерлась темная ночь, посреди которой стоял маленький спящий домик. Будто картина Максфил-да Пэрриша, – звезды, рассыпанные по небу цвета ультрамарина, мерцающий серпик месяца, троица кроликов на краю газона, мирно жующая траву среди одуванчиков. Это поместье сначала привлекло его именно тем, что напомнило картину – одну из тех, какие он собирал.
– Детские штучки, – фыркнул агент. – Сказочная пошлятина Пэрриш и Рэкхэм, Нильсен, Кларк. Картинки Тенниэла про суд над Алисой. Картина дю Февра с Лесным Царем, что была на обложке второго альбома Лая Вагала, феноменально успешного. Первые две недели после переезда он не делал ничего, лишь расхаживал по лабиринтам коридоров, намечая, как развесить картины: эту – возле этого окна, ту – у другого. Ходил днем и ночью, все время один.
Потому что боялся. Боялся, что агент, бабуля, врачи – кто-нибудь узнает правду о «Царстве Божием», о настоящей причине, побудившей его купить это поместье. Он осознал ее сразу, в тот самый день, когда девушка-риелтор показывала особняк. Она говорила о числе окон, которые…
– Выходят на юг, дому лет сто, но с этими окнами он действует, как аккумулятор солнечного тепла. Песчаник в оранжерее действует, как теплоприемник…
Она продолжала что-то трещать, но Лай ничего не отвечал. Он понять не мог, как она не замечает. Никто не заметил – ни бабуля, ни агент, ни легион работников из Стэмфорда, которые здесь убирались перед его приездом.
Окна, конечно же. Сначала они появляются в окнах, всегда. Он впервые увидел их в Марракеше почти шестнадцать лет назад. Окно в форме перевернутого сердца с видом на небо, такое голубое, что, казалось, оно вот-вот потечет, как жидкость. Снаружи, в обрамлении массивного оконного переплета белого цвета, Лай увидел молодого парня; он присел и склонился над каким-то предметом, ослепительно блестящим в лучах солнца, так ярко, что Лай отвернулся. Когда он снова поглядел в окно, то увидел, что молодой парень изумленно смотрит на красноватый дым, клубами идущий от сверкающего предмета. Лай видел, как дым принял форму огромного человеческого силуэта, и в этот момент косяк догорел и обжег ему пальцы. Он закричал, – от страха и боли. Когда он снова посмотрел в окно, там уже никого не было.
С тех пор он видел их много раз. Разные силуэты, но всегда знакомые, всегда быстро исчезающие, яркого цвета, будто крохотные человечки внутри марципанового яйца Синдбад и Птица Рух, Русалочка и ее сестры, Храбрый портняжка, Одним махом семерых побивахом Стойкий оловянный солдатик и Рождественская елка, сгорающая дотла Собаки с глазами-блюдцами, глазами-тарелками и глазами-колесами. На гастролях в Париже, Лондоне, Мюнхене, Лос-Анджелесе они всегда появлялись рядом, в номере отеля с видом на темный переулок, будто в хрустальном окошке спальни принцессы. Он никогда не сомневался в их присутствии, после того первого своего удивленного крика Это был народ, его народ. Единственные, кому он мог доверять в этом мире, все более жестоком и ошеломляющем.
Прошла всего пара недель с его первого видения в Марракеше, когда он пошел на ту роковую вечеринку. Всего пара месяцев после оглушительного успеха «Лесного царя». А потом – Катастрофа и все остальное.
От тех лет у него остались смутные воспоминания. Даже теперь, когда он все это оживлял в памяти, ощущение, как от фильма, – с огромным количеством сбоев и без диалогов. Бесконечная череда женщин (и мужчин), попадавших к нему в постель. Смутное воспоминание себя в студии, записывающего «Бабу-Ягу» и «Поющую косточку». Каскад образов: яркий свет, беснующаяся толпа, беззвучно кричащая у края узенькой сцены. В те годы его видения менялись. Поначалу (первые пару месяцев) психиатр слушала про них с огромным интересом. Он только о них и говорил и вдруг увидел, что ей это надоело. И с тех пор больше никому о них не рассказывал.
Но ему хотелось хоть с кем-нибудь поделиться. Рассказать о том, как сильно изменились они после Катастрофы. Поначалу он замечал лишь, сколь они прекрасны, как похожи на его воспоминания детства, на сказки. Русалочка, с обожанием глядящая на Принца, двое детишек в пряничном домике, девушка в хрустальном гробу, пробудившаяся от поцелуя. И лишь после Катастрофы он вспомнил другие строки сказок – те, от которых в детстве не мог уснуть и которые теперь преследовали его именно во снах. Вопящая ведьма в очаге, сожженная заживо. Проклятая королева, которую заставили танцевать в докрасна раскаленных железных башмаках, пока она не умерла. Принц, отвергший Русалочку и женившийся на другой, в наказание за его безразличие Русалочка превратилась в морскую пену.
Однако с тех пор как он оказался здесь, в «Царстве Божием», эти зловещие атрибуты сказочного народа исчезли. Они все так же были рядом, но так, как это было поначалу, – мириады чудесных созданий, роящиеся в саду, будто мошки на закате. Может, это потому, что он лекарства пить перестал. В его комнате, подальше от глаз бабули, в коробке было спрятано множество флаконов с таблетками.
Так он позволял своему народу остаться в «Царстве Божием». Как в Марракеше. Они появлялись за окном. Каждое окно открывалось в свой мир духов, живое воплощение сказочных картин, висящих на стенах. Из ванной открывался вид в бальный зал. Из кухни – в пещеру Черного гнома. Из высоких створчатых окон столовой – на Хрустальную гору. Из крохотного окна бельевой на третьем этаже он видел можжевеловое дерево, а в библиотеке однажды услышал мрачную мелодию Бледной Флейты.
– Ты слышишь, ба? – спросил он, ахнув. Конечно же, она ничего не слышала. Она почти глухая.
В последнее время они появлялись чаще, с большей легкостью. Он чувствовал нечто похожее на зуд в уголках глаз, будто от волшебного порошка феи Динь-Динь или пыли Песочного человека. Он оборачивался, и безмятежная гладь свежестриженого газона вдруг обращалась в зловещие искривленные деревья в свете ухмыляющейся луны, с кроликами, держащимися за руки, а трава была покрыта хрустящим инеем, на котором виднелись отпечатки множества ног. Он знал, что есть многие, кого он не видит, – волки, ведьмы, танцующие кости… И самый ужасный из всех – Лесной царь, Лай встретил его на той вечеринке; Царь привел все это в действие, а потом исчез. И худшим из страхов Лая было то, что он когда-нибудь вернется.
Внезапно вид из окна изменился. Лай дернулся вперед. Кинкажу соскользнул с его колен, будто рулон шелка, и шлепнулся у его ног, даже не проснувшись. Из-за деревьев танцующей походкой вышла девушка, бледная, в туманном лунном свете. На ней была юбка почти до самых босых ступней и белая блузка, оттенявшая длинные каштановые волосы. Выйдя на газон, она остановилась и окликнула кого-то среди деревьев. Он слышал голос, но не разобрал слов. Детский голос, хотя под ее юбкой угадывались длинные ноги, а под белой блузкой – полная грудь.
О, – подумал он, пытаясь вспомнить имя. Иоринда, Гретель, Золушка?
Затрещали ветки, и из-за деревьев появился кто-то еще. Другая девушка, повыше ростом, в джинсах и обтягивающем топе, размахивающая обнаженными руками. Ее слова он расслышал отчетливо. Она громко ругалась, а первая пыталась ее успокоить. Рассмеявшись, Лай толкнул лежащего на полу кинкажу. Когда тот не среагировал, Лай наклонился, взял его на руки и пошел вниз.
– Вряд ли кто-то есть дома, – сказала Хэйли, стоя в полуметре от края березовой рощи, и ей не нравилось, что ее так видно на этом газоне. Хлопнула еще одного москита и почесала руку.
– Может, нам просто позвонить или твою мать попросить? Если она этого парня знает.
– Она его не любит, – задумчиво ответила Линетт.
От газона подымался туман. Приподняв юбку, Линетт сделала танцевальное па, оставляя на газоне темные отпечатки.
– Будет даже круче, если здесь никого нет. Просто пройдем по всему поместью, найдем Валентина, поглядим, что здесь есть. Типа проклятый дом.
– Типа проникновение со взломом, – мрачно сказала Хэйли, но двинулась вслед за подругой, которая на цыпочках шла вверх по склону. Покрытая росой трава была холодной, воздух – теплым, он пах чем-то сладким – апельсинами или, может, какими-нибудь благовониями. Запах волнами шел от огромного каменного дома.
Они шли по газону. Первой была Линетт. Роса намочила подол ее юбки и края джинсов Хэйли. Огромный дом стоял наверху, фантастическое строение в стиле Тюдоров, из камня, гипса и дубовых брусьев. С карнизов волнами свисали плющ и вьющиеся розы, на нижних ярусах росли мальвы – высокие, готовые упасть. Хэйли смогла разглядеть на нижнем этаже лишь одно окно, в котором горел свет, бледно-зеленое свечение из-за завесы плюща. Витражные окна наверху были распахнуты, растения сдвинуты в стороны, что придавало им сходство с веревками до самой земли. В воздухе висела смесь запахов: вскопанной земли, дыма и апельсинов.
– Может, к парадному входу подойдем? – спросила Хэйли. Ей не нравилось стоять вплотную у задней стены, ощущая запах разложения, будто она разглядывает нижнее белье этого дома. Как в тот раз, когда она увидела бабушку без вставной челюсти. Ей хотелось отвернуться и дать дому возможность прийти в себя.
Линетт остановилась, чтобы почесать ногу.
– He-а. Если мы хотим войти, проще сделать это здесь. Если дома никого нет.
Выпрямившись, она поглядела туда, откуда они пришли. Хэйли тоже обернулась. В лицо приятно дул ночной ветерок. Она ощущала сырой запах озера Мускант, услышала пение жаб и шорох листьев от копыт оленя, пришедшего на водопой.
Девочки сделали шаг к огромному дому и вдруг ахнули. Линетт взмахнула рукой, пытаясь схватить за руку Хэйли.
– Там кто-то есть!
Хэйли кивнула. Сжав в руке пальцы Линетт, она двинулась вперед.
Обе отвернулись всего на мгновение, но этого хватило, чтобы зажегся свет, внутри и снаружи, и теперь они моргали, глядя на яркое освещение. Кто-то открыл распашные двери, выходя в патио с горшками герани и старой плетеной мебелью, из которой в самых неподходящих местах торчали прутья. В ярком свете мальвы прутья казались черно-алыми. Сквозняком вынесло наружу длинную белую занавеску. Хэйли нервно усмехнулась и, услышала рядом с собой учащенное дыхание Линетт.
Кто-то вышел наружу, невысокий, чуть выше самой Хэйли. Он что-то держал в руках, а голову наклонил набок, не то чтобы совсем доброжелательно, но достаточно нейтрально, чтобы дать понять – они могут подойди ближе.
Сглотнув, Хэйли обернулась. Интересно, не будет ли лучше всего просто убежать обратно к домику. Но стоящая рядом Линетт окаменела. У нее было такое же лицо, как когда ее заставали передающей записки на уроке. Лицо, означающее, что Хэйли будет отдуваться за двоих, как обычно.
– Гм, – прокашлялась Хэйли.
Мужчина не пошевелился.
Она пожала плечами, думая, что ему сказать.
– Идите сюда, – прозвучал голос. Немного высокий, с легким техасским тягучим акцентом. Такой доброжелательный, будто они здесь – долгожданные гости. Этот голос совершенно не вязался с видом чужого человека, стоящего в патио.
– Все нормально, вы ведь своего зверька ищете, так?
Линетт снова вздохнула, на сей раз – с облегчением. Хэйли осталась позади, когда ее подруга взбежала к дому, придерживая юбку и оглядываясь на нее со смехом.
– Пошли! У него Валентин…
Хэйли пошла следом, намеренно без спешки. Внезапно ее охватило странное чувство. Слишком яркий свет в патио, запах земли и мандаринов. Белая занавеска, которую туда-сюда болтает сквозняком. Приветливый незнакомец, в руках которого Валентин. Скверное предчувствие, у нее перехватило дыхание и закружилась голова. Да, Хэйли испугалась. Долгое мгновение стояла на месте, пытаясь перевести дух. И все же пошла вслед за подругой.
Когда она поднялась к патио, Линетт уже держала на руках кинкажу, что-то тихо ему мурлыча, так, как обычно делала сама Хэйли. На самом деле с момента его появления прошлой весной Линетт не уделяла зверьку особого внимания. Хэйли остановилась, тяжело дыша, рядом с плетеным креслом и наклонилась, чтобы почесать лодыжку. Когда она подняла взгляд, то увидела, что незнакомец смотрит на нее.
– Привет, – сказал он.
Хэйли застенчиво улыбнулась и пожала плечами, а потом глянула на Линетт.
– Эй! Ты нашла его! Я же тебе говорила, что он здесь…
Линетт улыбнулась, усаживаясь на плетеный диванчик для двоих, с Валентином, примостившимся в складках ее юбки.
– Благодаря ему, – тихо сказала она, глядя на мужчину. – Он сказал, что нашел моего кинкажу два дня назад. Это – Хэйли…
Мужчина снова поприветствовал ее, продолжая улыбаться. В черной футболке и свободных белых брюках; брюки напоминали больничные, но из очень дорогой ткани. У него были длинные черные волосы, редеющие на лбу, но все еще достаточно густые сзади, чтобы убрать их в «конский хвост». Незнакомец ей кого-то напоминал, вот только она не могла вспомнить кого. Держа руки скрещенными на груди, он кивнул Хэйли, будто угадывая ее мысли.
– Вы сестры, – сказал он.
Линетт хихикнула, и он покачал головой и тоже рассмеялся.
– Нет, конечно же, какая глупость. Просто подруги, так? Лучшие подруги, я все время вижу вас вместе.
Хэйли даже не знала, что сказать, поэтому подошла поближе к Линетт и погладила кинкажу по голове. Интересно, что теперь. Останутся ли они здесь, у входа, с незнакомым мужчиной, или заберут Валентина и отправятся домой, или…
В следующее мгновение в дверях, ведших внутрь дома, появилась леди, очень старая. Она шла быстро, так, будто если она остановится хоть на мгновение, ее настигнет какая-нибудь из напастей, что случаются со старыми людьми – то ли артрит, то ли сонливость. Она раздраженно смахнула в сторону занавеску, колышущуюся на ветру.
– Элайджа, – обвиняющим тоном сказала она.
На ней были зеленая блузка из полиэстера и штаны, украшенные изображениями огромных оранжевых цветов. Модного фасона очки с очень широкой оправой зеленого цвета. Белоснежно-седые волосы были со вкусом уложены. Стоя в дверях, она переводила взгляд с Линетт и кинкажу на незнакомца, а потом снова на Линетт. Хэйли заметила, как по лицу старой женщины пробежала тень, когда она глядела на ее подругу, а потом снова поглядела на мужчину. Тревога, почти что ужас. А затем женщина, наконец, поглядела на Хэйли. Выразительно покачала головой. Она смотрела на Хэйли так, будто они давно знакомы, странным образом. Или, будто мгновенно оценив ситуацию, поняла, что Хэйли – единственный человек, помимо нее самой, у которой в наличии здравый смысл (в ее понимании этого слова).
– Я бабушка Элайджи, – наконец сказала она и быстро прошла через патио, становясь рядом с незнакомцем.
– Привет, – сказала Линетт. Мужчина поглядел на старую женщину и улыбнулся. Его рука слегка шевельнулась в сторону Линетт, будто он захотел погладить ее по густым темным волосам. Хэйли отчаянно хотелось почесать ногу снова, но она вдруг смутилась, что все будут на нее смотреть. Старая женщина продолжала глядеть на нее, и Хэйли кашлянула.
– Я Хэйли, – сказала она. – Подруга Линетт, – добавила она после паузы. Будто старая женщина знала, кто такая Линетт.
Может, и знала, поскольку еле заметно кивнула, глянув на Линетт, а потом на мужчину, которого назвала своим внуком.
– Что ж, – сказала она твердым и слегка визгливым голосом, с таким же техасским акцентом. – Добро пожаловать, девочки. Элайджа. Я поставлю воду для чая.
Совсем странно, подумала Хэйли. Старая леди прошла через патио, откидывая занавеску и приглашая их внутрь. Линетт встала, баюкая и лаская своего кинкажу. Поймав взгляд Хэйли, торжествующе посмотрела на нее и пошла следом за старой леди, шурша юбкой. Хэйли и мужчина остались во дворе, среди плетеной мебели.
– Пойдем, Хэйли, – тихо сказал он. Протянул руку в сторону двери – очень длинную и изящную для человека невысокого роста. На его запястье виднелись несколько тонких браслетов, серебряного и золотого цветов. И опять этот сильнейший запах мандаринов, сырой земли и чего-то еще, дымного и мускусного, будто благовоние. Хэйли моргнула и попыталась прийти в себя, коснувшись края плетеного кресла.
– Все нормально, Хэйли…
«Ой ли?» Она оглянулась, вниз, туда, где стоял их сонный домик. Если она заорет, Аврора услышит? А кто-нибудь еще? Она была уверена, что-то случится, уже происходит, вот только до нее, Хэйли, как обычно, доходит не сразу. Из леса у берегов озера Мускант донеслось тявканье лисы, ветер принес запах воды. Она на мгновение закрыла глаза и представила себе, что она там, в безопасности, среди жаб и лисиц.
Но даже с закрытыми глазами она ощущала взгляд мужчины, напряженный взгляд его темных глаз. Ей пришло в голову, что единственная причина, по которой он ее зовет, – страх (если уйдет она, то уйдет и Линетт). От мысли, что она нежеланна даже здесь, как всегда, накатило уныние – Линетт всегда первой выбирали в команду, приглашали на танец, делились с ней секретами. А Хэйли все ждала и ждала.
– Хэйли…
Мужчина коснулся ее руки, настолько нерешительно, что на мгновение она подумала, будто это ей показалось. Что это ветер или упавший на запястье лист. Она подняла глаза и увидела его умоляющий сочувственный взгляд. Будто он действительно считал, что без нее все будет иначе. Она хорошо знала это выражение. Кто же на нее так смотрел, на кого он так похож?
И она пошла следом за ним через патио, сначала наклонившись, чтобы стряхнуть траву с босых ног. Перешагнула порог «Царства Божия» и поняла, что этот взгляд напомнил ей Линетт.
Заварили чай, «Эрл Грей» – такой они пили на кухне у Линетт. Но здесь кухня была огромна, в нее, наверное, поместился бы весь их домик. Как бы то ни было, это место оказалось спокойным, наполненным всем тем, что стоит в других кухнях, – микроволновка, холодильник, механические часы в виде кота с хвостом в качестве маятника, раскачивающегося туда-сюда.
– Сливки, сахар?
Руки старой леди дрожали, когда она ставила на стол маленькую чашку. Лай Вагал у нее за спиной ухмыльнулся, открывая буфет и доставая золотую банку.
– Ставлю на то, что ему мед нравится, – заявил он, ставя кружку перед Линетт. Та радостно хихикнула.
– Откуда вы знаете?
– Ага, откуда вам знать? – повторила ее слова Хэйли, слегка хмурясь.
Лежащий на коленях Линетт кинкажу потянулся и зевнул, и Линетт влила ему в пасть целую ложку меда. Старая леди глядела на это, сжав губы в тонкую линию. Попыталась встретиться взглядом с Хэйли, из-под очков, но Хэйли застенчиво отвела взгляд, чувствуя себя неудобно.
– Просто ощущение, просто удачная догадка, – певучим голосом сказал Лай Вагал. Взял со стола кружку, от которой шел пар, не обратив внимания на многозначительный жест бабушки в сторону флакона с таблетками.
– Итак, девушки, не хотели бы вы немного осмотреть дом?
Дом оказался просто потрясающим. Стулья из бронзы и слоновой кости, стулья из рога, стулья из светящихся неоновых трубок. Подставки для благовоний в виде змей и слонов, источающие струйки сладкого дыма Демонические маски на стене гостиной, мерзкая фигурка из палочек, похожая на то, что до дрожи напомнило Хэйли персонажа из «Дядюшки Виджли». Стеклянный шар, по которому пробегали вспышки света, если его коснешься, музыкальная шкатулка с мелодией про Песочного человека И везде картины. Не такие, что ожидаешь увидеть в подобном доме. Картины на сюжеты сказок: «Кот в сапогах», «Три козлика», «Аладдин», «Царь Обезьян», «Спокойной ночи, луна». Известные картины, некоторые из них Хэйли видела в книжках, что любила ребенком, кадры из мультфильмов были убраны в рамки – «Пиноккио», «Белоснежка», «Золушка».
Картины чередовались с другими чудесами. Аквариум в рост человека с живыми пираньями. Целая комната, заполненная тысячами старых пластинок. Стена с пластинками в рамках – золотыми и платиновыми, вырезки из «Роллинг Стоун», «Нью-мьюзикл экспресс» и «Нью-Йорк Рокер», тоже в рамках. Шелкографии Энди Уорхола с изображением юноши с очень длинными волосами, то зелеными, то синими, датированные 1972 годом.
Картины на сюжеты сказок ввели Линетт в транс. Она, не глядя, прошла мимо работ Уорхола, чтобы уставиться на акварель с изображением маленького мальчика и воробья, и мечтательно провела пальцем по рамке. Лай Вагал глядел на нее, накручивая на палец прядь волос. Хэйли же было не оторвать от работ Уорхола, она задумчиво глядела на них, приставив к губам большой палец.
А затем обернулась к нему.
– Я знаю, кто вы. Вы типа вот эта рок-звезда из прошлого. Лай Вагал. У вас альбом был, его моя няня очень любила, когда я совсем маленькой была.
Он отвел взгляд от Линетт и улыбнулся.
– Ага, это я.
Хэйли потерла нижнюю губу, глядя на шелкографии Уорхола.
– Вы, должно быть, были весьма известны, если он сделал с вас эти работы. А как альбом назывался? «Горный король»?
– «Лесной царь».
Он подошел к украшенному позолоченной бронзой столу, заваленному бумагами. Порылся среди них и, наконец, достал глянцевый каталог.
– Сейчас посмотрим…
Повернулся к Хэйли и отдал каталог ей. Каталог компакт-дисков, открытый на странице переизданий старого рок-н-ролла, с репродукциями обложек альбомов. Показал на одну из них, уменьшенную, как и остальные, до размера почтовой марки. Полуночный пейзаж, пронзенный молнией. На переднем плане – силуэт в капюшоне, крохотные цветные точки на заднем плане – то ли другие силуэты, то ли деревья, то ли погрешности полиграфии. «Лесной царь» – гласила надпись внизу.
– Ого, – сказала Хэйли, поднимая взгляд, чтобы позвать Линетт, но подруга уже была в следующей комнате. Хэйли увидела, что она стоит у затемненной лестницы, ведущей на другой этаж.
– Впечатляюще, – тихо сказала Хэйли, поворачиваясь к Лаю Вагалу. Тот ничего не ответил, и она смущенно положила каталог на стул.
– Пойдем наверх, – сказал он, идя вслед за Линетт.
Хэйли пожала плечами и пошла, еще раз глянув на лица, смотрящие со стен библиотеки.
Наверху все было так, будто в дом только что въехали. Шаги звучали громче, в воздухе пахло свежей краской. У стен стояли ящики и чемоданы. В углах маячили усилители, колонки и другая звуковая аппаратура, с кабелями и проводами бухтой. Приглядывали тут лишь за картинами, которые аккуратно висели в коридорах и у окон. Хэйли решила, что это чудно – вешать картины у каждого окна. Так обычно картины не вешают. А еще зеркала рядом с окнами или между ними, она видела перед собой то ночной мрак, то свое удивленное бледное лицо.
Они обнаружили Линетт в конце длинного коридора. Там была дверь – запертая, вычурная старинная дверь, судя по всему, привезенная из другого места. Из темного дерева с сотнями крохотных резных фигур людей, животных и деревьев, перемежающихся с крохотными зеркалами и кусками стекла. Линетт стояла спиной к ним, глядя на дверь. Сквозь ее спутанные волосы выглядывал кинкажу, сонно моргая.
– Эй… – начала Хэйли. Стоявший рядом Лай Вагал улыбнулся и потер лоб.
– Куда она ведет? – спросила Линетт, не оборачиваясь.
– В мою спальню, – ответил Лай, проскользнув между ними. – Хотите зайти?
«Нет», – подумала Хэйли.
– Конечно, – сказала Линетт.
Лай Вагал кивнул и открыл дверь. Они вошли следом, моргая, чтобы глаза приспособились к полумраку.
– Это моя святая святых, – сказал он, ухмыляясь, длинные волосы упали ему на лицо. – Вы единственные, кто здесь когда-либо был; правда, не считая меня. Бабушка туда заходить не станет.
На первый взгляд комната показалась просто темной, и Хэйли ждала, что он включит свет. Но спустя мгновение Хэйли поняла, что свет в ней горит. И поняла, почему девочки не нравятся его бабушке.
Вся комната была выкрашена черным – блестящей, будто черный мрамор, краской. Не слишком большая, явно не та, которой изначально было предназначено стать хозяйской спальней. Без окон. Восточный ковер на полу, вышитый лиловыми, синими и алыми цветами.
У стены стояла узкая кровать – такая маленькая, что она казалась детской, а на полу возле нее находилось нечто, похожее на высокую бронзовую лампу, из которой тянулись змеевидные трубки.
– Вау, – выдохнула Линетт. – Кальян.
– Что? – нервно переспросила Хэйли, но на нее не обратили внимания. Линетт обошла комнату, оглядела кальян, картины на стенах, книжный шкаф с томами в старинных кожаных переплетах. Лай Вагал с чем-то возился в углу. Спустя мгновение потолок вспыхнул огнями, крохотными белыми новогодними гирляндами, протянутыми из угла в угол и светящимися на потолке, будто звезды.
– Вот! – гордо сказал он. – Разве не прелесть?
Линетт подняла взгляд и засмеялась, а затем взялась за очень старую книгу с красной обложкой. Хэйли подошла ближе к ней. Прищурилась, чтобы разглядеть то, на что смотрела Линетт. Аляповато раскрашенная картина, в красных, синих и желтых цветах, немного выцветшая. Цвета будто сочились между строк, внизу картины была изображена раздавленная «золотая рыбка» белого цвета. На самой же картине был изображен кричащий маленький мальчик, в то время как длинноногий мужчина отрезает ему пальцы огромными ножницами.
– Фу! – сказала Хэйли, когда смогла закрыть рот, и тут же отошла. И оказалась у резной деревянной статуэтки тролля, ростом с ребенка. Его вырезанные в дереве глаза были выкрашены белым, у них не было ни зрачка, ни радужки.
– Боже, страшноватая эта спальня.
Лай Вагал насмешливо поглядел на нее.
– Так бабуля говорит.
Он показал на книгу в руках Линетт.
– Я коллекционирую старинные детские книжки. Это «Штрув-вельпетер». Немецкая. Переводится, как «Неряха Петер».
Линетт перевернула страницу.
– Нравятся мне эти картины и все остальное. Но не темновато ли здесь?
Линетт закрыла книгу и пошла в дальний конец коллнаты, туда, где Хэйли смотрела на большую картину.
– В том смысле, что здесь ни одного окна.
– Не знаю. Возможно, – пожав плечами, ответил Лай. – Мне так нравится.
Линетт стала рядом с Хэйли у картины. Огромное полотно, очень старое, в замысловатой позолоченной раме. По поверхности картины змеились тысячи мельчайших трещин. Хэйли подивилась тому, что картина до сих пор на куски не развалилась. В верхней части была закреплена лампа, которая ее подсвечивала, довольно сильно, на взгляд Хэйли. У нее ушло лишь мгновение на то, чтобы понять – она уже видела эту картину.
– Это обложка вашего альбома..
Он подошел к ним и встал, протянул руку, почесал кинкажу подбородок.
– Это так, – тихо сказал он. – «Лесной царь».
Картона пугала Хэйли. Фигура в капюшоне на переднем плане склонилась над крохотной фигуркой, вытянув руки, которые оканчивались пальцами, больше похожими на когти. Вместо лица был мазок белой краски, на котором виднелись две темные дыры на месте глаз, будто кто-то проткнул полотно пальцами. На заднем плане был еще один силуэт кого-то верхом, кто скакал прочь. Молния заливала картину брызгами голубого света, и Хэйли едва разглядела – у того, кто скачет прочь верхом, на коленях еще одна фигура, поменьше. Небо покрывали черные тучи, а на горизонте виднелся огромный дом, окна которого светились желтым и красным. Почему-то Хэйли знала, что всадник не доберется до дома вовремя.
Линетт скривилась. Кинкажу на ее плече снова уснул. Выпутав волосы из его коготков, она заговорила.
– Лесной царь? А кто это?
Лай Вагал подошел к ней на шаг ближе.

«Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей».
«О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне».

Он прервался. Линетт поежилась, глянув на Хэйли.
– Вау. Это страшно… Вам действительно нравится эдакий страх…
Хэйли сглотнула и попыталась сделать равнодушный вид.
– Это песня?
Он покачал головой.
– На самом деле стихотворение. Я просто взял из него строки, вот и все.
Он принялся тихо напевать. Хэйли едва узнала мелодию и предположила, что это из его альбома.
– «Родимый, лесной царь…» – запел он, протянув руку, приглашая Линетт. Она застенчиво подала свою, кинкажу соскользнул с ее плеча по спине.
– Лай!
От этого голоса девушки едва не подпрыгнули. Линетт вцепилась в руку Лая. Кинкажу обиженно пискнул.
– Бабуля.
Голос Лая звучал как упрек, полный разочарования, когда он обернулся к ней. Пожилая леди стояла в дверях, слегка покачиваясь и держась одной рукой за дверной проем, чтобы устоять.
– Уже очень поздно. Думаю, девочкам следует идти домой, немедленно.
Линетт хихикнула в замешательстве.
– О, нам вовсе не обязательно…
– Ага, я Тоже так думаю, – перебила ее Хэйли и пошла к двери. Лай Вагал поглядел ей вслед, а потом обернулся к Линетт.
– Почему бы вам не зайти завтра, если вы еще захотите посмотреть дом? Тогда не будет так поздно.
Он подмигнул Хэйли.
– Опять же бабушка здесь, так что вашим родителям нечего беспокоиться.
Хэйли покраснела.
– Им все равно, – солгала она. – Просто действительно поздновато, вот и все.
– Правильно, совершенно верно, – согласилась бабушка. Дождалась, пока все они выйдут из комнаты, в том числе Лай, которому надо было выключить гирлянды, а потом проводила их вниз по лестнице.
Выйдя в патио, девушки остановились, не зная, как лучше попрощаться.
– Благодарю вас, – наконец сказала Хэйли. Поглядела на старую леди. – За чай.
– Ага, спасибо, – сказала следом за ней Линетт. Поглядела на Лая Вагала, стоящего в дверях. Идущий сзади свет превратил его в черную тень, а концы его черных волос отливали золотом. Он кивнул ей, но ничего не сказал. Однако когда они уже начали спускаться по склону, освещенному слабым блеском луны, то услышали его голос, тихий и настойчивый.
– Возвращайтесь, – сказал он.
Миновали два дня, прежде чем Хэйли решила навестить Линетт. После обеда села на велосипед и поехала по длинной и разбитой грунтовой дороге, уворачиваясь от бабочек-капустниц и саранчи, искоса поглядывая на «Царство Божие» на изумрудном холме. Еще не доехав до домика, она поняла, что Линетт там нет.
– Хэйли; Заходи уже.
Аврора стояла в дверях, и ее сигарета чертила в воздухе замысловатые синие узоры. Она жестом позвала Хэйли. Девушка привалила велосипед к сломанным стеблям подсолнухов и шпорника рядом с домом и пошла следом за Авророй.
Внутри было темно и холодно, пол из песчаника, казалось, морозил даже сквозь подошвы кроссовок. «Интересно, – подумала она, – как Аврора может ходить тут босиком?» Но она так и ходила, маленькими грязными ногами с ногтями, выкрашенными ярко-розовым. На ней была короткая черная хлопчатобумажная туника, перетянутая поясом чуть выше узких бедер. Иногда она исполняла роль и дневной одежды, и ночной рубашки. Похоже, поняла Хэйли, сегодня один из таких дней.
– Чаю?
Хэйли кивнула, присаживаясь на кухне на старенький стул с наборной спинкой и делая вид, что увлеченно смотрит старый номер журнала «Дайэри Гоут». Аврора прошла от буфета к раковине, а потом к плите несколько неуверенно и, наконец, дала Хэйли кружку чая, тут же плюхнувшись в кресло у окна. Запах можжевельника из кружки Авроры перешибал аромат бергамота от заваренного чая. Отпив джина, она поглядела на Хэйли взглядом опухших глаз.
– Вы познакомились с Лаем Вагалом…
Хэйли пожала плечами и поглядела в окно.
– У него был Валентин, – наконец ответила она.
– И до сих пор есть. Чертова тварь вчера опять убежала. Линетт пошла за ним вчера вечером и не вернулась.
Хэйли почувствовала укол совести. Будто предала подругу. И спрятала лицо за кружкой с чаем.
– Ой, – только и ответила она.
– Ты должна пойти и забрать ее, Хэйли. Ради меня она не вернется, так что дело за тобой.
Аврора попыталась сказать это с легкостью, но Хэйли уловила в ее голосе отчаяние. Поглядела на Аврору и нахмурилась.
«Ты же ее мать, ты за ней и иди», – подумала она.
– Она вернется. Я туда схожу, – сказала она вслух.
Аврора покачала головой. Она до сих пор носила волосы до плеч, прямые, как иголки, но уже не осветленные, а черные вперемежку с седыми, и они упали ей на лицо полосами.
– Не станет, – сказала она и сделала хороший глоток из кружки. – Он заполучил ее и теперь не захочет отдавать.
Ее голос задрожал, и из глаз потекли слезы вперемежку с тушью.
Хэйли прикусила губу. Она к такому привыкла. Иногда, когда Аврора была пьяна, она и Линетт относили ее в кровать, накрывали потрепанным фланелевым одеялом и убирали подальше сигареты и спички. Линетт очень стеснялась этого, но Хэйли это ничуть не затрудняло, как не затрудняло иногда помыть посуду, сделать на всех горячие бутерброды с сыром или гренки. Съездить на велосипеде в «Шеллинге Маркет», чтобы купить льда, когда тот заканчивался. Протянув руку к буфету, она зачерпнула в чай еще ложку меда.
– Хэйли. Хочу тебе кое-что показать.
Девушка ждала, пока Аврора проберется по узкому коридору к себе в спальню. Услышала, как с грохотом открываются и закрываются ящики стола, а потом громкий глухой стук сундука, стоявшего у кровати. Через пару минут Аврора вернулась с огромной книгой в руках.
– Я тебе это никогда не показывала?
Она потопала в коричневый полумрак гостиной, с потрепанными коврами и сломанным ситаром, походившим на огромную разбитую тыкву-горлянку у штукатуренной стены. Хэйли шла следом, вплотную. У двери в своем шаровидном аквариуме повисли жабы, их бледные брюшки отливали золотом в свете заходящего солнца. На полу было ромбовидное пятно солнечного света. Аврора положила туда книгу и повернулась к Хэйли.
– Не показывала? – снова спросила она, несколько неуверенно.
– Нет, – солгала Хэйли. На самом деле она уже, наверное, дюжину раз видела этот альбом за несколько лет. Розовая пластиковая обложка с отваливающимися от нее цветами «Дэй-Гло», внутри которого были вырезки из газет и журналов – мягкие на ощупь, будто мех.
Аврора придвинула альбом к ней.
– Он тут, – глухо сказала Аврора. Поглядев на нее, Хэйли увидела, что глаза женщины покраснели, окаймленные кольцами потекшей туши. В ее тонких редких волосах запутались огромные, до плеч, серьги-кольца, а на шее, где мог бы быть след от страстного поцелуя, виднелась татуировка, размером не больше отпечатка большого пальца, изображавшая египетское Око Гора.
– Лай Вагал – он и все остальные…
Аврора принялась листать жесткие пластиковые страницы, слишком быстро, чтобы Хэйли смогла разглядеть фотографии и статьи. Один раз остановилась, чтобы сунуть руку в карман туники и нащупать там сигареты.
«Молодой бунтарь!» – гласил заголовок. Черно-белая фотография девушки с длинными светлыми волосами и огромными, сильно накрашенными глазами. Она стояла, выгнув спину, в импровизированном бикини из игральных карт. «Фотомодель Аврора Даун, новая ярчайшая звезда среди артистов популярной музыки».
– Вау, – выдохнула Хэйли. Альбомы смотреть никогда не соскучишься. Будто немое кино, и хриплый голос Авроры в качестве диктора, рассказывающий о невзгодах, поджидающих беспечную героиню.
– Это не то, – сказала Аврора больше себе и снова принялась листать альбом. Снова ее фотографии, а потом и других людей – мужчин с длинными и густыми волосами, не хуже, чем в те времена у Авроры, женщин, курящих сигары, девочек-близняшек, не старше Хэйли и Линетт, сидящих на спине обнаженного мужчины, в то время как другой мужчина в белом халате врача тычет их абсурдно большой иглой шприца. Аврора в галерее искусств. Аврора на обложке журнала «Интервью». Аврора и яркая женщина с прикрытыми глазами и длинными-длинными ногами, обернутыми сетью; на самом деле мужчина – трансвестит, так сказала Аврора, но, глядя на него, и не скажешь. Аврора начала перечислять картинки, попыхивая сигаретным дымом поверх альбома.
– Фэйри Паган. Языческая Фея. Умерла.
– Джоуи фэйс. Счастливое Лицо. Умер.
– Марлетта. Умерла.
– Прешез Бэйн. Прекрасный Запрет. Умерла.
– Уонтон Хасси. Умерла.
И так дальше, страница за страницей, дюжины поблекших фотографий: парни в коже и страусовых перьях, девушки в мини-юбках, гарцующие на спинах мягконабивных слонов в «ФАО Шварц» или безумно вопящие в приватных залах баров под струями шампанского со столиков.
– Мисс Клэнси де Вольф. Мертва.
– Диантус Куин. Царица Муравьиная. Мертва.
– Марки Френч. Мертв.
Вырезки становились все меньше, картинки – более смазанными. Горы цветов, неподвижные лица людей в гробах, с закрытыми глазами. Женщина, попавшая в аварию в кабриолете напротив отеля «Челси» – ей отрезало голову, чисто, будто бритвой, и выкинуло, назад. Фото, которое Хэйли предпочла бы не видеть никогда (но снова не закрыла глаза вовремя).
– Мертвы. Мертвы. Мертвы, – напевала Аврора, тыкая в газетные вырезки пальцем, пока крошки бумаги не полетели вверх, смешиваясь с сигаретным дымом, как пепел.
И внезапно альбом закончился. Аврора закрыла его с глухим тяжелым стуком.
– Они все мертвы, – глухо сказала она на случай, если Хэйли не поняла.
Хэйли откинулась, кашляя в рукав футболки.
– Что же случилось? – хрипло спросила она. Конечно, она знала ответ. Наркотики по большей части или самоубийства. Одно из которых случилось сравнительно недавно, она даже помнила, как прочла о нем в «Дэйли Ньюс».
– Что случилось?
Глаза Авроры заблестели. Она положила руки на альбом, как на «уиджу», ее пальцы извивались, будто искали чье-то имя.
– Они продали души. Каждый. И теперь все они мертвы. Эди, Кэнди, Нико, Джеки, Андреа и даже Энди. Все до одного. Они все считали, что это шутки, но смотри сама..
Она с грохотом положила альбом, и поднялось крохотное облачко пыли. Хэйли поглядела на него, а потом на Аврору. Безрадостно подумала о том, что будет, если скоро вернется Линетт. Впервые стыдливо подумала о том, что же именно случилось на днях в «Царстве Божием».
– Понимаешь, о чем я, Хэйли? Теперь понимаешь?
Аврора провела пальцем, холодным, как лед, и воняющим табаком, по лицу девушки. Хэйли сглотнула.
– Н-нет, – ответила она, постаравшись не вздрогнуть. – В смысле, я думала, у них всех был типа передоз или что-то вроде.
Аврора возбужденно кивнула.
– Именно! Конечно, они это сделали… но потом… так они заплатили…
Заплатили. Продав души. Аврора и ее чудные друзья иногда о таком говорили. Хэйли прикусила губу и прикинулась задумчивой.
– Так они типа продали свои души дьяволу?
– Конечно! – триумфально каркнула Аврора. – Как еще они смогли бы попасть туда, где оказались? Суперзвезды! Богатые и знаменитые! А все почему? Ни у одного из них таланта не было – ни у одного, – но они попали на телевидение, в «Вок» и в кино. Как еще они могли бы такого добиться?
Она наклонилась вперед, так, что Хэйли ощутила приторный ягодный запах ее губной помады, смешанный с запахом джина.
– Они все думали, что заключают удачную сделку, но погляди, как это кончилось – пятнадцать минут славы, а потом – пшик!
– Вау – снова сказала Хэйли. На самом деле она не слишком понимала, о чем говорит Аврора. Некоторые из этих людей, о которых она слышала от Авроры и ее друзей, читала в журналах, были ей известны, но по большей части их имена ничего для нее не значили. Сборище ничтожеств, которое не волновало никого, кроме таких, как Аврора.
Она поглядела на альбом и ощутила колющий холодок в груди. Быстро глянула на Аврору. Обмякшее лицо, глаза, татуировка, будто выцветший фирменный знак. И внезапное прозрение заставило ее тихо хмыкнуть…
«Может, дело именно в этом. Может, Аврора не настолько безумна и эти люди действительно когда-то были знамениты? Однако по какой-то странной причине никто их не помнит, ни одного. И все они уже мертвы. Может, они все действительно подпали под какое-то проклятие». Она подняла взгляд, и Аврора медленно кивнула, будто прочла ее мысли.
– Это была вечеринка. На «Фабрике», – заговорила она пьяным голосом. – Мы праздновали показ «Скэга» – первого фильма, вышедшего в национальный прокат, он в тот год «Серебряную пальмовую ветвь» в Каннах получил. Знатная была вечеринка, помню, там была огромная ваза от Лалика, с кокаином, а в ванной Доктор Боб каждому давал заторчать…
Часа в три ночи ищейки из прессы ушли, как и большинство новичков, которые ужрались и вырубились или тоже ушли, в «Макс».
Но Кэнди была на месте, и Лиатрис, и Джеки, и Лай Вагал – самые центровые. Я сидела у двери; на самом деле я была в лучшей форме, чем все они, или мне так казалось. И тут я подняла взгляд и увидела парня, которого до этого не видела никогда. Типа люди постоянно приходили и уходили, ничего особенного, но я сидела рядом с дверью, с Джеки; в смысле, это такая шутка была, мы спрашивали людей, есть ли у них приглашение, заворачивали всякую падаль, но клянусь, я не видела, как этот парень вошел. Потом Джеки говорила, что видела, как он вошел через пожарный выход, но, думаю, она врала. В любом случае чудно.
Наверное, я ненадолго вырубилась, поскольку потом вдруг дернулась. Огляделась, а этот парень стоит, и вокруг него все столпились, сгибаясь от хохота, будто он предсказатель судеб или что-то вроде. Он выглядел как цыган, – не то чтобы совсем не так, как все выглядели в те дни, но у него это не смотрелось игрой. В смысле, у него были длинные послушные вьющиеся волосы, золотые серьги, высокие замшевые сапоги, бархатные штаны, весь в черном, красном и лиловом, но на нем это смотрелось, будто он всегда так одевается. Красивый в пугающем смысле этого слова. Очень близко посаженные глаза, сросшиеся над переносицей брови – отметина колдуна, такие брови, – и такой совершенно отчетливый британский акцент. А на людей с британским акцентом тогда все западали.
Так что, очевидно, я что-то пропустила, вырубившись у двери. А теперь встала и, шатаясь, подошла, чтобы поглядеть, что происходит. Сначала я подумала, что он собирает автографы. У него была такая прикольная книжечка в кожаном переплете, как книжечка для автографов, и каждый в ней что-то писал. Боже, подумала я, дешевка какая. Но потом меня осенило, насколько это чудно, ведь все эти люди – не Кэнди, та все готова была подписать – большинство из них, они скорее сдохнут, чем совершат нечто, столь буржуазное, автографы давать. Но вот прямо у меня на глазах они передавали друг другу ручку – классную кроссовскую ручку с золотым пером, помню – даже Энди. Что ж, подумала я, это нужно было увидеть.
Я протиснулась ближе – они писали свои имена. Но это не была книга автографов, вовсе нет. Я такой раньше никогда не видела. На каждой странице что-то напечатано, чудными золотыми и зелеными буквами, но совершенно официального вида, будто какой-то старомодный сборник законов, вроде того. И они писали свои имена, на каждой странице. Сама понимаешь, как в мультике: «Подпиши тут!» И говорю, каждый это сделал – Лай Вагал только что закончил, и парень увидел, как я подхожу. Выставил книгу, пролистал, очень быстро, так, что я увидела все их подписи…
Хэйли оперлась на колени, уже не обращая внимания на дым и огромные глаза Авроры, неподвижно глядящие в пустоту.
– И что это было? – еле слышно спросила девушка. – Это был..
– Это были их души.
Последнее слово Аврора прошипела и затушила сигарету в пустую кружку.
– Большая их часть на самом деле… потому, что, пойми, кому еще их души понадобятся? Стандартный договор – душа, рассудок, дети-первенцы. Они все думали, что это шутка… но погляди, как все вышло.
Она показала на альбом, как на неопровержимое доказательство.
Хэйли сглотнула.
– И ты… ты подписала?
Аврора покачала головой и горько усмехнулась:
– С ума сошла? Была б я здесь, подпиши это? Нет, не подписала, так сделали и немногие другие – Вива, Лиатрис, Копелия, Дэвид Уотс. Мы все, кто остались, теперь… кроме одного-двух, кто не заплатил…
Она отвернулась и уставилась в окно на переросшие яблони, ронявшие свою тяжелую зеленую ношу на каменную стену, отделяющую их от «Царства Божия».
– Лай Вагал, – наконец сказала Хэйли. Хрипло, как Аврора. – Значит, он тоже подписал это?..
Аврора ничего не сказала, лишь продолжала глядеть в окно, сжимая пожелтевшими руками тонкую ткань туники. Хэйли уже хотела повторить вопрос, но женщина начала напевать тихо и не в тон. Хэйли уже слышала эту мелодию, совсем недавно, где же? И тут Аврора запела своим низким контральто:

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»
«Родимый, Лесной царь в глаза мне сверкнул:
Он в темной короне, с густой бородой».
«О нет, то белеет туман над водой».

– Эта песня! – вскликнула Хэйли. – Он ее пел…
Аврора кивнула, не глядя на нее.
– «Лесной царь», – сказала она. – Он записал ее всего пару месяцев спустя…
Внезапно ее взгляд упал на книгу, лежащую на коленях. Проведя пальцами по краю, она открыла ее одним отточенным движением, на нужной странице, ближе к концу.
– Вот он, – пробормотала она, обводя пальцем черно-белую фотографию, прижатую желтеющим пластиком.
Это был Лай Вагал. Волосы длинные, черные, как у черного кота. В высоких кожаных сапогах, снят так, чтобы казаться выше ростом, чем на самом деле. Но Хэйли ощутила испуг и отвращение, поняв, что он в гриме – его лицо было мертвенно-белым, глаза – яркочерными, в обрамлении туши и теней, рот – будто алый цветок. И вовсе не оттого, что он был похож на женщину (хотя он и был похож).
А потому, что он выглядел в точности как Линетт.
Покачав головой, Хэйли обернулась к Авроре и заговорила, заикаясь и едва не стуча зубами.
– Ты… она… он… он знает?
Аврора поглядела на фотографию и покачала головой.
– Никто не знает. В смысле, люди, может, что-то и подозревали, уверена, они болтали об этом, но… это было так давно, что все уже забыли. Кроме него, конечно же…
В воздухе между ними внезапно появился образ мужчины, в черном, красном и лиловом, с поблескивающими в обоих ушах массивными золотыми кольцами. У Хэйли застучало в голове, показалось, что пол под ногами качнулся. Сверкающая в туманном воздухе фигура склонила голову, и на неразрывной черной линии над ее глазами блеснул свет. Хэйли почудился шипящий голос, будто холодные острые ногти впиваются ей в руку, оставляя следы в виде маленьких полумесяцев. Прежде чем она успела закричать, видение пропало. Все та же прокуренная комната и Аврора…
– … Очень долго я думала, что он умрет наверняка со всеми этими наркотиками, а потом думала, что свихнется. А потом поняла, что он не выполнил один из пунктов договора. Лай был умен, сама понимаешь. И талант у него кое-какой был, ему не нужно было такого… такого договора, чтобы стать известным. И уж точно Лай не был дураком. Если он и думал, что это шутка, все равно ужасно боялся смерти и безумия – после того случая в Марракеше. Так что у него оставался другой вариант. Поскольку он не знал, а я ему никогда не говорила… что ж, могло показаться, что для него безопасно такой договор заключить…
Договор. У Хэйли скрутило живот, когда она осознала слова Авроры. Стандартный договор. Душа, рассудок, перворожденный ребенок.
– Но как… – заикаясь, спросила она.
– Время, – глухо прозвучал голос Авроры в холодной комнате. – Время, вот и все. Чего бы там ни хотел Лай, он это получил. И теперь время платить.
Внезапно она резко встала, толкнув ногой фотоальбом, который заскользил по плитке из песчаника, до самой кухни. Хэйли услышала звон стекла – Аврора налила себе еще джина. Девушка тихо поползла по полу и еще мгновение глядела на фотографию Лая Вагала. А потом выбралась наружу.
Сначала она хотела ехать к «Царству Божию» на велосипеде, но иррациональный страх, видение костлявых рук, вырывающихся из земли и хватающих велосипед за колеса, заставил ее идти пешком. Она перебралась через каменную стену, скривившись от запаха гниющих яблок. Неестественный холод в доме Линетт заставил ее забыть про то, что снаружи – беспощадная августовская жара и духота и прохладнее не станет, пока солнце не зайдет, окрасив небо в цвет внутренности раковины – перламутровый. С озера вдали раздавались беспорядочные басовые голоса лягушек-быков. Когда Хэйли спрыгнула со стены на землю, у нее под ногой лопнуло забродившее яблоко, обдав ее слизью с запахом уксуса. Тихо выругавшись, Хэйли начала быстро подниматься по склону.
Деревья под небом ультрамаринового цвета стояли совершенно неподвижно, каждое из них было окружено собственным кругом темноты. У Хэйли заболели глаза от постоянного перехода от закатного полумрака к полной темноте и обратно. Кружилась голова – от жары и того, что она только что услышала. Безумие, конечно же, Аврора всегда была безумна. Но Линетт не вернулась, а место такое страшное, все эти картины, старая леди, сам Лай Вагал, шатающийся по коридорам и смеющийся…
Сделав глубокий вдох, Хэйли скомкала футболку и вытерла пот меж грудей. Безумие, вот и все. Но она все равно найдет Линетт и приведет ее домой.
Линетт крепко спала на краю узенькой кровати, тихо посапывая, волосы разметались по ее грекам, будто призрачные кружева. На ней было то же бледно-синее платье в деревенском стиле, что и вчера, но теперь его подол был заляпан свечным воском и пятнами вина. Лай наклонился над ней, ощутив ее запах, легкий мускусный запах пота, хлопчатобумажной ткани и дешевых духов из бакалейной лавки. И перебивающий все это запах марихуаны. Мокрый окурок косяка лежал на краю прикроватного столика рядом с пустой бутылкой из-под вина. Лай ухмыльнулся, вспомнив, как неуклюже девочка начала курить косяк. С вином у нее особых проблем не возникло. Дочь Авроры, что еще тут скажешь.
Большую часть дня они провели на постели, заторможенные и сонные. Большую часть вчерашнего вечера – тоже, хотя были отрезки времени, которые он не помнил. Помнил ярость бабушки; когда минула полночь, она пришла к нему в спальню и увидела, что девушка все еще с ним, в воздухе висит дым, а на полу валяются пустые бутылки. Он вроде бы поругался с бабушкой, Линетт спряталась в углу, вместе со своим кинкажу, а потом они снова смеялись и крались по коридорам. Лай показал ей все свои картины. Попытался показать ей свой народ, но их почему-то не было, даже трех медведей, появлявшихся в небольшом серповидном окне маленькой ванной на чердаке. Наконец они заснули, далеко за полночь, и пальцы Лая сплелись с длинными волосами Линетт, мягкими, как у котенка. Лекарства давным-давно избавили его от сексуального желания, но даже до Катастрофы он не любил связываться с девочками, поджидавшими его за кулисами после концертов или пробиравшимися к нему на студию звукозаписи. Именно поэтому обвинения бабушки так его взбесили.
– Она друг, просто друг, неужели у меня и друзей быть не может? Не может?
Бабуля не понимала. Она никогда не понимала. И настала длинная тихая ночь с чудесной девушкой, заснувшей в его объятиях, и жарким ветром снаружи, бьющимся в стены.
Девушка рядом с ним начала просыпаться. Лай мягко провел пальцем по ее скуле и улыбнулся – она хмурилась во сне. Огромные глаза, как у ее матери, тонкая кость и молочная кожа, но ни капли той жесткости, которая всегда ассоциировалась у него с Авророй Даун. Так странно, что всего пару дней назад он еще не знал это дитя, не набрался смелости встретиться с ней, а теперь уже не хотел отпускать ее домой. Наверное, ему просто одиноко. Это, а еще ее красота, то, как она схожа со всеми этими прекрасными созданиями, населяющими его видения и сны уже очень давно. Он наклонился сильнее, пока его губы не коснулись ее губ, а потом слез с кровати.
Медленно пошел через спальню, будто не давая себе проснуться окончательно. И резко остановился в дверях.
– Черт!
По стенам и потолку коридора метались огромные тени. Воздух наполнило жужжание, по полу будто стучали крошечные ноги. Что-то коснулось его щеки, и он вскрикнул, хлопнув себя по лицу. Отдернул руку – она стала липкой и влажной. Поглядев на ладонь, увидел желтое пятно и остатки крохотных крылышек: коридор был полон насекомых. Майские жуки и кузнечики, жучки и златоглазки, сатурния, огромная, как две его ладони, – все они бешено кружили у ламп на потолке и у стен. Кто-то открыл окна, а он никогда не вешал на них сетки. Яростно отмахиваясь, он вытер ладонь о стену, пытаясь вспомнить, не открывал ли он окна сам. И подумал о бабуле. Жара доставала ее куда больше, чем его самого, – странно, учитывая семьдесят с лишним лет, которые она провела в Порт-Артуре, но когда он предлагал установить кондиционеры, она отказывалась. Пройдя по коридору, он отмахнулся от целых облаков крохотных белых мотыльков размером с муху. Интересно, подумал он, где весь день бабуля была. Странно, что она не зашла приглядеть за ним, но он ведь и не слишком хорошо помнил их ссору. Может, настолько взбесилась, что ушла к себе в комнату назло. Не в первый раз.
Он остановился у картины Кая Нильсена на сюжет «Белоснежки». В простенькой белой рамке с изображением злой королевы, лицо, как алый овал, она, спотыкаясь, шла через бальный зал в раскаленных докрасна железных туфлях. Он отвел взгляд и посмотрел в окно. Солнце заходило, окрашивая небо в зеленый и темно-синий цвета; на востоке, там, где восходила луна, небо светилось светло-золотистым. От жары даже кузнечики и сверчки на газоне стрекотали через раз, будто тоже страдали. Вздохнув, он приподнял длинные волосы с обнаженных плеч, чтобы ветерок обдул ему шею.
Слишком жарко, чтобы чем-то заниматься. Слишком жарко, чтобы даже в постели лежать, если тебя сон еще не сморил. Впервые ему захотелось, чтобы в поместье был бассейн. Затем он вспомнил что у него есть джакузи. Никогда ею не пользовался, но там было слуховое окно, в котором он однажды увидел коня, пронесшегося через ночное небо, как метеор.
Они могут принять прохладную ванну, кинуть в нее ледяных кубиков. Может, бабуля снизойдет и сделает лимонада Может, в холодильнике бутылка шампанского завалялась. Подарок от риелтора в честь покупки дома. Ухмыляясь, он развернулся и пошел обратно. Златоглазки вились вокруг его головы, окружая ее радужным ореолом. Он не обернулся и не увидел в рамке одного из окон небольшую фигурку – светловолосую девушку в джинсах и футболке, решительно идущую к его дому. Не заметил и тень, затмившую другую, рамку, будто кто-то опустил плотную черную занавесь, закрывая луну.
Темнело. Появились первые звезды, не сверкая – скорее тускло светя сквозь дымку. Меж неподвижных ветвей над головой Хэйли появились крохотные капельки серебра. Пройдя между деревьев, Хэйли остановилась, опершись рукой о гладкий ствол молодой березы. Внезапно и совершенно странным образом ей абсолютно расхотелось идти, дальше. Перед ней, на вершине темно-зеленого холмя, возвышалось «Царство Божие», сверкая, будто какая-то призрачная игрушка. Лучи фонарей, размещенных в оконных нишах, – белые, желтые и оранжевые – заливали светом патио. Выше раскинулась сеть из серебра и золота – окна на верхних этажах, где Лай Вагал, наверное, снова зажег свои новогодние гирлянды. Распашные двери, ведущие из дома в патио, были открыты настежь. Белые занавески висели перекрученными веревками. У Хэйли на затылке пошли мурашки по коже, будто в довершение к ее страхам. Не хватало только людей в золотистом свете, людей и музыки…
По холму вдруг прокатился крик, такой громкий и неожиданный в эти закатные часы; она резко вздрогнула и повернулась на звук. Крик тут же стал тише, превращаясь в музыку, – кто-то слишком громко включил стереосистему, а теперь убавил громкость. Хлопнув ладонью по стволу березы от стыда за свой испуг, Хэйли пошла вперед по газону.
Она двигалась медленно, вверх по склону, и узнала музыку. Конечно, снова эта песня, которую совсем недавно напевала Аврора. Она не могла разобрать слов, слышала лишь завывание синтезатора и мужской голос, на удивление низкий. Газонная трава под ногами хрустела, источая кислый и пыльный запах. Почему-то вдали от деревьев казалось прохладнее. Футболка стала влажной и прилипла к коже, джинсы натирали лодыжки. Раз она остановилась и обернулась, пытаясь увидеть домик Линетт за маскировочной сетью зелени, но не разглядела. Только деревья, неподвижные и зловещие, под небом, на котором тускло светили звезды. Она пошла дальше. Хэйли уже была достаточно близко к дому, чтобы снова уловить странный запах, наполнявший «Царство Божие», – мандаринов и свежевскопанной земли. Музыка звучала отчетливо и приятно, предательски мягкая мелодия, не вязавшаяся со зловещим смыслом текста. Она уже различала слова, хотя голос звучал тише, изображая детский шепот:

«Родимый, лесной царь со мной говорит:
Он золото, перлы и радость сулит».
«О нет, мой младенец, ослышался ты:
То ветер, проснувшись, колыхнул листы».

В паре ярдов от Хэйли начиналось патио. Она поспешно пересекла оставшуюся полоску газона, и тут какой-то тревожный звук заставил ее остановиться – то ли крик Линетт, то ли вопль Авроры, которой хотелось побольше льда. Хейли очень медленно подняла голову и осмотрела дом снизу доверху. Там кто-то был. В одном из окон наверху, смотрит вниз, на газон, на нее. Совершенно не шевелясь, будто картонный манекен, прислоненный к окну. Казалось, он следит за ней уже целую вечность. С глухим испугом она подумала, как же не заметила его до сих пор. Это не Лай Вагал, точно. И точно не Линетт, и не бабуля. Такой высокий, что ему, казалось, пришлось бы наклониться, чтобы посмотреть на нее, с огромным мертвенножелтого цвета лицом, наверное, вдвое больше лица нормального человека. На нее неотрывно глядели два больших светлых глаза. Рот был слегка приоткрыт. Лицо будто повисло в черном тумане. Руки скрещены на груди, узловатые, как у старика – огромные кисти, будто пучки пастернака, блестящие и опухшие. Даже снизу она видела слабое свечение под ногтями и треугольный кончик языка, как у гадюки, то и дело высовывающийся меж его губ.
На мгновение Хэйли присела на корточки и подумала, не лучше ли убежать обратно к домику. Но решила, что повернуться спиной к этому будет уже слишком. И побежала через патио. Сверху она снова увидела это. Оно не шевелилось, его глаза не двигались, следя за ней, только рот приоткрылся чуть шире, будто оно шумно дышало.
Хэйли едва не упала на патио, мощенное плитками из песчаника. На стеклянных столах были остатки утреннего завтрака, застывшие в желе в ярко-синих тарелках. Когда она пробежала внутрь дома, поднялось целое облако насекомых и полетело за ней.
– Линетт!
Она прижала ладонь ко рту. Конечно же, оно видело, где она вошла. Но дом просто огромный, наверняка она сможет найти Линетт, и им удастся убежать или спрятаться…
В доме эхом отдавалась громкая навязчивая музыка. Вряд ли кто-то ее услышит. Переждав несколько ударов сердца, она пошла дальше.
Миновала несколько комнат, которые они осматривали считаные дни назад. Подставки для благовоний остыли, в них ничего не горело. Пираньи лихорадочно метались в аквариуме, неоновые скульптуры шипели, будто в них что-то тлело. В одной из комнат в рамках висели дюжины номеров журнала «Интервью», откуда на нее глядели лица с пустыми глазами. Теперь она их узнавала, даже, наверное, смогла бы назвать имена, будь тут Аврора, чтобы подсказать.
Фэйри Паган, Диантус Куин, Марки френч…
Ее ноги шуршали по толстому ковру, как шепот, она будто слышала их дыхание позади. «Мертв, мертва, мертв…»
Хэйли оказалась на кухне. На стене громко тикали часы в виде кота. Стоял запах пережженного кофе. Не задумываясь, прошла по кухне и выключила автоматическую кофеварку – стеклянная колба уже почернела и высохла. На столе лежала начатая буханка хлеба, стояла полупустая бутылка вина. Хэйли сглотнула, чтобы избавиться от дурного привкуса во рту. Схватила бутылку и отпила хороший глоток. Теплое и кислое. Кашляя, отыскала лестницу наверх.
Лай вернулся в спальню, пританцовывая и напевая. Кружилась голова, как бывало, когда он долго не принимал лекарства. У двери он остановился и ткнул несколько кнопок на стереосистеме, скривившись, когда музыка оглушительно завыла, и быстро убавил громкость. Теперь уж она не могла не проснуться. Откинув волосы назад, он сделал еще пару танцующих шагов, его охватил чистый восторг.

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей».

Он крутанулся так, что отвороты широких брюк веером разошлись от лодыжек.
– Давай, дорогая, восстань и сияй, пора кинкажу кушать мед с молоком… – пропел он. И замер.
Кровать была пуста. Сигарета на столе – она быстро привыкла выпрашивать у него сигареты – тлела в небольшой бронзовой пепельнице, на ее конце было уже на палец пепла.
– Линетт?
Он резко развернулся и пошел к двери. Выглянул в коридор. Он бы увидел, если бы Линетт вышла, но куда она вообще могла пойти? Быстро дошел до ванной и толкнул дверь, окликая ее по имени. Надо было бы спросить ее разрешения прежде, чем войти. Но внутри никого не было.
– Линетт!
Он поспешил обратно в спальню, на этот раз широко распахнув дверь. Никого. Комната слишком маленькая, чтобы спрятаться. Даже шкафа нет. Войдя внутрь, он пнул ногой пустые сигаретные пачки, одна из сандалий Линетт, маленькая серебряная сережка.
– Линетт! Ладно тебе, спускайся вниз, пойдем…
Он остановился у дальней стены, глядя на висящее там огромное полотно. Из колонок позади орала музыка, его собственный голос, будто эхо его криков.

«Родимый, Лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он, мне душно, мне тяжко дышать».

Лесного царя не было. Картина висела на привычном месте в массивной позолоченной раме. Но зловещей фигуры на переднем плане и крохотного силуэта всадника на заднем не стало. Желтые огни в темном силуэте дома вдали погасли. А на том месте, где был силуэт в капюшоне с вытянувшимися, как когти, пальцами, холст почернел и обуглился. Там прилип бражник, его мохнатые усики были сломаны, а крылья едва дрожали, превращаясь в крошки слюды и пыли.
– Линетт…
Из коридора раздался глухой удар, будто что-то упало на лестнице. Лай выскочил из комнаты, следом за ним неслась сказочная музыка. Он остановился в коридоре, тяжело дыша. Насекомые двигались в воздухе медленно, касаясь его лица холодными крылышками. Все так же играла музыка, но ему показалось, что к его голосу присоединился другой, распевая слова, которых он не мог разобрать. Прислушавшись, Лай понял – этот голос исходит не из колонок позади, а из другого места. Впереди, в коридоре, он увидел темный силуэт у одного из окон, выходящих на газон.
– Линетт, – прошептал он.
Он пошел вперед, не обращая внимания на крохотных существ, корчащихся под его босыми ступнями. Почему-то он все еще не мог разглядеть, что за силуэт поджидает его в конце коридора. Чем ближе он подходил, тем более бестелесным казался незнакомец, тем сложнее было разглядеть его сквозь множество крылатых созданий, окружавших его лицо. Нога вдруг коснулась чего-то весомого и мягкого. Ошеломленный, Лай тряхнул головой и поглядел вниз. Наклонился, чтобы разглядеть получше. Это оказался кинкажу. Свернувшийся в идеальное кольцо и подтянувший лапки к мордочке, будто защищаясь. Попытавшись его погладить, Лай ощутил твердое тело под мягким мехом. Зверек уже окоченел.
– Линетт, – снова сказал он, но имя замерло у него на губах. Лай встал, шатаясь.
Теперь он совершенно отчетливо видел это в конце коридора. Огромная голова раскачивалась взад-вперед, монотонно распевая непонятные слова. Внизу, в ореоле бледно-синей одежды, лежала худенькая фигурка, от которой исходили тихие стоны.
– Оставь ее, – сдавленно сказал Лай, но знал, что оно не услышит. Попытался развернуться и убежать обратно в спальню. Споткнулся, с криком отшвырнул в сторону кинкажу. Тихие стоны позади прекратились, но гортанный голос все звучал. Лай снова спотыкнулся и совершил ошибку, поглядев назад.
На лестнице оказалось темнее, чем в прошлый раз. На полпути Хэйли едва не упала, наступив на стакан. Он разлетелся у нее под ногой, и девушка почувствовала слабый укол от осколка на лодыжке. Откинув его в сторону, она пошла дальше, более осторожно, затаив дыхание и пытаясь услышать что-нибудь помимо музыки. Должна же, наконец, где-то быть его бабушка? На очередном повороте лестницы она остановилась, чтобы стереть кровь с лодыжки, и пошла дальше, скользя ладонью по обитой панелями стене.
И нашла бабушку. На повороте лестницы, куда попадал свет из коридора. На ступенях что-то было рассыпано, а лицо бабушки покрывал белый узор. Что-то хрустнуло под ногой Хэйли. Она нащупала округлый край очков и зазубренный конец перекладины там, где они сломались.
– Бабушка, – прошептала девушка.
Хэйли никогда не видела мертвых, кроме фотографий. Одна рука закинута вверх и назад – будто прилипла к стене, когда женщина падала Задранная выше колен юбка, ниже которой Хэйли разглядела лужицу крови на краю ступени, будто темный след ноги. Глаза закрыты, но рот приоткрыт так, что видна вставная челюсть, повисшая над нижней губой. В тесноте лестничной шахты стоял тяжелый тошнотворный запах, похожий на запах увядших гвоздик. Хэйли стало дурно, она оперлась о стену, закрыв глаза, и тихо застонала.
Нельзя так и стоять здесь. И уйти нельзя. Линетт где-то здесь, наверху. Даже если там ее и поджидает эта ужасная фигура. Безумие. В ее сознании промелькнула череда фильмов с похожими сюжетами. Глупый ребенок полез на темную лестницу или в подвал, где его поджидает убийца. «Нет!» – вопят зрители, но она не сворачивает.
Тяжелее всего оказалось перешагнуть через труп так, чтобы его не коснуться. Хэйли пришлось перешагнуть через три ступени, едва не упав, но она устояла. А потом бежала, пока не добралась до верхнего этажа.
Перед ней был коридор. Его освещал какой-то блуждающий свет, будто отблески от зеркального шара, но потом она поняла, что это мириады мошек кружатся вокруг ламп на потолке. Шаг вперед; сердце колотилось так сильно, что она подумала, не упадет ли в обморок. Дверь в спальню Лая Вагала. Все окна открыты, между ними – картины.
Она шла на цыпочках, носки кроссовок утопали в толстом ковре. Хэйли остановилась у открытой двери, не дыша.
Заглянула внутрь, но там никого не оказалось. В пепельнице у кровати дымилась сигарета. Стереосистема у двери помигивала крохотными красными и зелеными огоньками. Музыка все звенела, будто каллиопа или стеклянная гармоника. Она пошла дальше по коридору. Миновала первое окно, затем картину. Еще одно окно, еще одна картина. Хэйли не поняла, почему решила остановиться и поглядеть на эту картину, но, когда посмотрела, ощутила, что у нее леденеют руки, не смотря на духоту и жару.
Картина была пуста. На небольшой латунной табличке было написано «Снежная королева», однако на акварели не осталось ничего, только бледно-голубой лед и серп луны, будто слеза на плотной бумаге. Спотыкаясь, она обернулась и поглядела на картину позади. «Красавица и Чудовище», – было написано внизу, по-французски. Старая фотография – кадр из фильма, но на месте двух силуэтов под вычурной люстрой остались лишь белесые пятна, как в испорченном негативе.
Она подошла К следующей картине, потом к другой. Все то же самое. Пейзажи пусты, будто в ожидании, что художник аккуратно впишет туда персонажей, на Хрустальной горе, в хрустальном гробу, в серебряных башмачках, семимильных сапогах. Хэйли переходила от одной картины к другой, не останавливаясь, мелькали пустые рамки.
И подошла к концу коридора. Справа было окно, то самое, в котором она увидела ужасный силуэт. Под ним на полу что-то сидело, будто огромное животное или упавшая балка. Тень, наклонившая голову и плечи, будто что-то ела. Хэйли услышала это – звук, будто котенок лакает из миски, но такой громкий, что он заглушал звуки музыки Лая Вагала.
Она остановилась, коснувшись рукой подоконника. Создание в паре метров от нее хрюкнуло и зашипело. Хэйли увидела то, что лежало на полу под ним. Поначалу ей показалось, что это кинкажу. Она сделала шаг назад, готовая развернуться и убежать, но огромное создание медленно подняло голову и поглядело на нее.
То сальное лицо, которое она разглядела в окне, рот открыт. И она увидела его зубы, тусклые и острые, как у собаки. Мокрое пятно на подбородке. Казалось, у него не было глаз, вместо них зияли огромные рваные дыры, над которыми тянулась непрерывная черная полоса густых черных бровей, широких, как перья. У нее на глазах существо зашевелило руками, огромными и неуклюжими, будто пучки гнилых фруктов. А позади существа виднелось бледное лицо и темные волосы, колеблющиеся над разорванным горлом, будто шарф.
– Линетт!
Хэйли услышала свой вопль будто со стороны. Много позже, когда уже приехала «Скорая помощь», она все еще слышала имя своей подруги и другой звук, заглушающий сирены, – мужское пение, почти завывание. Плач мужчины по своей дочери.
Хэйли пошла в школу с опозданием в несколько недель. После всего случившегося родители решили не отдавать ее в «Фокс Лейн» и отправили в приходскую школу у Золотого Моста. Она там никого не знала, но поначалу ее это и не волновало, Потом ее статус, в своем роде знаменитости, был уже непоколебим. Родители не позволили Хэйли выступить на телевидении, однако Аврору Даун добрые три недели снимали там по вечерам, она рассказывала об убийстве дочери и несомненном самоубийстве Лая Вагала. Каждый раз упоминая Хэйли.
Монахини и миряне, преподававшие в школе, отнеслись к ней с мягкостью и пониманием. Наставники объяснили учащимся, как следует обходиться с человеком, пережившим подобную психологическую травму – увидеть смерть лучшей подруги и надругательство над ее телом, смерть того, кто оказался ее отцом. Пошли обычные разговоры насчет взаимосвязи рок-музыки и сатанизма, так что посмертная карьера Лая Вагала обещала стать блестящей. Хэйли постепенно привыкла к новой школе и своему положению в подростковом мире, – наполовину ведьмы, наполовину мученицы. Даже попыталась играть в школьном театре, но только ближе к весне.
Мои извинения Иоганну Вольфгангу фон Гёте.

Деннис Этчисон
Собачий парк

Деннис Этчисон печатался с начала 60-х и стал одним из самых уважаемых и заслуженных творцов в жанре «хоррор». Его неоднократно награждали Британской премией фэнтези и Всемирной премией фэнтези, рассказы Этчисона вышли в сборниках «Темная страна», «Багровые сны», «Кровавый поцелуй» и «Художник Смерть». Также были изданы три ретроспективных сборника: «Разговоры во Тьме», «Изящные разрезы» и недавний «Придется убить их всех». Кроме этого, он опубликовал четыре романа и стал редактором нескольких сборников, таких как «Лезвие» и «Мета-ужас». Долгое время Этчисон жил в Лос-Анджелесе; его отменное знание страхов и страстей этого города нашло великолепное применение в серии рассказов, над которыми он работал долгие годы. В их числе – «Собачий парк».

Мэддинг услышал псов прежде, чем увидел.
Они рычали друг на друга через сетчатый забор, оскалив клыки и исходя пеной, будто готовы перегрызть цепи, которые не давали им добраться друг до друга. Широкогрудый боксер поднялся на задние лапы, брызжа слюной, заставив австралийского келпи куда меньших размеров попятиться от ворот. Летела слюна, звенели и дрожали цепи.
Спустя пару секунд прибежали хозяева, выкрикивая команды и угрожающе помахивая поводками, будто плетками.
– Тише, мальчик, – сказал Мэддинг, протягивая руку на сиденье рядом. И вспомнил, что у него больше нет собаки. И беспокоиться не о чем.
Поставив машину на ручник, он поднял стекло до отказа, закрыл дверь и пошел через стоянку к парку.
Боксер уже был далеко, его вел на поводке мужчина в цветастой рубашке и складчатых брюках. Другой пес, австралийская овчарка, все еще дрожал рядом с оградой. Его хозяйка, молодая женщина, дернула за ошейник-удавку.
– Грета, сидеть!
Когда Мэддинг подошел к воротам, собака зарычала и попыталась встать. Хозяйка дернула за цепочку сильнее, заставив собаку шлепнуться на ляжки.
– Привет, Грета, – сказал Мэддинг, откидывая стальную щеколду. Улыбнулся женщине. – У вас отважная маленькая собака.
– Даже не знаю, почему она так себя ведет, – смущенно ответила женщина.
– Она тут в первый раз?
– Простите?
– В Собачьем парке.
– Да…
– Надо немного привыкнуть, – сказал он. – Ко всей этой свободе. Они не понимают, как себя вести.
– У вас были те же проблемы?
– Конечно.
Он принялся вспоминать, с наслаждением и в то же время стараясь поскорее выкинуть это из головы.
– Со всеми-бывает. Обычное дело.
– Я назвала ее в честь Гарбо… актрисы, понимаете? Не думаю, что ей нравятся толпы.
Она огляделась.
– А где ваша собака?
– Надеюсь, что где-то там, – сказал Мэддинг, открывая ворота и проходя внутрь. Потом распахнул ворота пошире – для нее.
Она поглядела, прищурившись.
– Простите, но ведь вы работали в «Три-Марк», так ведь?
– Боюсь, что нет, – ответил Мэддинг, покачав головой.
Келпи тащила хозяйку вниз по склону с такой энергией, что женщине пришлось с силой вдавить ноги в траву, чтобы остаться на месте. Боксера нигде не было.
– Грета, рядом!
– Можете ее отпустить, – сказал Мэддинг, подходя к ней. – Закон насчет поводка действует только до трех.
– А сколько сейчас?
Он поглядел на часы.
– Почти пять.
Она наклонилась и отцепила поводок от кольца на ошейнике.
На женщине были белые хлопчатобумажные шорты и однотонный свободный топ.
– Я не встречала вас в офисе Джоэла Сильвера?
– Не думаю, – снова улыбнувшись, ответил он. – Ну что ж, развлекайтесь, вы и Грета.
Он пошел прочь, запрокинув голову и глубоко дыша. Живой воздух города, очищенный сверкающими листьями деревьев, здесь отдает грязь и получает свежий кислород. Легче быть одному и без собаки, которая выбирала бы направление. Он несколько растерялся. Почувствовал, как его охватила тоска потери, будто потянули за нить, которая еще не порвалась.
Территория парка была не больше гектара, между изгибами горной дороги с одной стороны и заросшим каньоном с другой. Единственный парк, где собакам разрешалось гулять без поводка по крайней мере в определенные часы, и за пару месяцев этот парк стал неофициальным местом встреч для людей, из индустрии развлечений. Если раньше встречи происходили, в клиниках детоксикации и отделах деликатесов в супермаркетах Вестсайда, то теперь амбициозные дельцы постоянно ходили в Собачий парк, чтобы отточить свои навыки вербовки. Здесь старлетки встречались со свежеразведенными продюсерами, агенты бились за подающих надежды сотрудников, актеры и сценаристы давали друг другу советы насчет ветеринаров, между делом назначая встречи и договариваясь о пилотных показах предстоящей осенью. Для этого нужна была лишь собака, которую можно было выпросить, взять на время или украсть, да стадный инстинкт, заставляющий дать визитку совершенно незнакомому человеку.
Он видел здесь десятки собак, чистокровных и дорогих, бесстыдно смешивающихся с обычными дворнягами. Демократия в миниатюре в действии. Английский сеттер, обнюхивавший нестриженого французского пуделя, потерял надежду и присоединился к стае вокруг кокер-спаниеля с шерстью медового цвета Пара щенков датского дога кувыркаются, будто нескладные пучеглазые пугала, пока не окажутся у ног рослой и суровой немецкой овчарки. Афганская борзая гоняется за другой борзой, русской. И хозяева – за деревьями или за столами для пикника нервно прибираются за своими любимцами совками с длинной ручкой (глядят, кто же еще придет в парк).
Мэддинг играл сам с собой, пытаясь угадывать хозяев разных собак. Мужчина с короткой стрижкой, бросивший фрисби, который блестит в лучах заходящего солнца, будто прозрачный НЛО, и бультерьер, в прыжке хватающий диск зубами. Два лохматых пекинеса, вразвалочку проходящих перед ним, тащат за собой цветастые поводки. Когда они приблизились к обрыву на краю парка, он инстинктивно двинулся следом за ними, но остановился, услышав короткий пронзительный звук, от которого собаки сразу же развернулись. Культурист в облегающей футболке, светящийся от радости, с серебристым свистком под аккуратно стриженными усами.
Впереди лабрадор, чау-чау и шнауцер загнали шелковистого терьера, прижав его к мусорному баку. Трое людей на деревянной скамье подняли головы, рассмеялись и вернулись к чтению. Мэддинг не разглядел заголовка, увидел лишь, что обложка желто-зеленого желчного цвета.
– Я поняла, – сказала молодая женщина, поравнявшись с ним, в то время как ее собака бегала по расширяющемуся кругу. – Это было в «Нью-Лайн». Это же вы были, так?
– Я никогда не был в «Нью-Лайн», – ответил Мэддинг.
– Вы уверены? В офисе на улице Робертсона?
– Уверен.
– Ой.
Она снова засмущалась и попыталась скрыть эта наигранной радостью, явный знак человека замкнутого, вынужденного играть экстраверта, чтобы выжить в мире экстравертов.
– Значит, вы не актер?
– Всего лишь писатель, – ответил Мэддинг.
– Я знала! – радостно воскликнула она.
– Как и все в этом городе? – сказал он. – Мясник, булочник, мальчишка, который паркует твою машину… Мой приемщик в химчистке говорит, что пишет сценарии Тиму Бертону.
– Правда? – совершенно серьезно спросила она. – А я пишу сценарии спектаклей.
О нет, подумал он. Ему захотелось провалиться сквозь траву и исчезнуть среди муравьев и жуков, но земля была влажной от спринклеров, разбрызгивающих воду, а вокруг бегала ее собака, следуя своему пастушьему инстинкту.
– Извините, – сказал он.
– Все о'кей. У меня есть и нормальная работа. Я работаю в составе, в «Фокс Нетворк».
– В какой программе? – из вежливости спросил он.
– «Чамп». Первый выпуск на следующей неделе. Они планируют еще девять на случай, если «Донт Ворри Би Хэппи» отменят.
– Слышал об этом, – сказал он.
– Неужели? И что вы слышали?
Он напряг извилины.
– Полицейский сериал, что-то вроде, так?
– «Отряд из людей и собак, Городская полиция». Сами понимаете, собаки, которые разъезжают в полицейских машинах, мужчины и женщины, ради которых они собой жертвуют. Очень интересная тема, все глазами собак.
– Как «Крик души», – сказал он.
– Наподобие.
Она наклонила голову набок и задумалась.
– Извините, – сказала она – Это была шутка, не так ли?
– Вроде того.
– Поняла. Но на самом деле я хочу написать фильм, который станет фильмом недели. Агент мне говорит, что предложит мой сценарий Полу Нэйджелу, как только у меня будет готова первая редакция.
– А о чем он?
– Называется «Малоизвестная сторона Элвиса». Рабочее название. Агент мне сказала, что на имени Элвиса все продать можно.
– И какая из сторон Элвиса на этот раз?
– Ну, например, что вы знаете о его отношении к собакам? Большинство людей ничего не знают. А ведь «Ищейка» – не просто песня.
Ее келпи начала лаять. Мужчина в дутых теннисных туфлях и бейсболке козырьком назад подошел к ним с папкой в руке.
– Привет! – сказал он, улыбаясь во все зубы. – Не уделите минуту, чтобы подписать нашу петицию?
– Без проблем, – ответила женщина. – А за что?
– Они хотят закрыть парк для посторонних, кроме выходных.
Взяв его шариковую ручку, она пристроила папку на загорелое предплечье своей руки.
– Как же так?
– Местные жители. Они говорят, что мы занимаем слишком много мест на парковке на Малхолланд. И хотят, чтобы каньон принадлежал только им.
– Что ж, пусть подумают, иначе мы начнем просто оставлять здесь наших собак. Питомцы размножатся и победят их!
Она ухмыльнулась, обнажив передние зубы с коронками, сверкающими на солнце, будто две полоски краски с жемчужно-белого «Лексуса».
– Какие жители? – спросил Мэддинг.
– Домовладельцы, – ответил мужчина в бейсболке, показав большим пальцем назад.
Мэддинг поглядел на утесы над парком, где возвышалось несколько дизайнерских домов над обрывом. Потертые и выцветшие снизу настилы веранд едва виднелись за кустарником.
– А вы как? – спросил мужчина, забирая папку и протягивая ее Мэддингу. – Нам нужна помощь каждого.
– Я не зарегистрированный избиратель, – ответил Мэддинг.
– Разве нет?
– Я здесь не живу, – сказал Мэддинг. – В смысле жил, но сейчас не живу. Теперь.
– А вы зарегистрированы? – спросил мужчина женщину.
– Да.
– В деле?
– Работаю на «Фокс».
– Да ну? И как вам новые порядки? Слышал, Лили всех стариков на пенсию выпроводила.
– Не в студии, – ответила женщина. – В «Нетворке».
– Правда? Случаем, не знакомы с Кэтрин Бейкер?
– Видела на стоянке. А что?
– Я ее стоматологом был.
Мужчина достал бумажник.
– Вот, позвольте дать вам мою визитку.
– Не стоит беспокойства, – сказала женщина. – У меня уже есть человек.
– Ну, в любом случае оставьте себе. Почем знать, вдруг пригодится. У вас визитка есть?
Женщина сунула руку в сумочку с липучкой на поясе и протянула ему карточку с изображением перьевой ручки в углу.
– «Чамп». Круто! – сказал мужчина. – Вы еще не наняли консультанта по стоматологии?
– Не думаю.
– Не спросите?
– Попробую.
Он повернулся к Мэддингу.
– Вы актер?
– Писатель, – ответил Мэддинг. – Но не в том смысле, что вы подумали.
Лицо мужчины стало озадаченным. Женщина непонимающе поглядела на Мэддинга, и он понял, что придется объяснить.
– Мой роман опубликовали, купили опцион. Я переехал сюда, чтобы писать сценарий.
– А как называется? – спросил мужчина.
– Вы вряд ли слышали, – ответил Мэддинг. – Называется «И настанет ночь».
– Вот оно что – воскликнула женщина. – Я его только что дочитала… и видела вашу фотографию в конце книги!
Она нахмурилась, наморщив идеально гладкую кожу на лбу, будто пыталась что-то вспомнить.
– Не говорите. Вас зовут…
– Дэвид Мэддинг, – сказал он, протягивая руку.
– Привет! – ответила она. – Я Стэйси Чернак.
– Приятно познакомиться.
– У вас есть визитка? – спросил мужчина.
– Закончились, – ответил Мэддинг. И это не было ложью в полном смысле слова Просто он не озаботился тем, чтобы их напечатать.
– И когда в прокат выйдет?
– Не выйдет, – ответил Мэддинг. – Они не продлили опцион.
– Понимаю, – сказал мужчина в бейсболке, мгновенно теряя интерес.
Вереницей пробежали маленькие собачки, бордер-колли бежал за длинношерстым дашхундом, а тот – за дрожащим от страха чихуахуа. Колли буквально расплывался в воздухе, его длинная шерсть колыхалась, как пламя.
– Ну, мне еще до темноты надо собрать подписи как можно больше. Не забудьте мне позвонить, – сказал мужчина женщине. – Могу консультировать по ортодонтии, восстановлению после несчастных случаев, все, что они пожелают.
– А как насчет ветеринарной стоматологии? – спросила она.
– Ну а почему бы и нет?
– Я им сообщу о вас.
– Здорово, – сказал он ей. – Благодарю.
– Думаете, это его колли? – спросила женщина Мэддинга, когда мужчина ушел.
– Нет, я бы поставил на ирландского сеттера, – ответил Мэддинг, подумав.
И они увидели, как мужчина наклонился и взял пальцами за ошейник золотистого ретривера. На его бейсболке была эмблема «Нью-Йорк Янкиз». Тоже не местный, подумал Мэддинг. Ну а много ли здесь местных?
– Близко, – сказала она и рассмеялась.
Мужчина повел своего пса мимо небольшой насыпи, из которой торчал фонтанчик для питья и кран, выходящий в корыто для мытья собак.
– Вода, – сказала женщина. – Хорошая мысль. Грета!
Келпи прыжками подбежала к ней, довольная, что избавилась от назойливого питбуля. Они подвели ее к насыпи. Грета стала пить, а Мэддинг увидел надпись рядом с краном.
ВНИМАНИЕ!
ОСТЕРЕГАЙТЕСЬ ПУМ
– Как вы думаете, зачем это? – спросила она. – Это же неправда, да?
Мэддинг ощутил, как ему сдавило грудь.
– Может и правдой оказаться. Дикая природа совсем рядом.
– Грета, будь рядом…
– Не беспокойтесь. Они только ночью приходят, если приходят.
– А где ваша собака?
– Хотел бы я знать.
Она наклонила голову, не понимая, шутит он или нет.
– Он убежал, – сказал Мэддинг.
– Когда?
– В прошлом месяце. Я все время его сюда водил. И однажды он не вернулся, когда я его позвал Темнело, парк скоро должны были закрыть, а он так и не вернулся.
– Ой, как мне жаль!
– Ага, мне тоже.
– Как его звали?
– У него не было имени. Я ничего не смог придумать, а потом уже поздно было.
Они шли меж деревьев. Женщина внимательно приглядывала за Гретой. Где-то играла музыка. Кокер-спаниель цвета меда вел за собой немецкую овчарку, ирландского сеттера и далматинца к столу из секвойи. Там стояла его хозяйка, женщина с волосами медного цвета в обвисшем зеленом топе, наливая мужчинам белое вино в пластиковые чашки.
– Даже не знаю, – сказала Стэйси.
– Сначала я по нему тосковал, но теперь решил, что на воле ему лучше. Там, где он может бегать свободно всегда.
– Мне жаль насчет вашей собаки, – сказала она. – Так печально. Я хотела сказать, что даже не знала, что вы знамениты.
Трудно поверить, что она на самом деле книгу читала. Шансы невелики, особенно учитывая скудные отчисления, которые он получал. Он решил не спрашивать, что она о ней думает. Не надо испытывать судьбу.
– Кто это знаменитый? Я продал свой роман. Велика важность.
– Ну, по крайней мере вы – настоящий писатель. Я вам завидую.
– Почему?
– Вы этого добились.
Да уж, добился, подумал Мэддинг. Один хороший отзыв в литературном приложении к «Виллидж Войс» (рецензент в издательской компании потрудился прочесть книгу), и я уже слышу, что мой агент заключает договор на немыслимые деньги на самом верху. Вот только верх этот не самый верхний оказался. И я снова на первой клетке, потратив деньги, полученные за опцион, со сценарием наудачу, не стоящим тех денег, которые я потратил, чтобы сделать с него копию. А до завершения следующего романа еще шесть месяцев. Но я этого добился. Поглядите только на мои счета.
Они шли дальше, и музыка становилась все громче. Казалось, она доносится откуда-то сверху. Мэддинг поглядел на верхушки деревьев, на блестящие в лучах вечернего солнца листья, будто золотые монеты в черноте. Показалось, что он слышит голоса и звон бокалов. Вечеринка? Отсюда можно было оглядеть весь парк, но он нигде не видел большой группы людей. Звуки рассеивались, шли отовсюду, будто из далеко расставленных и плохо настроенных колонок.
– Где вы живете? – спросила она.
– Что?
– Вы сказали, что больше здесь не живете.
– В Калистоге.
– А это где?
– На севере.
– Ой.
Он начал расслабляться. Хорошо, что с этим городом все заканчивается.
– Сегодня закрыл аренду, – сказал он. – Все упаковал. Уеду, и меня здесь не будет.
– Тогда зачем вы пришли в парк?
Хороший вопрос, подумал он. Он не собирался тут останавливаться. Это был сиюминутный импульс.
– Даже не знаю, – ответил он. Нет, неправда. – Звучит безумно, но, наверное, я хотел еще раз поискать своего пса. Подумал, что должен дать ему еще один шанс. Это неправильно просто бросить его.
– Думаете, он еще здесь?
Он почувствовал жжение в животе. Плохое ощущение. Не следовало мне приходить, подумал он. Тогда не пришлось бы все это ощутить. Здесь опасно, слишком опасно, чтобы осталась хоть какая-то надежда.
– По крайней мере теперь узнаю.
Он услышал резкий вдох и обернулся к ней. У нее в глазах стояли слезы, прозрачные и чистые, как бриллианты.
– Это как в окончании вашей книги, – сказала она. – Когда маленькая девочка остается одна и не знает, что произойдет дальше…
Боже мой, подумал он, она действительно ее прочла. Это потрясло, но он сдержал гордость. Стэйси не такая крутая, но у нее есть сердце, под всей этой напускной бравадой. А это кое-чего стоит, многого. Пусть у нее получится этот сценарий про Элвиса, что бы она там ни хотела. Она этого заслуживает. Собравшись, она посмотрела по сторонам, моргая.
– Что это?
– Что именно?
– Вы не слышите?
Подняв подбородок, она закрыла глаза и медленно покрутила головой.
Она говорит про музыку, бокалы, про вечеринку где-то не здесь.
– Не знаю.
Скрежет стали где-то сзади, будто тупым лезвием протыкают металл. Он остановился и быстро обернулся.
В паре сотен метров от них, на самом верху склона, человек в форме открыл ворота в парк. За забором показался второй, выбираясь из машины с эмблемой в виде щита, выкрашенного красным, белым и синим. У него в руке была тяжелая цепь.
– Пойдем, – сказал Мэддинг. – Пора идти.
– Не может быть.
– Охранники. Они закрывают парк в шесть.
– Уже?
Мэддинг тоже удивился. Неужели они так долго гуляли?
Он увидел, как мужчина с короткой стрижкой ищет в траве фрисби, рядом с ним – его бультерьер. Компания со скамейки и женщина в топе собирали вещи. Культурист уверенным шагом шел вперед, ведя на цветных поводках двух пекинесов. Дантист из Беверли-Хиллз свистнул и ждал, когда прибежит его собака. Мэддинг будто проснулся. Действительно, уже пора.
Солнце зашло за холмы, трава под ногами телшела. Машина на стоянке наверху все работала на холостых, рокот мотора отдавался в естественной чаше парка, будто рык бульдозера, готового снести их. Он услышал в нем ритм и понял, что это тоже музыка.
Они дошли до самого края, до обрыва, где парк заканчивался. Над ущельем грохотал, как барабан, настил веранды одного из домов.
– Где Грета? – спросила она.
Он увидел на ее лице тревогу, увидел проступившие под гладкой кожей на шее связки.
– Эй, девочка! Ко мне…
Она звала, ожидая увидеть собаку. Хлопнула в ладоши. Звук отразился от каньона, будто выстрел. Собака не появилась.
Второй охранник на верхней стоянке выпустил из машины добермана. Худощавый, гладкий, будто черная полоса. Охранник понес тяжелую цепь напарнику, который ждал, когда парк опустеет, чтобы закрыть ворота.
Мэддинг взял ее за руку. У нее на коже были мурашки. Она отшатнулась.
– Я не могу уйти, – сказала она. – Я должна найти Грету.
Он оглядел вместе с ней зеленые склоны до самого ущелья, искать было уже негде. Темнее, чем в тот раз. Бесформенные кусты и пни в каньоне внизу до самой официальной границы города. Он помнил, как стоял здесь, всего пару недель назад, точно так же. Тогда он сказал себе, что его пес не мог уйти по обрыву, но теперь понял, что другого пути тут нет.
Ветер в каньоне усиливался, вдалеке на склоне он увидел черный жидкий блеск бассейна. Музыка наверху внезапно прекратилась.
– Вы же не думаете, что она убежала туда, вниз, правда? – сказала Стэйси. У нее сорвался голос. – Пумы…
– Они приходят только ночью.
– Но уже ночь!
Они услышали высокий прерывистый жалобный визг.
– Слышите! Это Грета!
– Нет, не она. Собаки не издают такие звуки. Это…
Он умолк.
– Кто?
– Койоты.
И он пожалел, что сказал это.
Теперь, когда музыки не было, он услышал этот звук отчетливо. Шаркающие шаги по доскам. Он поглядел вверх. На краю веранды появились тени. Несколько голов наклонились; глядя вниз. Звякнули кубики льда о бокал, кто-то засмеялся. Другой шикнул, и головы закивали, молча слушая и приглядываясь.
Видят ли они нас?
Мэддинг ощутил, что позади них – доберман, на верхнем краю склона. Как быстро удастся ему добежать, когда охранник отпустит его, чтобы очистить парк? Но ведь они сначала должны дать предупреждение. Он ждал, когда прозвучит голос, часы на запястье отсчитывали секунды.
– Я должна найти ее, – сказала она и двинулась к ущелью.
– Нет…
– Я не могу просто уйти.
– Это небезопасно, – сказал он.
– Но она там, внизу, я знаю! Грета!
Наверху захихикали.
Они нас слышат, подумал он. Каждое слово, каждый звук усиливается, будто в греческом амфитеатре. Или римском.
Бродяга, Пятнистый, Псина? Нет, Кабби. Так я хотел тебя назвать, если бы у меня было время. Мне всегда нравилось это имя. Кабби.
И он решился.
– Оставайтесь здесь, – сказал он и подвинул ее в сторону.
– Что вы делаете?
– Я иду туда.
– Вы не обязаны. Это моя собака…
– И моя тоже.
Может, они обе там, подумал он.
– Я пойду с вами, – сказала она.
– Нет.
Он стоял, раздумывая. Всегда кончается этим. Нет способа этого избежать. И никогда не было.
– Но вы не знаете, что там!
– Идите, – сказал он, не оборачиваясь. – Уходите отсюда, пока можете. Еще есть время.
Иди домой, где бы он ни был, подумал он. У тебя впереди жизнь. Еще не поздно, если ты уйдешь прямо сейчас, не оборачиваясь.
– Подождите!
Он исчез за краем ущелья.
Спустя мгновение раздался новый звук, не треск веток и топот. Мощный и низкий, а за ним последовал высокий жалобный визг. А затем тишина и ночь.
Над ущельем раздался шум хлопков, будто стук капель дождя. Люди на помосте.
Они аплодировали.

Майкл Маршалл Смит
Дождь идет

Майкл Маршалл Смит – романист и сценарист, автор бестселлеров, публикующийся под несколькими псевдонимами. Его первый роман «Только вперед» завоевал премии имени Августа Дерлета и Филиппа Дика. «Запасные» и «Один из нас» были выбраны студиями «Дримворкс» и «Уорнер Бразерс» для экранизации, а трилогия «Соломенные люди» («Соломенные люди», «Одинокий мертвец» и «Кровь ангелов») стала международным бестселлером. Роман «Захватчики», номинированный на премию «Стальной кинжал», в настоящее время экранизируется Би-би-си в виде сериала. К недавним романам относятся «Скверные вещи» и «Слуги», последний из которых написан под новым псевдонимом – М.М. Смит.
Смит трижды удостаивался Британской премии фэнтези за короткие рассказы, вышедшие в двух сборниках – «Как у тебя выйдет» и «За послезавтра» и другие рассказы», последний получил премию Международной Гильдии Ужаса.
Этот писатель исключительно умело погружает читателя в нормальную, на первый взгляд, жизнь своих героев, исподволь вызывая в нем ужас. Именно это он сделал в приведенном ниже прекрасном рассказе «Дождь идет».

Я видел, что случилось. Не знаю, видел ли кто еще. Вероятно, никто, что меня и беспокоит. Я просто случайно увидел, просто смотрел в нужном направлении в нужное время. Или ненужное. Но я видел, что случилось.
Я сидел за столиком в «Дикобразе», наверху. «Дикобраз» – пивная на Камден Хай-стрит на углу, рядом с меньшим из трех супермаркетов. По крайней мере там пивная, та самая, где я сидел. На самом деле она называется не «Дикобраз». Просто я всегда называл ее так по определенной причине, а настоящего ее названия уже и не вспомню.
В субботу вечером в пивной всегда полно народу из тех, кто зашел сюда по дороге к метро, весь день прошлявшись по супермаркетам. В «Дикобраз» надо попасть пораньше, чтобы забить себе столик на возвышении. Или так, или сидеть и выглядывать орлиным взором, когда столик освободится. Там площадка три на три метра, огороженная деревянными перилами у окон, выходящими на Хай-стрит. Хорошее место, чтобы сидеть и смотреть на толпу внизу. А возвышение в пару футов над полом пивной дает возможность смотреть свысока и на тех, кто внутри.
Я пришел в пивную не раньше восьми; поначалу места нигде не было, не говоря уже о верхних. В основном зале было обычное разношерстное собрание местных, говорящих громко и быстро. Иногда я про себя называл их «битниками», словом, которое вышло из употребления уже лет двадцать как. Наверное, потому, что люди, живущие на Кэмден, всегда казались мне реликтом прошлого. Ну не верю я в контркультуру девяностых, зная, что рано или поздно они вымоют волосы и поменяют побитый «фольксваген» на новенький «Форд Сьерра».
Я протиснулся к бару и ждал, пока один из австралийцев за стойкой меня увидит. Я небрежно помахал купюрами, надеясь привлечь внимание, и вздрогнул от крика за спиной.
– Эгей, ты! Чо ты туда подмешиваешь, а?
Обернувшись, я увидел, что стоящий позади меня мужик кричит на кого-то у бара, размахивая бутылкой пива. Рослый, с очень короткими волосами и большим кольцом в ухе, говоривший – вернее, ревевший – с обрывистым и грубым ньюкаслским акцентом.
Я поспешно сделал равнодушное лицо и обернулся к бару. Светловолосый бармен неуверенно улыбнулся мужчине с кольцом в ухе, не зная, воспринимать ли его вопрос всерьез. Мужик громогласно расхохотался, толкнул приятеля так, что тот расплескал пиво, и снова заорал.
– Подмешиваешь, приятель. Там какое-то зелье.
Я так понял, что мужик типа шутит насчет того, что слишком быстро напился, но ни я, ни бармен не были в этом уверены. А потом девушка-барменша меня увидела, и я озаботился тем, чтобы она удовлетворила мою потребность в «Будвайзере», правильно отсчитала сдачу, типа того. Заплатив, я двинулся в сторону от бара, осторожно обходя компанию во главе с крикливым мужиком, еще трех-четырех парней лет двадцати с небольшим. Они разговаривали очень громко, злобно ухмылялись, краснолицые, блестящие от пота в переполненной пивной.
Быстро оглядевшись, я понял, что сесть все еще некуда, и потихоньку пошел через толпу, чтобы встать у длинного стола в середине зала. Посреди пивной, в паре футов от возвышения, я занимал хорошую позицию, чтобы сразу заметить освободившееся место.
Спустя минут десять я начал раздумывать, не стоит ли просто пойти домой. У меня ни с кем не было назначено встречи, весь день я просидел дома за работой, просто под вечер вздумалось выйти на улицу. Я принес с собой книгу и надеялся сесть и почитать среди субботнего вечернего шума. «Дикобраз» – самое хорошее место для такого. Интересная публика, на которую стоит посмотреть, обстановка обычно приятная, а если тебе нравится подслушивать, то за вечер узнаешь об астрологии больше, чем мог бы себе даже представить.
Этот вечер был другим, другим потому, что здесь оказалась эта компания мужиков у бара. Судя по всему, они были не одиноки. Рядом с ними были еще две компании, три и пять человек, расположившиеся у длинного стола. Совершенно не те люди, каких обычно видишь в этой пивной, и от них изменилась вся атмосфера Для начала, все они кричали, почти одновременно, так что невозможно было поверить, что кто-то из них умеет нормально разговаривать. Если они все разом кричат, что это за разговор? Они не выглядели слишком уж пьяными, однако расслаблялись как-то жестко и напряженно. Более того, они выглядели опасными.
В наши дни много говорят о насилии по отношению к женщинам, так и должно быть. В моей книге всякий, кто подымет руку на женщину, считается нарушившим правила. Просто так не поступают. С другой стороны, любой, кому минуло двадцать или тридцать, прежде чем он получил по морде, относится к этому с легкостью (умный задним умом). Считается, что это плохо, но обычно я говорю так: старайся быть мужиком. Быть мужиком – в том числе значит много получать по морде, с самых ранних лет. Если ты девочка-подросток, то твои физические контакты обычно позитивны – объятия подруг и родителей. Парней-подростков никто не обнимает. Их часто бьют, и достаточно сильно.
Возьмем, к примеру, меня. Обычный пацан из среднего класса, выросший в благополучном пригороде и отданный в хорошую школу. Не то чтобы я рос в имении. Но мне досталась приличествующая порция ударов в драках на переменах, которые за секунду начинаются и за секунду кончаются. У меня небольшая вмятина на носу, например, от того что как-то вечером мне его сломали. Я шел из пивной с парой друзей, и трое парней позади просто решили, что они хотят нас отмутузить. Для них день бы не удался, если бы они с кем-то не подрались.
Мы пошли быстрее, но это не помогло. Они тоже пошли быстрее. Наконец я обернулся и попытался с ними поговорить. Дураком я был в том возрасте: сказал, что у нас был хороший день и мы не хотим никому проблем. Показал на женщину-полицейского на другой стороне улицы. Предложил, чтобы мы разошлись без неприятностей, которые никому не нужны. Учитывая, что я был достаточно пьян, думаю, говорил я красноречиво.
И ближайший из них же двинул. Очень сильно, прямо в нос, с левой. Внезапно потеряв веру в действенность логики и убеждения, я обернулся и увидел, что мои друзья уже метрах в пятидесяти от меня и бегут все быстрее.
Я снова повернулся к парням. Двое из них ухмылялись, их глаза поблескивали, а губы были плотно сжаты. Другой стоял поближе, переминаясь с ноги на ногу. Глаза его были пусты. Я попытался возобновить разговор, и он снова мне врезал. Я неуклюже попятился, шатаясь от боли, и он снова меня ударил, сильно и точно, прямо в скулу.
А, затем они ушли, безо всякой видимой причины. Я обернулся и увидел машину полиции на углу, но не думаю, что их направила женщина-полицейский. Она была метрах в восьмидесяти и стояла на месте. Двое моих друзей говорили с полисменом, высунувшимся в окно. Судя пр всему, никто ничего не собирался делать. Да и не надо было. Таково насилие, в самой его естественной и бессмысленной форме. Начинается и заканчивается, как смех или холодный сквозняк из-под двери.
Я медленно побежал вдоль дороги, друзья меня увидели, и на их лицах отразилось некоторое облегчение. Полисмен быстро глянул на меня, сунул руку на заднее сиденье и вытащил скатанную в рулон вату. Лишь тогда я понял, что нижняя часть моего лица и свитер залиты кровью.
Пару дней у меня было опухшее лицо, а нос с тех пор выглядит иначе, чем прежде. Хочу лишь сказать, что это мелочи. То будничное выражение лица, с которым полицейский дал мне вату, сказало об этом все. Ничего особенного. Если ты мужик, то с тобой такое случается. Вытри нос и живи дальше.
Именно поэтому мужчина, заходя в пивную, подсознательно быстро оценивает обстановку. Высматривает опасность и, если видит, выбирает, где лучше встать. То же самое – если начинается драка, то женщина может смотреть, затаив дыхание от возбуждения, или бесстрашно ринуться вперед и крикнуть всем, чтобы они перестали дурью маяться. Обе реакции вполне разумны, но большинство мужчин поступают иначе. Они стараются сделаться незаметными. Они знают, что в драке зрителей не бывает. Она может протянуть к тебе руки и схватить тебя. Без разницы, что ты не знаешь никого из дерущихся, что ты просто сидишь и тихо выпиваешь. Такое просто случается. Обычно для насилия над женщинами тоже есть причина Весьма нехорошая причина, не поймите меня неправильно, но она тоже есть.
Среди мужчин насилие – что-то вроде высшего пика воодушевления. Этому может не быть никакой причины, и именно поэтому следует быть очень, очень осторожным.
Сидящие и стоящие у бара в «Дикобразе» парни транслировали именно те сигналы, которые следует уметь улавливать. Что-то в выражении лиц, в беспокойных взглядах, заразном смехе – все говорило, что дело не к добру. Стоявший у бара все еще что-то бессвязно нес, ругая бармена, который все так же неуверенно улыбался в ответ. Другая компания приставала к двоим нервного вида девушкам, сидящим за столиком у бара. Одна из них была в облегающем свитере, и этого, по всей видимости, хватило, чтобы пробудить в мужиках гормоны. Тот, который к ним клеился, видимо, считал себя неотразимым. Он ошибался.
Спустя пару минут девушки собрали вещи и ушли, но я не стал садиться за их столик. Это может выглядеть трусостью или паранойей, но я все предвидел. У меня было полное право сесть туда, точно такое же, как у женщины есть право одеваться так, как она хочет, и не рассчитывать на нежелательное внимание. Права – чудная штука, окошко, через которое приятно смотреть на мир. Но, как только стекло разобьется, ты понимаешь, что их никогда и не было на самом деле.
Так что я остался стоять у длинного стола, потягивая пиво и тайком оглядываясь по сторонам. Я не мог понять, что они тут затевают. У одного из них была фетровая шляпа, которая ходила по кругу, становясь все грязнее и мокрее от пива. Мне показалось, что я увидел на ней буквы «ФК». Скорее всего – «футбольный клуб», но я не мог понять, зачем группа футбольных фанатов могла припереться в «Дикобраз», если поблизости нет ни одного крупного футбольного поля. В какой-то момент парни в одной из компаний взялись за руки и начали громко распевать какую-то песню, но я не мог разобрать ни слова.
Я поглядел в сторону бара на очередь, раздумывая, стоит ли торчать там, чтобы взять еще одно пиво. И тут я увидел первый знак. Совершенно безобидный, но один из тех, что я увидел.
Дверь на улицу была подперта палкой, чтобы не закрываться и чтобы внутри не было слишком жарко. Глядя в дальний конец бара и пытаясь найти лучшее место в очереди, чтобы меня успели обслужить сегодня, я увидел, как в дверь вошел крупный серый пес, который тут же исчез в толпе. Я заметил это еще и потому, что ждал, когда следом войдет хозяин, но никто не вошел. Я подумал, что он или она уже в пивной, а пес просто на время выбежал.
Хозяин должен быть мужчиной, решил я. Женщина себе такую собаку не заведет. Я видел пса лишь мельком, но он был очень крупным и немного странно выглядел, будто длинношерстая гончая, двигавшаяся удивительно быстро и как-то текуче.
И в этот момент я увидел, как парочка, сидевшая на возвышении, взяла свою одежду, и тут же забыл про пса. Они сидели за лучшим в этой пивной столиком, в правом углу, у большого окна. Я начал пробираться туда сквозь толпу.
Заняв стол, я пошел к бару и купил еще одно пиво. Может, мне почудилось, но я увидел, что персонал бара тоже обратил внимание на компанию мужчин. Они были заняты, но, стоя у бара, я видел, что каждый из них вполглаза смотрит на длинный стол. Я обошел его на достаточном расстоянии, и меня обслужили с краю, у самой двери.
Уселся за столик довольный, что вечер входит в привычную колею. Глянул в окно, но уже было поздно, и там не происходило ничего особенного. Бесцельно прогуливались парочки, одетые по последней моде. Напротив, в KFC, началась какая-то стычка, бездомный с дредами на голове рылся в мусорном баке на тротуаре, рядом с окном. Если мне удавалось занять это место достаточно рано, мне нравилось сидеть и смотреть, но сейчас яркий лунный свет делал зрелище каким-то отстраненным и нереальным.
Усилившийся шум заставил меня отвернуться и поглядеть на зал пивной. Один из мужиков то ли опрокинул пиво, то ли пиво его опрокинуло. Стоящие рядом кричали и смеялись. Мне не казалось, что это чем-то закончится. Я открыл книгу и уже начал читать, когда заметил еще кое-что.
В компании появился новый персонаж. Вы, наверное, подумаете, что я его просто не заметил, но это не так. Я смотрел на них долго и пристально. Если бы я уже видел этого человека, я бы его запомнил. Он стоял с той компанией, что была ближе всего к ступеням, ведущим на возвышение, где сидел я. Я говорю «стоял с ними», поскольку было в нем нечто, что слегка выделяло его на фоне остальных, хоть он и стоял прямо посреди них. Была в нем особая харизма человека, привыкшего к уважению окружающих. На нем были джинсы и свободная серая куртка, совершенно обычная в своей небрежности, слегка вьющиеся темные волосы, лицо заканчивалось орлиным носом. От него исходило какое-то маниакальное спокойствие, будто в его крови в равных пропорциях смешались героин и экстази, и он слушал двух других, слегка приоткрыв рот и наклонив голову вбок. Когда от другой части их компании снова раздался шум, он приподнял голову, уголки его губ слегка искривились в предвкушающей полуулыбке, в ожидании увидеть, что произойдет дальше, что за новая чертовщина на пороге. Он был в своей стихии. Он хорошо знал и умел это. Он так жил.
И глаза у него были странные. Не слишком большие или маленькие, обычного цвета, ничего такого. Но они были мертвыми, будто две монеты, вдавленные в глину. Не те глаза, взгляд которых хотелось бы поймать в пивной, будь ты женщиной. А если ты мужчина, то тебе бы век таких глаз не видеть. Нехорошие глаза.
Я со странным восхищением глядел на то, как расслабленно и одновременно прочно стоит этот человек, поворачиваясь из стороны в сторону, чтобы поучаствовать в состязаниях в крике по разные стороны от него. И все время на его лице была эта полуулыбка, будто он наслаждался каждым драгоценным моментом. Я увидел, как на лице одного из его приятелей промелькнуло легкое изумление, но большего я понять не смог. По крайней мере тогда.
Через некоторое время я потерял к ним интерес и снова принялся читать. В пивной было жарко, но от окна рядом со мной веяло прохладой, а я вполне могу отвлечься от чего угодно, если читаю. Я не ношу часов, так что не знаю, как долго все продолжалось, прежде чем рвануло.
Внезапно раздался звук бьющегося стекла, и шум в пивной на мгновение стих, прежде чем превратиться в ад кромешный. Дернувшись, я поднял взгляд, все еще погруженный в чтение. И мгновенно протрезвел.
Началась драка. Так оно обычно и бывает. Драки просто начинаются, случаются, будто дождь среди ясного апрельского неба. В ней участвовали практически все мужчины из тех, что были за длинным столом, кроме пары человек, которые злорадно смотрели на остальных, стоя с краю. Остальные в пивной сделали то, что люди всегда делают в такой ситуации. Работники пивной либо спрятались, либо спешно начали что-то предпринимать, а клиенты втиснулись в кресла, наблюдая и думая, как бы им не влипнуть. Я не слишком разглядел, что происходило, но, похоже, большая часть мужиков накинулась на другую, меньшую группу – тех, кто мирно сидел у бара.
Среди общего шума и хаоса я увидел человека в мешковатой серой куртке, который оказался в самой гуще драки. На самом деле больше всего было похоже, что именно он ее затеял. Когда я снова его увидел, драка начала утихать, и тут он двинул кулаком в самую гущу. Пара мужиков-барменов вышли в зал, демонстративно выставив перед собой руки и пытаясь выглядеть строго. Светловолосый при этом выглядел так, будто он уже пожалел, что пришел сюда работать, и предпочел бы быть официантом в каком-нибудь уютненьком бистро. Пара мужчин среагировали, ринувшись на них, и драка вспыхнула с новой силой. Сидевшие поблизости вскочили со стульев и разбежались по сторонам. Кто-то разбил пивную бутылку и размахивал ею, и было похоже, что дело становится серьезным.
Всеобщее внимание переключилось на новые события, а я случайно поглядел на другой конец длинного стола. Мужчина в серой куртке, к моему удивлению, перестал драться. Он обхватил за пояс рослого мужика с серьгой, которому сильно досталось, и вел его к туалетам у задней стены пивной. Я это отметил и только потом поглядел на другой конец стола.
Управляющий пивной, здоровенный мужик с руками толщиной с мою ногу, вышел из-за стойки. Он вооружился бильярдным кием, и на его лице читалось четкое желание его применить.
К счастью, это заметил не только я. Мужик, размахивавший розочкой из бутылки, поник лишь на мгновение, но этого хватило. Парень, которому он угрожал, сделал шаг назад, и вдруг все затихло. Так же быстро, как и началось. Толпу развеяло, как порывом ветра, воздух перестал искриться от напряжения. Драка окончилась.
Конечно, еще продолжались словесные перепалки, пока две компании не разошлись по своим местам. Менеджер внимательно следил за этим, не выпуская из рук кия. Остальные посетители постепенно расслабились, и вечер медленно, как лопасти выключенного вентилятора, утих.
Когда я допил пиво, то пошел к бару за следующим, но решил сначала посетить туалет. Пробраться через толпу в другой конец зала оказалось нелегко, и по пути я оказался к нежелательной компании ближе, чем хотелось бы. Однако, проходя мимо них, я немного расслабился: они все так же были на взводе, были вспыльчивы, но главное событие вечера уже закончилось. Не знаю как, но я это чувствовал. Настроение стало другим, что-то в них было удовлетворено. Самая смешная из шуток уже прозвучала.
Прежде чем зайти в туалет, я на мгновение задумался. Насколько я видел, мужик в серой куртке и его побитый приятель все еще не вышли. В «Дикобразе» туалет небольшой, и мне придется пройти рядом с ними. «Пофиг», – подумал я и толкнул дверь ногой. Предосторожность никогда не помешает. В отличие от остальных явлений настроение после драки обычно являет собой смесь товарищеского духа и буйного веселья. Кивка, хмыканья с моей стороны может вполне хватить, чтобы дать понять, что я им свой.
Но я зря беспокоился, поскольку туалет был пуст. Отлив в писсуар, я развернулся, чтобы ополоснуть руки в крохотной раковине. На фарфоре имелось некоторое количество крови, видимо, из разбитого носа, судя по ее виду.
А потом я заметил капли крови на полу. Они вели в направлении кабинки. Дверца была прикрыта, но не заперта, и это было странно. У меня не возникло ощущения, что за ней кто-то есть, а люди обычно не закрывают дверь кабинки, когда выходят. Не зная, почему я так поступаю, я осторожно открыл дверцу одним пальцем.
Открыв ее на пару дюймов, я едва не закричал, но смог сдержаться. Когда дверь открылась полностью, я уже просто тупо глядел вперед.
Стены кабинки были забрызганы кровью до самого потолка, будто кто-то макнул большую кисть в темно-красную краску и попытался выкрасить ее с максимальной скоростью. Возле унитаза лежала пара обрывков плоти, а сам унитаз был заполнен сгустками крови, на поверхности которой плавали несколько бледных кусков чего-то непонятного.
Я был в ступоре от увиденного, просто не понимал, что тут могло случиться, пока не увидел на полу большое металлическое кольцо под одним из обрывков.
И очень быстро вышел из туалета. В пивной снова стоял шум и духота, и проход к возвышению был совершенно перекрыт.
Внезапно вспомнив, что такое возможно, я вышел через боковую дверь. Можно обойти пивную и войти через главную, намного ближе к моему месту. Можно просто убежать. Но я решил, что не следует этого делать. Надо было забрать мою книгу, иначе люди задумаются, почему она там осталась.
Снаружи было прохладно, и я быстро пошел вдоль стены. Через пару метров остановился, уловив движение на другой стороне дороги.
Там сидел пес. Теперь, когда он был неподвижен, я смог разглядеть, какой он большой. Намного выше обычной собаки и массивнее. И он смотрел на меня равнодушными серыми глазами.
Секунду мы смотрели друг на друга. Я не шевелился, надеясь, что бог помилует меня и пес останется на месте. Мне хотелось проскользнуть вдоль стены, добраться до окон, чтобы меня видели люди, – не хватило смелости. Если я пошевелюсь, он может накинуться.
Пес не двигался. Продолжая смотреть на меня, он поднялся и медленно ушел в темный конец улицы, туда, где не горели фонари. Я смотрел ему вслед, не веря своим глазам. Дойдя до угла, он обернулся и снова посмотрел на меня, а затем исчез.
Я вернулся в пивную, схватил книгу и пошел домой. Я никому не рассказал о том, что видел. Они сами это скоро узнают. Когда я спешно выходил из пивной, то услышал, как один из мужчин за столом поинтересовался, где же Пит. Не было смысла говорить ему или показывать, что от него осталось.
Я все это заметал Я был там и видел то, что видел. Я видел серьгу на полу кабинки, все еще прицепленную к остаткам от ее владельца Я видел человека в серой куртке, которого не было, когда я ушел, но о нем, похоже, никто и не вспоминал Я видел, как поглядел на него один из приятелей, с изумлением, будто пытаясь припомнить, где же он познакомился с этим человеком с серыми глазами, откуда он его знает. И я видел взгляд пса – предостережение, которое было в этом взгляде.
Я никому ничего не рассказал, но не знаю, достаточно ли этого. Не моя вина в том, что я это видел Я не искал себе неприятностей, но понимаю достаточно, чтобы осознать – это ничего не меняет. Иногда дождь просто идет, а я просто попал под него.
Последний месяц я не ходил в «Дикобраз»: проводил большую часть времени дома, глядя в окно. Последние пару дней я начал задумываться, столько ли вокруг кошек, как было раньше. По ночам я слышал за окном шум, будто шарканье. Может, это ничего и не значит. Может, не столь важно, что темнота у меня за окном становится все светлее по мере того, как прибывает луна. Все это может ничего не значить.
Но это меня нервирует. По-настоящему нервирует.

Дэвид Джеймс Шоу
Холодильные Небеса

Дэвид Джеймс Шоу (Дэвид Дж. Шоу) известен в жанре «хоррор» своими мощными по стилю короткими рассказами, получившими различные награды, а также как редактор «Звенящего крика», претендующего на право называться первым сборником в стиле «сплаттерпанк». Наибольшую известность ему принесли сценарий фильма «Ворон» и сборник «Случайный сосед за гранью», как и авторство в плане термина «сплаттерпанк» (автор особенно гордится тем, что это слово попало в Оксфордский словарь).
Помимо этого перу Дэвида Дж. Шоу принадлежат романы «Убийство Риф» и «Вал». Последний из его романов – остросюжетное произведение «Работа с оружием». Последним в ряду и седьмым по счету является сборник рассказов «Изнуряющие, опустошающие заплывы». Также он проявил себя прекрасным экспертом в документалистике; последние работы в этой области – «Всем известное чудовище: Форест Джей Акерман» и «Последствия психоза».
«Холодильные Небеса» считается одним из лучших рассказов Шоу, с ярким языком, четким описанием героев и очень мрачным сюжетом.

Свет божественен. Более чем прекрасен. Гаррет видит свет и позволяет себе источать благоговение.
Гаррет не может не видеть свет. Его веки крепко сжаты, до боли, из уголков глаз текут слезы. Свет ищет эти уголки и проникает в них, обжигающе белый – такой, что лишает Гаррета способности видеть даже тоненькую сеточку сосудов внутри его век, не способных сдержать его.
Он пытается измерить время, слушая биение сердца. Без толку. Похоже, свет всегда был с ним. Он вечен и всемогущ. Гаррет судорожно вдыхает, но не от боли, не от настоящей боли – нет, поскольку свет превосходит его силой, и он обязан ему своим чудом. Свет много больше его – такой могучий, что Гаррет буквально слышит, как свет ласкает его плоть, выискивая тайные места, его органы, его мысли, высвечивая каждую извилину и складку мозга.
Гаррет прижимает ладони к закрытым глазам и дивится тому, что для света это не преграда, что свет не щадит его. Гаррет ощущает себя жалким. Он чувствует, что свет чист и совершенно недвусмысленен.
Гаррет глядел в свет и придумал новое определение того, на что должен походить бог. Он ощущает оказанную ему честь – среди всех смертных именно ему было разрешено мельком взглянуть на божественное. Его ум воспринимает свет как жаркий, хотя он и не чувствует, чтобы тело поджаривалось, а этого можно было бы ожидать. Такой чистый, такой абсолютный…
Никогда в своей жалкой жизни смертного он не был свидетелем такого представления. В конце концов, свет слишком силен. Гаррету надо бы отвернуться, но он не может. Куда бы он ни повернул свою голову, свет перед ним, очищая от замыслов, вины, человеческих слабостей и ошибок прошлого, как и от ошибочных представлений о будущем. Свет вечен – здесь, в голове Гаррета.
Он пытается подыскать слова, чтобы преподнести их свету, но в голову приходят лишь ограниченные человеческие понятия, такие как «любовь».
Женщина в постели с супругом. У них перерыв в приступах занятий любовью, глаза женщины прикрыты, голубые в этой полутьме, излучают особое свечение, которое говорит мужчине: он – все, что она видит, или все, что хочет видеть сейчас.
Она говорит ему, что любит. Нет необходимости. Слова во тьме в любом случае приносят ему духовное благо.
Она касается его носа пальцем и медленно ведет им вниз. Ты. Я люблю.
Он знает.
Он уже хочет что-то сказать в ответ, чтобы не оставлять ее в одиночестве в их теплой тишине после близости, не оставлять без ответа ее слова любви. Пытается придумать что-нибудь сексуальное, замысловатое и исполненное любви, чтобы доказать, что он не равнодушен.
Он лежит на спине, одна из ее ног, теплая и влажная там, на самой мягкой части внутри бедра, лежит поверх его ноги. Ты мой, говорят эти объятия. Ты тот, кого я хочу.
Мужчина все пытается подобрать слова и не может. И упускает свой шанс. Если ты упускаешь момент, его заполняют иные силы, за тебя, и мало кто может это контролировать или выбирать.
Позже мужчина думает, что, если бы только он заговорил, не случилось бы всего плохого, что произошло.
Громкий шум. Мужчина осознает, что его жена вопит, а он лежит лицом вниз, грубо прижатый щекой к ковру. Его жена кричит, задавая вопросы, ответов на которые в этой жизни уже не будет. Мужчине застегивают наручники на запястьях. Его поднимают за наручники, нагого, и в спальне включается свет.
Гаррет вертит головой, пытаясь что-то увидеть. Один из пленивших его со всей силы ударяет тыльной стороной ладони. Он успевает увидеть жену, тоже нагую, которую прижимает к стене, держа ее за горло, человек в облегающем деловом костюме. В свободной руке человек в костюме держит пистолет, в дюйме от ее носа, и, не стесняясь в выражениях, говорит ей, чтобы она заткнулась, а то хуже будет.
«Будто в скверном гангстерском боевике», – думает мужчина.
Все это он видит за восьмую долю секунды. Потом удар. Он снова падает на пол, чувствуя, как течет кровь из рассеченной брови.
Его лодыжки туго стянуты виниловой удавкой, какой пользуется полиция. Его подымают, лицом вниз, с болтающимся пенисом, и выносят из его собственной спальни, как барана на вертеле.
Прежде чем пленившие Гаррета проносят его в дверь, он пытается увидеть жену. В это мгновение необходимость увидеть ее в последний раз становится самой главной потребностью.
Гаррета уносят, и он говорит, что любит ее. Он не может знать, слышит ли она. Не видит ее, когда говорит эти слова. Вот они, произнесены с такой легкостью.
Он больше никогда не увидит свою жену.
Доннели посмотрел на ящик со смешным выражением лица, накренив голову вправо. Затянулся так, что на сигарете прибавилось пепла на четверть дюйма. Пожал плечами, как комик, который понимает, что только что отпустил отличную шутку, а аудитория слишком глупа, чтобы ее оценить.
– Так что сделал этот парень? – с наигранной легкостью спросил он.
– Засекречено, – ответил Камбро. – Не твоего ума дело. Это, Честер, глупый вопрос, и постарайся таких не задавать.
– На всякий случай, – сказал Доннели. – Предполагается, что я буду задавать неожиданные вопросы таким умникам, как ты, чтобы проверить утечку информации. Так что же он сделал?
– Он репортер, насколько я знаю. Оказался в нужное время в ненужном месте с камерой и диктофоном, которые мы так и не нашли. Они приказали замести его.
– Очень смешно.
– Я хотел сказать, забрать, – ответил Камбро, доставая четыре таблетки аспирина с кодеином размером с M&amp;Ms. – Еще вопросы есть?
– А что он увидел? Что услышал?
– Позволь задать тебе вопрос – хочешь на работе остаться? Или хочешь, чтобы я работу потерял?
– Целых два, – весело сказал Доннели.
– Ты первым два вопроса задал.
– Ага. Но твои ответы круче. Сигарету хочешь?
– Нет.
На самом деле Камбро хотелось закурить, но он решил, что следует лучше контролировать эту привычку. Определенно, находясь в этом тесном защищенном помещении, руки девать было некуда, и он был рад, что в эту смену его напарник – Доннели.
– Они посадили парня в камеру на четверо суток, стандартная выволочка. Никаких звонков. Никуда не выходить. Потом Человеческий Фактор принялся выбивать из него все дерьмо. Без толку. Они пользовались этим брезентовым рукавом, армированным металлом.
– М-м.
Докурив, Доннели поискал взглядом пепельницу. Плюнул и затушил о подметку.
– Никаких внешних отметин, а внутренние органы в пюре превращаются.
– Ага. Телефонный справочник они тоже использовали.
– И прочел он телефонный справочник и сказал: «Множество здесь героев великих, но сюжет убогий».
– Парень, у тебя миллион таких шуток, и все протухшие.
– Спасибочки.
Доннели похлопал себя по карманам, ища сигареты. Он себе клялся, что избавится от этой привычки. Не от курения, а чтобы по карманам не хлопать.
– И что?
– И то. Они привлекли Медицинскую Службу. Попробовали пентотал натрия (сыворотка правды). Не прокатило. Психоделики, потом электрошок. Опять по нулям. Вот и все.
Доннели поглядел во второй раз. И правда, на самом верху консоли, с которой работал Камбро, стоял кухонный таймер. У его жены почти такой же – круглый, с циферблатом, можно выставить до шестидесяти минут. Она им пользовалась, чтобы идеально варить кофе, была одержима такими вещами, как идеальный кофе. Доннели показал на таймер, потом на большой ящик.
– Ты его там запекаешь?
– Ага. Еще не готов.
Ящик был где-то полтора на полтора метра и напоминал промышленный холодильник. Покрытый белой эмалью и укрепленный стальными полосами, на нем не было ничего, только большой штурвальный запор вроде тех, какие Доннели видел на авианосце. От ящика к консоли Камбро шли толстые провода на 220 вольт.
– Тебя облапошили, – сказал Доннели. – Лед не сделаешь.
Камбро скривился, как всегда, когда слышал шутки напарника.
Доннели заметил – уже не в первый раз, – у Камбро совершенно круглая голова, будто луна с идеальным серпом волос до самых бровей и круглыми очками, как у безумного ученого, с синими и золотыми крапинками на оправе.
– Новые очки?
– Ага, старые слишком малы были. Сущая пытка. Мигрень начиналась, вот тут.
Камбро показал на виски.
– Долбаная пытка, настоящая. Блин, если тебе от меня какая-то информация понадобится, просто заставь меня надеть старые очки. Я тогда детей родных убить готов буду, только бы их снять.
Доннели прошелся вокруг ящика, сделав полный круг.
– И как нам это называть?
– Холодильник. А как еще?
– Репортер? Смешно. У большинства журналистов нет ни хребта, ни спермы, чтобы выдержать такой марафон.
– Если бы он заговорил, его бы здесь не было.
– Точка. Согласен.
– Честер, на что ты пялишься?
– Люблю смотреть на человека, которому нравится его дело.
Камбро показал ему палец.
– Ты весь день будешь стоять и на меня восхищенно пялиться, или я все-таки уговорю тебя поставить кофе вариться?
Таймер Камбро звякнул.
– Я хотел поглядеть, что случится, когда наш репортер перестанет бастовать, – ответил Доннели.
– Вот что случится, – сказал Камбро, взяв таймер и снова заведя его на шестьдесят минут.
Доннели поглядел на него, прищурившись.
– Иисусе. Как долго ты уже здесь сегодня?
– Шесть часов. Новое положение – вахта еще восемь часов.
– Ой. Сливки, сахар?
– Всего понемножку. Сливок – только чтобы кофе забелить.
– Ты начинаешь говорить, как моя жена.
– Попробуешь лапать – яйца отстрелю.
– Наверное, это глупый вопрос…
– От тебя – с гарантией, – перебил его Камбро.
– Ничего не надо для нашего приятеля репортера?
Камбро отъехал на кресле от консоли, и колеса загромыхали в маленьком объеме комнаты так же громко, как тикал таймер. Просунув пальцы под очки, он принялся тереть глаза, пока кожа не порозовела.
– А я сказал, что этот парень – репортер? Забудь. Он был репортером. Когда он выберется из холодильника, ему ничего не понадобится, кроме комнаты с мягкими стенами. Или гроба.
Доннели продолжал глядеть на ящик. Слишком уж чудно, настолько, что трудно взгляд отвести.
– А как насчет того, чтобы я сделал ему укол старого доброго цианида, штатного?
– Нет, пока что, – ответил Камбро, касаясь таймера, будто ища в этом вдохновение. Что-то чиркнул в серый блокнот. – Пока что нет, друг мой.
Оставшееся время перестало иметь значение для Гаррета, и это было хорошо. Освобождение. Он был освобожден от того, что ранее было путами, от земной повседневности. Здесь не было ни дня, ни ночи, ни времени. Он был свободен. Воздействия окружающей среды и ограничения телесной оболочки стали единственной реальностью. Однажды он прочел, что следующим этапом человеческой эволюции станет лишенный формы интеллект, вечный, почти космический, неумирающий, бессмертный, трансцендентный. Если свет был Богом, то тогда холод был Сном. Новые правила, новые божества. Он свернулся в позу эмбриона, будто побитый зверь, весь дрожа, а его залитый светом ум боролся с решением проблемы – как правильно приносить подношения второму из богов?
Кости чувствовали холод; его кисти и ступни казались далекими и неощутимыми. Дыхание – будто ледяной нож, пронизывающий легкие. Гаррет старался дышать неглубоко и молился о том, чтобы его пересохшее горло хоть чуть-чуть отдавало тепло внутренних процессов тела воздуху прежде, чем тот безжалостно вонзится в ткани легких.
Он сам теперь являлся лишь тканями тела.
Он понимал, что холод не понизит его внутреннюю температуру больше чем на два градуса. Холод не убьет его, а испытывает, холод предлагает ему познать пределы своих возможностей. Убить Гаррета было бы слишком просто и бессмысленно. Он бы не пережил свет лишь для того, чтобы погибнуть от холода. Холод заботится о нем, как заботился свет, как беззаботный бог, который сказал, что будет заботиться о стаде своем, увечном, мучимом, убиваемом… лишь для того, чтобы проповедовать обновленную веру.
Холод был близок Свету, в некоем смысле, превосходящем просто плотский.
Пальцы на руках и ногах едва ощущались. Гаррет полежал на правом боку, потом на левом, чтобы его легкие нагружались по очереди, чтобы давать им отдохнуть от леденящей боли, делить ее на переносимые части.
Он позволил окружающей среде с температурой ниже нуля течь сквозь него, а не биться об убогую преграду его кожи. Подумал о срубленном в лесу дереве. То, что он здесь, в таком холоде, послужит цели. Он станет доказательством звука в безмолвном, занесенном снегом лесу. Морозный воздух нуждается в нем, как он нуждается в этом воздухе, чтобы утвердить свое существование.
Скрючившийся, дрожащий, все еще обнаженный, кровь сгустилась и медленно ползет в не способных оттаять венах, Гаррет позволил холоду забрать его. Принял его напор и его безрассудство.
Закрыв глаза, он ощущает блаженство. Улыбаясь, со стиснутыми зубами спит.
На грязном кофейном столике перед Альварадо были несколько интересных вещей: бутылка скотча «Лафрой», большой фотоаппарат, короткоствольный пистолет и нераспечатанное письмо.
Фотоаппарат с автофокусом в боксе для бесшумной работы, заряженный цветной пленкой на 1600 единиц, для съемки без вспышки. За считаные секунды был сделан двадцать один снимок. Скотч очень мягкий, так что бутылка уже наполовину пуста. Пистолет – «Бульдог» 44-го калибра фирмы «Чартер Армз», полностью заряжен.
Когда здание наполнили тихие ночные шумы, Альварадо напрягся, его сердце заколотилось от предвкушения. Секунду за секундой он был в безопасности… но каждая следующая могла стать последней.
Он ехал до самой долины Сан-Фернандо, чтобы отправить письма с заранее написанными адресами. Копии бесценных пленок и фотографий. Его легенда безупречна, его улики убийственны, и единственная причина, по которой он до сих пор здесь, – он чувствовал себя проклятым. Вроде как замаравшимся.
В фотоаппарате новые улики. Еще грубее и ядовитее, чертовски хороши, чтобы пригодиться в его деле, и так уже выигрышном.
Альварадо взял конверт и в тысячный раз прочел адрес. Счет за кабельное телевидение Гаррету, его соседу. Иногда боги, правящие компьютерными системами почты, тоже дают промашку, путают цифры. Не став устранять источник раздражения бесплодной болтовней по телефону, Альварадо и Гаррет просто выпили по пиву, они уже в течение года отдавали друг другу почту, подсовывая под дверь, если соседа не было дома. Оба помногу путешествовали, и почта стала их любимым предметом шуток.
Гаррет был агентом в издательской фирме. Продвигал новые релизы и договаривался с магазинами. Альварадо работал в «Лос-Анджелес тайме», пока не попал под сезонное сокращение, после чего не смог найти новую работу из-за рецессии. И работал на фрилансе, пока его время не наступило. Он провел в этой профессии немало лет и уже верил в кармические ритмы. Работа на фрилансе привела его в новые, весьма странные места. Альтернативная пресса. Таблоиды. Популярные журналы.
Журналистские расследования, на свой страх и риск.
Теперь, если его тайные союзники правильно воспользуются дубликатами пленок и фотографий, безопасно спрятанных в недрах почтовой службы, Альварадо снова выйдет на первый план, по-крупному. Ждать – не самое худшее, хотя последние несколько адских дней держали его в изрядном напряжении.
Иногда за такие репортажи их авторов убивают. Такое случается, но редко выходит на публику. Поэтому Альварадо привел в действие всю сложную систему конспирации.
Иногда с репортерами случается нечто похуже смерти. Так что вот он, заряженный пистолет, и это молчаливое бдение в темной комнате.
Все произошло четыре или пять дней назад. Не больше недели. Распорядок жизни Альварадо и необходимость спать пришли в противоречие, в силу боевой обстановки.
Неделю назад, ночью, он услышал сильный шум. Убийственные фотографии и пленки еще не были скопированы и отправлены почтой. Он дремал на диване и мгновенно проснулся, готовый ко всему. Сначала решил, что это домашний скандал – Гаррет и его жена или подруга шумно поругались среди ночи, ненадолго. С любовниками такое бывает.
Но потом сознание Альварадо распознало шум. Это не скандал.
Он помнил, как схватил фотоаппарат и вышел на балкон. Секунду подумав, перешел на балкон Гаррета и сразу увидел, что внутри происходят очень скверные дела.
Он видел все это в видоискатель через щель между занавесками, закрывающими раздвижную дверь в квартире. Увидел Гаррета, нагого, которого очень быстро избили и скрутили опытные громилы, в духе Секретного Отдела Джей Си Пенни. Жена или любовница Гаррета тоже была нагой, с ней обошлись так же скверно и угрожали у дальней стены квартиры. Парни действовали так, будто четко знали, что делают.
Двадцать один кадр, один за другим. Гаррета забрали, похитили, он исчез… а Альварадо был на почте, занявшись старым, но не менее страшным от этого делом. Он должен был защитить собственное будущее.
Этой ночью Альварадо сидел, глядя на счет за кабельное, адресованный Гаррету. Получил его он. А Гарретт получил визит среди ночи – тот, что был адресован соседу.
Адресован мне. Альварадо знал это.
Совпадение, практически божественное. Это дало Альварадо время, чтобы переправить материал в безопасное место. По чеку пришлось платить Гаррету, и, наверное, именно поэтому Альварадо до сих пор сидел здесь.
Его жизнь стала плохим фильмом в стиле «нуар». Вот он пьет, поглаживая пистолет, в ожидании неизбежного столкновения. Вам, бам, и все появится в газетах во всей красе.
Посмертно.
В силу того, что на этот раз плохие парни придут по правильному адресу.
Если свет был Богом, холод – Сном, то звук был Любовью.
Гаррет решает, что его закаляют и очищают для какой-то очень особенной цели, долга, судьбы. Он чувствует гордость, чувствует себя состоявшимся. Не может он воспринять такое количество откровений без какой-то цели… И он обращает самое пристальное внимание на уроки, которые дает ему звук.
Он внимательный скромный боженька на обучении.
Испытания, которым он противостоит, – вехи его эволюции. Гаррет родился обычным человеком. Но стал чем-то большим.
Это воодушевляет.
Он с нетерпением ждет Жар, Молчание и Тьму – все, что еще может ему понадобиться.
– Хочешь самое смешное? – спросил Камбро.
Доннели показалось, что его это явно не развеселит.
– В этом сортире шутить – моя обязанность.
– Не такая умора, как это. Наш репортер? Служба Уборки забрала его в три часа утра, сегодня. А у нас в холодильнике неделю был не тот парень.
Доннели не рассмеялся. Он никогда не смеялся, когда у него было чувство в животе, как в лифте, у которого трос оборвался, и он летит яйцами прямиком в Ад.
– Ты хочешь сказать, что этот парень невиновен?
Не в стиле Камбро отвечать сконфуженно или сдавать назад.
– Я бы так не сказал.
– Каждый в чем-то да виновен, так, что ли?
– Нет. Я бы не сказал, что наш парень в ящике невинен. Теперь.
Они оба поглядели на холодильник. Внутри его был человек, которого подвергли испытаниям и воздействиям, ломающим лучших из оперативников. Его мозг уже должен был превратиться в сыр-косичку. И он ничего не совершал… только был невиновен.
– Долбаная Служба Уборки, – буркнул Доннели. – Вечно они всю работу портят.
– Кучка громил, гангстеров, – согласился Камбро. Всегда лучше свалить вину на другой отдел.
– Так… так ты собираешься его выпустить?
– Вопрос не ко мне.
И он, и Доннели знали, человека из ящика следует отпустить, но ни один из них с места не сдвинется, пока из нужного отдела не придут нужные документы.
– Что у него сейчас?
– Высокочастотный звук. Частота для… а, черт!
Доннели увидел, как Камбро вскочил с кресла, схватил кухонный таймер и бросил его через всю комнату. Таймер разлетелся на куски. А Камбро принялся лихорадочно щелкать выключателями и убавлять регуляторы.
– Чертов таймер встал! Остановился!
Доннели тут же поглядел на холодильник.
– Слишком мощно и слишком долго, черт! Чертов таймер!
Они задумались над тем, что увидят, когда, наконец, откроют крышку.
Гаррет чувствует, что на этот раз все зашло слишком далеко, что ему придется заплатить слишком высокую цену.
Он терпит, потому что должен. Он на рубеже новой человеческой эры. Он первый. Он должен пережить эту трансформацию с открытыми глазами.
Наконец-то Гаррет говорит «я люблю тебя», пока еще не поздно.
Он должен прокричать это. Пока есть время.
И его барабанные перепонки рвутся.
Камбро пил кофе в комнате отдыха – с повисшими плечами, упершись локтями в колени, полный раскаяния.
– Никто никогда о защите от перегрузки не слышал? – спросил Доннели. – Таких, как в стерео ставят, чтобы они не взорвались?
Никакой реакции.
– Я глядел, когда открыли холодильник. Когда они забрали нашего парня?
– Этим утром. Я был за консолью, когда наконец пришел приказ.
– Эй… у тебя руки дрожат.
– Чет, я почти готов расплакаться. Я видел, что было с этим парнем, когда открыли холодильник. Никогда такого не видел.
Доннели сел рядом с Камбро.
– Скверного?
– Скверного.
Он ядовито усмехается. Звук больше похож на кашель или лай.
– Мы открыли ящик. Парень поглядел на нас так, будто мы только что забрали у него душу. Он был в крови, по большей части кровь шла из ушей. Он начал причитать. Чет, он не хотел, чтобы мы его оттуда доставали.
Скверно, когда такие вещи говорит профессионал, такой как Камбро. Доннели медленно вдохнул и выдохнул, успокаивая свой организм.
– Но вы его вытащили.
– Так точно, сэр. Приказ. А когда мы его вытащили, он свихнулся: выцарапал себе глаза, проглотил язык и задохнулся.
– Бог мой…
– Служба Уборки его забрала.
– Избавляться от тел у этих громил хорошо получается.
– Сигарета есть?
Доннели дал ему сигарету и прикурить. Закурил сам.
– Чет, ты не читал «Колодец и маятник»?
– Кино смотрел.
– Изначально это история парня, которого день за днем пытала инквизиция. Перед тем как ему предстояло последний раз упасть в колодец, его спасли французские солдаты.
– Вымысел.
– Ага, счастливый конец, и все такое. Мы сделали то же самое. Вот только парень уходить не хотел. Он там что-то узнал, Чет. Что-то, чего ни ты, ни я никогда не узнаем. А мы его вытащили, забрали из того, что он открыл…
– И он умер.
– Ага.
Они пару минут молчали. Не то чтобы оба отличались особой духовностью. Просто люди, которым платят за их способность делать дело. Но оба они не могли отделаться от раздумий о том, что же такое увидел Гаррет в этом ящике. Ни один из них не залезет в ящик, чтобы это выяснить. Тому слишком много причин. Тысячи.
– У меня для тебя подарок, – сказал Доннели.
И протянул ему новенький промышленный таймер. С техническим паспортом и гарантией. Камбро улыбнулся. Слегка.
– Отойдешь потихоньку, старина. Служба зовет. А потом выпьем.
Камбро кивнул и порадовался, когда Доннели братски похлопал его по плечу.
Он просто делал свое дело. В этом нет греха.
Доннели пошел по коридору, освещенному люминесцентными лампами, намеренно избегая маршрута, который пройдет мимо комнаты с холодильником. Сейчас он не был готов снова увидеть его открытым.
Доннели сделал себе в уме заметку – поискать книгу По. Он любил хорошие книги.

Джойс Кэрол Оутс
***************

Джойс Кэрол Оутс – одна из самых уважаемых и плодотворных писательниц современной Америки; работает почти во всех жанрах и стилях. Живой интерес к готике и психологии жанра «хоррор» побудил ее начать писать романы в жанре «дарк саспенс» под псевдонимом Розамунда Смит, в том числе она создала рассказы в этом стиле, которых хватило на пять сборников. Последние из них: «Музей Доктора Моузес», «Мистические истории и дикие ночи», «Последние дни жизни По, Диккенсона, Твена, Джеймса и Хемингуэя». Также Оутс была редактором сборника «Американский готический рассказ». Ее короткий роман «Зомби» получил премию Брэма Стокера, а Ассоциация Авторов Хоррора присудила ей премию «За достижение всей жизни». Последние романы Оутс – «Кровавая маска», «Дочь могилыцика» и «Моя сестра, моя любовь: личная история Скилер Рэмпайк». Оутс преподает писательское мастерство в Принстоне и основала вместе со своим покойным мужем Рэймондом Дж. Смитом небольшой литературный журнал «Онтарио Ревью», который издается уже многие годы.
************** можно воспринимать буквально, а можно и символически. В любом случае это один из самых захватывающих рассказов Оутс.

Это был один из самых прекрасных домов, какие мне довелось видеть вблизи. Внутри которых довелось побывать. Просторный, в три этажа, светло-розовый, как будто светился, из песчаника, как сказал дядя Ребхорн, – по индивидуальному проекту. Его проекту, разумеется. В одно из воскресений июля 1969 года они приехали за мной – дядя Ребхорн, тетя Элинор, двоюродная сестра Одри (моя ровесница) и двоюродный брат Даррен (на три года меня старше). Я была так взволнована, чувствуя себя совершенно особенной, – меня выбрали, чтобы пригласить в дом дяди Ребхорна на побережье Гросс-Пойнт.
Я вижу перед собой сверкающий дом, а потом вижу пустоту – странную прямоугольную пустоту и ничто. В центре того, что случилось в то воскресенье много лет назад, теперь чернота.
Я помню, что привело к черноте и что настало после нее. Не очень четко, но до определенной степени: мы, проснувшись, ошеломленные ярчайшим сном, помним обрывки сна, но не можем заставить их слиться в одно целое и увидеть их так, как было в этом сне. Я могу вспомнить черный прямоугольник, придать ему объем (он совсем не плоский, как холст картины), но признаю свое поражение в том, что ничего не вижу внутри его. Этот черный прямоугольник – посреди того воскресенья в июле 1969 года и посреди всего моего детства. Он стал одновременно и концом моего девичества.
Но откуда мне знать, если я не могу вспомнить?
Мне было одиннадцать лет. Впервые в своей жизни (и в последний раз), хотя тогда я этого еще не знала, сводный старший брат отца, дядя Ребхорн, повез меня поглядеть его новый дом и покататься на лодке на озере Сент-Клэр. Возможно, из-за моей двоюродной сестры Одри, которая была мне как родная, хотя мы редко виделись: скорее всего потому, что мама мне осторожно и намеренно равнодушно сказала, что у Одри нет друзей, как и у Даррена. Я спросила почему, и мама ответила, что просто нет. Это – цена, которую платишь, когда слишком быстро возвысишься в этом мире.
Наша семья жила в Хэмтрэмке, пригороде Детройта, и уже очень давно. Дядя Ребхорн тоже здесь жил, пока ему не минуло восемнадцать, тогда он уехал. Теперь, много лет спустя, он богатый президент «Акционерного общества Ребхорн по поставке автомобилей», женат на состоятельной женщине из Гросс-Пойнта, построил большой прекрасный новый дом у озера Сент-Клэр, о котором все говорили, но которого никто не видел (разве что снаружи?). Только не мои родители, они были слишком горды, чтобы так унижаться, однако остальные родственники, по их словам, ездили до самого побережья Гросс-Пойнт, чтобы, открыв рот, глазеть на розовый особняк дяди Ребхорна, остановившись на Буэна Виста Драйв. Не будучи приглашены, они не смели позвонить в установленный на воротах из кованого железа звонок, подъездная дорога была перекрыта. Дядя Ребхорн, которого я совсем не знала, давно порвал с Хэмтрэмком; говорили, что он «презрел» свою родину и семью. В этих словах была изрядная доля ревности и зависти, но втайне все надеялись на то, что когда-нибудь он о них вспомнит, поделится с ними своей неслыханной удачей – только представьте себе, родственник-миллионер! Они все время присылали ему открытки, приглашения на свадьбы, сообщали о рождении, крещении детей, конфирмации. Иногда даже телеграммы отправляли, поскольку номера телефона дяди Ребхорна не было в справочнике, номера не знали даже его братья. Папа говорил мрачным и унылым голосом, который мы старались слышать как можно реже:
– Если он хочет быть сам по себе, нормально, это я уважаю. Мы тоже будем сами по себе.
И вдруг, будто из ниоткуда, это приглашение. Просто телефонный звонок тети Элинор.
Мама подняла трубку и, конечно же, занялась всеми приготовлениями, она не хотела, чтобы я оставалась ночевать. Тетя Элинор предложила эту поездку, поскольку ехать долго, от сорока пяти минут до часа, а еще она сказала, что Одри огорчится, но мама ответила «нет», и все.
Итак, в то воскресенье – как сейчас помню! – дядя Ребхорн, тетя Элинор, Одри и Даррен приехали, чтобы усадить меня в его сверкающий черный «Линкольн Континентал», проехавший по нашей улочке из каркасных домов с покрытыми битумом стенами, будто катафалк, привлекая взгляды всех соседей. Папа ушел. «Не собираюсь тут торчать, – сказал он, – только для того, чтобы сказать «привет» и пожать руку сводному брату». Но мама была со мной, стоя у двери, когда дядя Ребхорн подъехал. Однако Ребхорны и мама даже не поговорили. Дядя Ребхорн просто посигналил, давая знать, что приехал, а тетя Элинор, хоть она и помахала рукой и улыбнулась маме, не вышла из машины и даже намеком не пригласила маму подойти и поговорить. Я бежала к дороге, затаив дыхание, – мне вдруг в страхе привиделось, что дядя Ребхорн заводит мотор своей огромной черной машины и уезжает, оставив меня в Хэмтрэмке. Я вскочила на заднее сиденье, чтобы сесть рядом с Одри.
– Садись быстрее, мешкать некогда, – сказал дядя Ребхорн, грубовато-добродушным тоном, будто из мультфильма, – так некоторые взрослые предпочитают говорить с детьми, в шутку. Или не в шутку. Тетя Элинор предостерегающе улыбнулась мне, прижимая палец к губам, будто давая понять, что не следует отвечать на замечание дяди Ребхорна. Я и не собиралась. Мое сердце колотилось от возбуждения, просто от того, что я оказалась внутри такого великолепного автомобиля!
Потрясающе было ехать из нашего пригорода в Детройт, где на улицах было множество чернокожих, которые, заметив «Линкольн Континентал» дяди Ребхорна, пялились на него, не скрывая изумления. Мы быстро выехали на Лутер-Драйв, потом на Эйт-Майл-Роуд и поехали на восток к озеру Сент-Клэр, где я никогда еще не бывала.
Я глазам своим не верила, такое все было красивое, когда мы свернули на Лейкшор-Драйв. Теперь уже я пялилась во все глаза. Особняки на зеленых холмах с видом на озеро! Столько высоких деревьев, столько листвы! Столько неба! Небо над Хэмтрэмком обычно было затянуто тучами, серое и скомканное, будто мокрое белье. Озеро Сент-Клэр темно-голубого цвета, будто на картине!
Почти всю дорогу дядя Ребхорн говорил, показывая на особняки богатых и известных людей. Помню только фамилии – Форд, Додж, Фишер, Уилсон. Тетя Элинор кивала и что-то тихо бормотала, а на заднем сиденье молчаливые и покорные Одри, Даррен и я глядели в тонированные окна. Я ощущала некоторую обиду и разочарование, потому что Одри, казалось, не обращала на меня внимания, сидя рядом со мной, будто каменная. Хотя, возможно, учитывая то, что дядя Ребхорн постоянно говорил, обращаясь ко всем в машине, Одри просто боялась его перебить. Даррен тоже не сказал ни слова никому.
Наконец мы свернули с Лейкшор-Драйв у берега Гросс-Пойнта на извилистую дорогу, носившую название Буэна Виста. Здесь особняки были поменьше, но все равно оставались особняками. Буэна Виста окончилась тупиком, где росли высокие и могучие дубы и вязы. В самом конце, у озера, стоял дом дяди Ребхорна – как я уже говорила, самый прекрасный из домов, какие мне доводилось видеть вблизи или заходить внутрь. Из светло-розового песчаника, будто светящегося, с красивейшей, увитой плющом галереей, четырьмя изящными колоннами, дюжинами обрешеченных окон, отражавших лучи солнца, будто улыбки, – дом выглядел как картинка из книги сказок.
А за ним простиралось небо цвета синей кобальтовой краски с еле заметными перьями облаков. Дядя Ребхорн нажал кнопку на приборной панели, и ворота из кованого железа открылись. Такого я еще никогда в жизни не видела.
Подъездная дорога тоже не была такой, какими я привыкла их видеть, эта была извилистой, идущей то вверх, то вниз, мощенная красивым, будто крохотные ракушки, розовым гравием. Дядя Ребхорн повел машину дальше, из-под колес полетели крохотные камешки, а ворота позади закрылись, будто по волшебству.
«Как повезло Одри жить здесь», – подумала я, грызя ноготь на большом пальце. Тысячу раз мама говорила мне этого не делать. «Все бы отдала за то, чтобы жить в таком доме», – подумала я.
Казалось, дядя Ребхорн меня услышал.
– Мы тоже так думаем, правда, – сказал он. К моему стыду, он глядел на меня в зеркало заднего вида и теперь подмигнул. Его глаза озорно светились. «Неужели я сказала это вслух, невольно?» Мое лицо залила краска.
Даррен, прижатый к дальнему подлокотнику, издал презрительный смешок. Он не особо смотрел на меня, когда я садилась в машину, всю дорогу он сидел надувшись, и мне казалось, что я ему не понравилась. Полноватый мальчишка с дряблой кожей, он выглядел скорее на двенадцать, чем на четырнадцать. Такая же кожа, как у дяди Ребхорна, цвета топленого сала, полные губы, но другие глаза – у дяди Ребхорна глаза блестели хитро. Глаза Даррена были тусклыми, близко посаженными и глядели недоброжелательно. Что бы он ни хотел показать своим смешком, дядя Ребхорн его услышал сквозь шум кондиционера (есть ли что-то, что не способен услышать дядя Ребхорн?) и заговорил тихо, вежливо и предупреждающе.
– Сын, следи за своим поведением! Иначе за ним станет следить кто-то другой.
– Я ничего не сказал, сэр. Я… – возразил Даррен.
– Даррен, – поспешно вмешалась тетя Элинор.
– …извините, сэр. Больше не повторится.
Дядя Ребхорн усмехнулся, будто в этом было что-то очень смешное или нелепое. К этому времени он уже подвел величественную черную машину ко входу в дом и выключил зажигание.
– Вот и приехали!
Как-то странно и немного страшно было входить в особняк дяди Ребхорна, поскольку для этого пришлось согнуться и протиснуться в дверь, даже Одри и мне – самым маленьким. Когда мы подошли к большой входной двери из резного дерева с великолепным сверкающим изображением бронзового американского орла, дверь, казалось, уменьшилась в размерах. Чем ближе мы подходили, тем меньше она становилась – не так, как обычно, когда приближаешься к предмету, и он зрительно становится больше.
– Осторожнее головы, девочки, – предупредил дядя Ребхорн, помахав указательным пальцем. У него была манера общаться бесцеремонно и насмешливо, будто все вокруг было смешным или становилось таковым от его смеха. Но его глаза, блестящие, как два куска стекла, были внимательны и серьезны.
– Пойдем, пойдем! Воскресенье, Шаббат, нечего мешкать! – воскликнул дядя Ребхорн, хлопая в ладоши.
Сбившись в кучку, мы оказались в чем-то напоминающем тоннель. Стоял сильный резкий запах вроде нашатыря. Сначала мне даже дышать было трудно, я начала задыхаться. Никто не обратил на это внимания, кроме Одри, которая тихонько взяла меня за запястье и прошептала:
– Сюда, Джун, и не зли папу.
Дядя Ребхорн шел впереди, следом тетя Элинор, Одри и я, на полусогнутых. Тоннель был слишком низким, чтобы встать, а идти на четвереньках тоже нельзя из-за битого стекла на полу. Почему так темно? Где окна, которые я видела снаружи?
– Разве не здорово! Мы так рады, что ты к нам сегодня присоединилась, Джун! – тихо сказала тетя Элинор. Как, должно быть, было неловко такой женщине, как тетя Элинор (красиво одетой в вязаный летний костюм цвета желтого тюльпана, в белых туфлях на высоком каблуке и чулках), идти на полусогнутых в такой тесноте! Однако она не жаловалась и улыбалась.
По моему лицу скользнули обрывки паутины. Я дышала быстро и прерывисто, будто плачу, и это меня пугало, поскольку я понимала, что дядя Ребхорн может обидеться. Одри несколько раз сжимала мое запястье, сильно, до боли, предостерегая, чтобы я молчала. Тетя Элинор тоже тихонько толкала меня локтем.
– Кто есть хочет – я проголодался! – радостно говорил дядя Ребхорн, потом повторял громче: – Кто есть хочет?
– Я проголодался! – тут же отзывался Даррен.
Дядя Ребхорн повторил это бодро и весело, как телеведущий, и теперь отозвались все хором – тетя Элинор, Даррен, Одри и я. Правильный ответ, и дядя Ребхорн принял его с радостным смешком.
Мы оказались в более просторном месте, тоннель вывел нас в комнату, заставленную картонными коробками и бочками, стопками досок и котлами со смолой, а еще рабочим инструментом, рассыпанным повсюду. В этой комнате были два окна, маленькие, квадратные и грубо заколоченные перекрещивающимися нестругаными досками. Стекол в них не было, только колышущиеся обрывки дешевого прозрачного пластика, больше закрывавшие свет, чем пропускавшие. Я дрожала не переставая, хотя Одри меня больно ущипнула и глядела с тревогой и недовольством. Почему, когда снаружи жаркое лето, внутри дома дяди Ребхорна так холодно? От пола колючими струйками шел ледяной воздух. Запах нашатыря теперь был смешан с запахом готовящейся еды, отчего у меня в животе стало нехорошо. Дядя Ребхорн шутливо-гневно укорял тетю Элинор, говоря, что она все немного подзапустила, не так ли? Тетя Элинор испугалась и заикалась, прижимая руку к животу, говоря, что рабочий по внутренней отделке к сегодняшнему дню обещал все привести в порядок.
– К Рождеству будет готово, а? – едко сказал дядя Ребхорн.
Даррен и Одри почему-то захихикали.
У дяди Ребхорна была мощная крепкая шея, и он мог мгновенно повернуть голову и поглядеть на тебя, когда ты этого совсем не ждешь. Поглядеть этими сверкающими, как стекло, глазами. Я еще никогда не видела, чтобы у кого-то так блестели белки глаз, как у дяди Ребхорна, а зрачки были расширенными и совершенно черными. Он был крепким мужчиной, шумно дышал и пыхтел, его широкие ноздри раздувались и опадали в такт глубокому и частому дыханию. Его светлую кожу покрывал румянец, особенно щеки, как при лихорадке. Дядя носил воскресный костюм, красный клетчатый пиджак в спортивном стиле, тесный ему в плечах, белую рубашку с галстуком и льняные брюки темно-синего цвета, на которые он по дороге собрал немного паутины. На макушке у дяди Ребхорна была блестящая залысина, на которую он аккуратно зачесал остатки редких волос. На скулах проступали желваки мускулов, когда он улыбался. Все улыбался. Как тяжело было глядеть на дядю Ребхорна, с его блестящими глазами и улыбкой!.. Когда я пытаюсь вспомнить его теперь, у меня в глазах ***************** появляются крохотные слепые пятна, и мне приходится осторожно моргать, чтобы восстановить нормальное зрение. И почему я дрожу, я должна положить конец этому невротическому поведению, ведь это единственная цель моих мемуаров, так? Какая еще цель может быть у попыток вспомнить то, что причиняет столько боли?
Дядя Ребхорн глухо усмехнулся в глубине своего горла и погрозил мне пальцем.
– Озорная девочка, я знаю, о чем ты думаешь, – сказал он, и мне будто обожгло лицо, я ощутила, что все мои веснушки стало жечь, будто воспалившиеся прыщики, хотя я и не поняла, что он имеет в виду. Одри, рядом со мной, снова нервно хихикнула, и дядя Ребхорн погрозил пальцем и ей.
– А ты, лапочка… папочка все о тебе знает.
Внезапно он сделал жест в нашу сторону, такой, как машут рукой на испуганную собаку, чтобы испугать ее еще больше или чтобы она прикинулась испуганной. Держась друг за друга, я и Одри отшатнулись. Дядя Ребхорн разразился хохотом, приподняв густые брови так, будто был и удивлен, и обижен.
– Мм, девочки, вы же не думали, что я собираюсь вас ударить, так ведь?
– О нет, папочка, нет, – выпалила Одри.
Я была так напугана, что вообще не могла говорить. Попыталась спрятаться за Одри, которая дрожала не меньше моего.
– Вы же не думаете, что я собираюсь вас ударить, а? – спросил дядя Ребхорн более угрожающе. В шутку махнул кулаком в мою сторону, прядь моих волос попала под его перстень с печаткой. Я взвизгнула от боли. Он рассмеялся и слегка успокоился. Глядя на меня, Даррен и Одри, даже тетя Элинор засмеялась. Тетя пригладила мне волосы и снова прижала палец к губам, предостерегая.
«Я не озорная девочка, – хотелось возразить ему, – не надо на меня ругаться».
К воскресному обеду мы уселись на упаковочных ящиках и ели с двух досок, стоящих на козлах, вместо стола. Низкорослая женщина с кожей оливкового цвета и сросшимися бровями, одетая в белый костюм из искусственного шелка и сеточкой на волосах, ждала нас. Молча поставила перед нами тарелки, но улыбнулась дяде Ребхорну, который не переставал называть ее «душечкой» и «милочкой». Тетя Элинор сделала вид, что ничего не замечает, и сказала мне и Одри, чтобы мы ели. Женщина-карлик поглядела на меня с презрением, угадав во мне бедную родственницу. Взгляд ее темных глаз резанул меня, будто бритвой.
Дядя Ребхорн и Даррен жадно ели. Отец и сын нависли над импровизированным столом в совершенно одинаковой позе, низко наклонившись к тарелкам, и пережевывали, слегка вертя головами из стороны в сторону. Их глаза заблестели от удовольствия.
– Мм-м, здорово! – заявил дядя Ребхорн. Даррен тут же повторил его слова.
Тетя Элинор и Одри клевали, будто птички, и смогли съесть хоть немного, а вот мне было дурно, и я боялась, что меня стошнит. Еда была чуть теплая, в пластиковых контейнерах. Толстые куски жесткого, ярко-розового мяса, загнувшиеся на концах и сочащиеся кровью, кукурузный пудинг, растекшийся в лужицы, кукуруза зернами, куски лука и зеленого перца в жидком светлом соусе, похожем на гной. Оторвав взгляд от тарелки, дядя Ребхорн посмотрел на нас. Поначалу его взгляд был мягок, но потом в нем опять появился стеклянный блеск, когда он увидел, как мало съели его домочадцы.
– Ну, в чем дело? Не трать попусту, нужды не будет. Заполоните.
Протянув руку, он ткнул меня в плечо вилкой.
– Сегодня Шаббат, и он свят. Ага?
Тетя Элинор ободряюще улыбнулась мне. Ее губная помада была розово-малиновой и блестящей, рот был растянут в постоянной улыбке, а волосы, светлые и сверкающие, напоминали шлем В ушах у нее были чудесные серьги со светло-розовыми жемчужинами, на шее висело ожерелье в тон им Когда мы сидели в машине, она казалась моложе моей матери, но теперь, вблизи, я увидела на ее коже тонкие, как волос, морщины, будто трещины в глазури на керамике; ее глаза будто не могли сфокусироваться, даже когда она глядела прямо на меня.
– Джун, дорогая, бывает голод превыше любого голода, – тихо сказала она. – И такой голод надо познать.
– А мы американцы, – с нажимом сказал дядя Ребхорн. – Не забывай.
Каким-то образом я ухитрилась съесть все, что было у меня на тарелке.
«Я не озорная девочка, я хорошая девочка, глядите!»
На десерт женщина-карлик швырнула перед нами чашки с дрожащим желе янтарного цвета. Я подумала, что это яблочное желе, яблочное с корицей, и у меня потекли слюнки в предвкушении. Есть надо было ложками, но моя ложка оказалась тупой, и я не могла отковырнуть ею желе, которое дрожало и извивалось у меня в чашке. Увидев мое лицо, дядя Ребхорн вежливо обратился ко мне.
– Что теперь не так, Джуни?
– Не знаю, сэр, – промямлила я.
Дядя Ребхорн усмехнулся.
– Гм! Ты же не думаешь, что у тебя на десерт медуза, не так ли? – И зашелся хохотом. Остальные тоже рассмеялись не так громогласно.
Потому что это именно она и была. Медуза. У каждого из нас в чашке было по медузе. Теплой, пульсирующей жизнью и исходящим от нее страхом, будто обнаженные нервы.
************** мелькает передо мной, пятна слепоты. Будто трещина в самом воздухе. Пульсации в глазах, как когда засыпаешь, и начинают приходить сны (к тебе и в тебя), и уже нет спасения, потому что сон – это ты.
Да, на этом месте я хотела прервать свои мемуары. Я не привыкла писать, тщательно подбирая слова. Когда я говорю, то часто запинаюсь, но в этом есть особая радость (кто бы знал, какая радость!) – не сказать того, что должен сказать, не сказать, пока это окончательно не станет твоим и уже не удивит тебя. Я в этом не виновата, я не заслуживала той боли ни тогда, ни сейчас, но верю ли я сама в это, если не могу заставить поверить в это даже вас?
Как может опыт быть твоим, если ты не можешь вспомнить? Это предел того, что я хочу знать. Если я не могу вспомнить его, тогда как мне вернуться к нему, чтобы осознать, не говоря уже о том, чтобы что-то изменить? И почему я дрожу, если сегодня солнце палит нещадно, сквозь сухую листву, которая трещит, как папье-маше? Но я продолжаю дрожать-дрожать-дрожать. Если есть на небесах Бог, молю, помилуй меня.
После воскресного обеда мы отправились кататься на озеро. У дяди Ребхорна была чудесная белая парусная лодка, покачивающаяся у края причала, на озере, ярко-синем и блестящем в лучах солнца. В тот солнечный ветреный день на озере Сент-Клэр было много парусных лодок, катеров и яхт. Я в восхищении глядела на них, пока мы ехали по Лейкшор-Драйв. Потрясающее зрелище, какого не увидишь в Хэмтрэмке!
Но сначала нам надо было переодеться. Все мы, сказал дядя Ребхорн, должны одеться в купальные костюмы.
Одри и я переоделись в темной каморке под лестницей. Это была комната Одри, и никто не должен был нас здесь побеспокоить, но дверь открылась внутрь, и Одри захныкала: «Нет, нет, папочка», – нервно смеясь и пытаясь придержать дверь рукой. Я была застенчивым ребенком. Когда нужно было переодеться в школе перед физкультурой, я поворачивалась к остальным девочкам спиной и переодевалась максимально быстро. Даже показать другой девочке нижнее белье мне было стыдно, и я бешено краснела. Дядя Ребхорн был по другую сторону двери, мы слышали его резкое дыхание. Однако голос его был веселым.
– Гм-м… озорные девочки, вам помочь белье снять? Или купальные костюмы надеть?
– Нет, папа, пожалуйста, – сказала Одри. Ее глаза расширились. Казалось, она уже не осознает, что я здесь, будто она тут одна, в своей комнате, дрожащая и скрючившаяся. Я тоже испугалась, но подумала, почему бы не пошутить над дядей Ребхорном, если он над нами шутит, если уж такой он человек? Ведь он нам вреда не причинит? Самое большее, что делали мне взрослые в мои одиннадцать лет, так это когда дедушка меня защекотал так, что я вопила сквозь смех и брыкалась, но это было не один год назад, я была еще совсем ребенком. Хоть я и не любила, когда меня щекочут, не было ни больно, ни страшно – так ведь? Я попыталась шутить с моим дядей через дверь, сказав со смехом:
– Нет-нет-нет, держитесь подальше, дядя Ребхорн! Нам не нужна ваша помощь, не нужна совсем!
Мгновение было тихо, потом дядя Ребхорн довольно усмехнулся, а затем послышался громкий голос тети Элинор. Мы услышали резкий шлепок и крик, – женский крик, который мгновенно оборвался. Напор на дверь ослаб, и Одри толкнула меня.
– Пошевеливайся! – зашептала она. – Ты, дурочка тормозная, пошевеливайся!
Быстро и в безопасности мы переоделись в купальные костюмы. На удивление, они у меня с Одри оказались похожи, мы были в них будто двойняшки, в розовых купальниках с эластичным верхом, плотно обтягивающим наши плоские груди. На моем были вышиты изумрудно-зеленые морские коньки, а у Одри внизу были небольшие оборки, как юбочка.
Поглядев на мое лицо, на котором, должно быть, была обида, Одри обняла меня тонкими холодными руками. Я думала, она скажет, как я ей нравлюсь, что я ее любимая сестра, что она рада меня видеть… но она не сказала ничего.
За дверью дядя Ребхорн кричал и хлопал в ладоши.
– Давайте шевелите своими чудными маленькими попками! Хоп-хоп! Время не ждет! Накажу строго, если солнце упустим!
Одри и я вылезли наружу в купальных костюмах, и тетя Элинор схватила нас за руки, раздраженно цокая и спешно таща вперед. Нам пришлось протиснуться в небольшую дверь – скорее, дыру в стене, и мы оказались снаружи, на газоне позади дома дяди Ребхорна. Роскошная зеленая трава при ближайшем рассмотрении оказалась синтетической, такую полосами кладут на мостовую. Склон круто спускался к причалу, будто рука великана подняла его позади нас, и пришлось быстро спускаться. Дядя Ребхорн и Даррен бежали впереди, в одинаковых плавках – золотистых с синей каймой. Тетя Элинор переоделась в закрытый белый шелковый купальник, обнажавший ее костлявые плечи и верх впалой груди. Увидев ее такой, я была шокирована. Окликнув дядю Ребхорна, она сказала, что плохо себя чувствует, что от солнца у нее началась мигрень и прогулка по озеру сделает ей только хуже. Спросила разрешения остаться дома.
– Ты идешь с нами, будь ты проклята! – крикнул дядя Ребхорн через плечо. – Зачем мы купили эту гребаную парусную лодку, если не кататься на ней?
Тетя Элинор вздрогнула и прошептала: «Да, дорогой».
Дядя Ребхорн подмигнул Одри и мне.
– Гм! Так-то лучше, «да, дорогой». Сучье вымя.
К тому времени, когда мы забрались на палубу парусной лодки, подул прохладный ветер, и солнце исчезло, будто утянулось в слив. Это было больше похоже на ноябрь, чем на июль, затянутое плотными облаками небо – серое, будто застывший бетон.
– …купил эту гребаную парусную лодку, чтобы кататься, бога ради – ради семьи, всей семьи, – внезапно сказал дядя Ребхорн.
Парусная лодка ринулась в пенные волны, будто живое существо, когда дядя Ребхорн отдал швартовы и повел ее вперед.
– Первый помощник! Смотри в оба! Где ты, парень, черт тебя дери? Пошевеливайся! – выкрикивал дядя Ребхорн команду за командой бедному Даррену, который спешно повиновался, дергая за канаты в своих пальцах и пытаясь переложить тяжелый и отсыревший главный парус. Казалось, ветер дует со всех сторон сразу, паруса беспомощно полоскали и хлопали. Даррен старался изо всех сил, но он был неуклюжий, с плохой координацией и очень боялся отца. Пухлое лицо Даррена стало пепельным, глаза метались, как у безумного, его золотые плавки, сделанные из блестящей ткани (искусственный шелк?), так сильно обтягивали тело, что над ними нависал поясок жира, смешно колыхнувшийся, когда он, отчаянно стараясь выполнить команды дяди Ребхорна, упал на одно колено, встал, поскользнулся и упал снова, на этот раз прямо животом на скользкую палубу. Дядя Ребхорн, одетый только в плавки и матроску с козырьком, натянутую на его большую голову, безжалостно орал.
– Сын, вставай. Приводи к ветру этот гребаный парус, иначе это мятеж!
Лодка уже отошла метров на десять от причала, рыская в воде, и уже вовсе не походила на синюю воду с картины, которую я видела с берега. Она стала темной, металлически-серой, маслянистой и выглядела холодной. Завывал ветер. Каюты на парусной лодке не было, все находились снаружи, а единственное сиденье занял дядя Ребхорн. Я перепугалась, что лодка утонет или меня снесет в воду ветром и я сама утону в этих бешеных пенных волнах, перекатывающихся через палубу. Я никогда не бывала на таких лодках, только на небольших прогулочных, с веслами, вместе с родителями на пруду в Хэмтрэмк-Парке.
– Разве это не веселье? Разве нет! Ходьба под парусом – самое потрясающее… – крикнула мне тетя Элинор с широкой натянутой улыбкой, но дядя Ребхорн, видя мое побелевшее сморщенное лицо, перебил ее.
– Сегодня никто не утонет, в особенности ты. Соплячка неблагодарная!
Тетя Элинор ткнула меня локтем и улыбнулась, прижимая палец к губам. Конечно, дядя Ребхорн всего лишь шутил.
Пару минут казалось, что паруса поймали ветер и лодка идет правильно, не вихляя. Даррен изо всех сил держал канат, чтобы главный парус сохранял нужное положение. И тут мимо нас пронеслась ослепительно белая яхта, втрое больше лодки дяди Ребхорна, будто призрак среди летящей пены. Попав в кильватер, лодка дяди Ребхорна задрожала и рыскнула. Раздался резкий раздраженный гудок. Поздно. Нос парусной лодки ушел под воду, ледяные волны прокатились по палубе, лодка бешено закачалась. Я уже не видела Одри и тетю Элинор, вцепившись обеими руками в потрепанную веревку, чтобы меня не смыло за борт. Как я ныла от страха и боли!
«Это тебе в наказание, теперь ты знаешь, что ты плохая».
Дядя Ребхорн сидел на носу лодки, выкрикивая Даррену команды, который не успевал их выполнить, и главный парус внезапно развернуло. Пролетев у меня над головой, он сшиб Даррена в воду.
– Сын! Сын! – завопил дядя Ребхорн. Попытался выловить из пенных волн моего двоюродного брата длинным деревянным шестом с крюком. Даррен тонул, будто тюк мокрого белья. Погрузился, потом вынырнул, когда волна поддала его снизу, потом снова погрузился, болтая руками и ногами и оказавшись прямо под рыскающей лодкой. Я в ужасе глядела на это, вцепившись в веревку. Одри и тетя Элинор были где-то сзади меня, крича «Помогите! Помогите!». Дядя Ребхорн не обращал на них внимания, ругаясь, и быстро перебежал на другой борт. Начал шарить шестом в воде, пока что-то не поймал. На, его лице проступили жилы, будто разозленные черви, и он вытащил Даррена из воды на качающуюся палубу. Крюк зацепил моего двоюродного брата за подмышку, и по его боку струилась кровь. Жив ли Даррен? Я глядела и не могла понять. Тетя Элинор истерически вопила. Дядя Ребхорн ловко уложил сына на спину, будто толстую бледную рыбу, вытянул ему ноги и руки, сел поверх бедер и принялся раскачиваться в быстром ритме, нажимая Даррену на грудную клетку. Нажал – отпустил! Нажал – отпустил! Пока изо рта Даррена не пошла пенящаяся вода и рвота. Кашляя и давясь, мальчик начал дышать. По багровому лицу дяди Ребхорна потекли слезы гнева и печали.
– Ты разочаровал меня, сын! Сын, ты разочаровал меня! Меня, твоего папу, давшего тебе жизнь. Ты. Разочаровал. Меня.
Внезапный порыв ветра сдул матроску с головы дядя Ребхорна и унес ее, кувыркая, в туманные просторы озера Сент-Клэр.
Мне советовали не пытаться вернуть прошлое, оттуда, где оно ******* закрыто ******* частыми приступами «нарушения зрения» (не слепоты, как настаивал невролог). Но ведь я имею право на собственную память? На свое прошлое? Как можно лишать меня этого права?
«Чего ты боишься, мама? – спрашивают меня мои дети, иногда со смехом. – Чего ты боишься?» Как будто что-то действительно важное, действительно пугающее могло случиться или я могла представить, что со мной случилось.
Я шучу с ними, говоря им: «Может, вас».
Потому что, рожая их, я тоже перенесла ****** осколки ******, которые по большей части забыла ******* поскольку все раны заживают и всякая боль остается в прошлом… не так ли?
Что случилось в то потерянное воскресенье в июле 1969 года в доме дяди Ребхорна на берегу Гросс-Пойнта – настоящая загадка для того человека (меня), который это испытал. Потому что в центре этого – пустота ******* черная прямоугольная пустота, надвигающаяся на меня ****** будто дыры в воздухе. Моя дрожь переходит в безудержный смех… Я помню облегчение, когда мой двоюродный брат не утонул, помню облегчение, когда мы вернулись к причалу, который прогнил и шатался, но не обрушился, устоял, когда дядя Ребхорн закинул канат, чтобы пришвартоваться. Помню, как мы, вернулись, едва дыша, возбужденные, после того как плавали по озеру Сент-Клэр, как тетя Элинор сожалела, что не сделали фотографий на память о моем приезде, как дядя Ребхорн спросил, где «Полароид» и почему, ради всего святого, тетя Элинор этого никогда не помнит. Жизнь и счастье проходят, и никто не оставляет об этом воспоминаний.
Полдню, как мы вошли в дом, как опять лихорадочно переодевались в темной каморке под лестницей (комнате моей двоюродной сестры Одри) из купальных костюмов, насквозь мокрых, в сухую одежду, и на этот раз даже тетя Элинор, не то что Одри, не смогла помешать открыть дверь, помню Одри, кричащую ********* ********* – «Папа, нет! Папа, нет, пожалуйста!» Потом кричала и я, вопила и смеялась, когда грубые мужские пальцы*** скользили по моим ребрам, оставляя синяки***, вьющиеся жесткие волосы на его груди и животе, щекочущие мне лицо***, пока то, что было под нами, что я считала «полом», вдруг не провалилось***, расходясь, как*** вода. Я не плакала, не сопротивлялась – я была хорошей девочкой, понимаете? ********

Нил Гейман
Съеденные
(сцены из кинофильма)

Нил Гейман – автор, удостоенный медали Ньюбери за книгу «История с кладбищем», также вошел в список авторов бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс»; многие его книги экранизированы, включая недавнюю – «Коралина». Широкую известность ему принесли графические романы «Песочный человек», а также многочисленные комиксы, рассчитанные на самую широкую аудиторию, от взрослых до подростков. В разное время он выигрывал «Хьюго», «Небьюлу», Мифопоэтическую премию, Всемирную премию фэнтези и другие литературные премии.
Кроме того, Гейман известен как автор эмоционально сильных рассказов и стихотворений. А вот его кровавые «страшилки» знакомы читателю гораздо меньше, хотя за время долгой и плодотворной творческой карьеры Гейман, конечно же, создал несколько «пугающих» произведений, включая и это душераздирающее стихотворение в прозе, впервые опубликованное в 1996 году.

КОНТОРА ВЕБСТЕРА. ДЕНЬ

Когда Вебстер сидел, читая «Лос-Анджелес таймс», вошедший Макбрайд заговорил с ним.

РЕТРОСПЕКТИВА

Как сестра его в Голливуд тому уж одиннадцать месяцев отправилась, чтобы удачу за хвост поймать и всех звезд повидать.
Вскоре друзья сообщили, что «странной стала она».
Сразу представив иглу или что-то похуже, он сам поспешил в Голливуд, обнаружив ее под мостом.
Кожа ее бледна. «Прочь убирайся!» – кричала она.
Разрыдалась и наутек. Высокий мужчина в черном, поймав его за рукав, вымолвил прямо в лицо:
«Забудь о своей сестре». Но это ему не по силам.

СТАРОЕ КИНО

Двух подростков мы видим.
Юный Макбрайд и сестра его, они на веранде шалят. «Я покажу тебе мой…».
Ближе, пожалуй, они, чем прилично родным.

ВЕРТИКАЛЬНАЯ ПАНОРАМА

Подобно случайному мотыльку, мы слышим, как в темноте они возятся и сопят.

КРУПНЫЙ ПЛАН

Струей извергается он ей в ладонь, пальцы сестра облизнула, скривилась сперва, потом улыбнулась…

ЗАДЕРЖКА КАМЕРЫ

Ее губы, зубы и язык.

КОНЕЦ РЕТРОСПЕКТИВЫ

Вебстер решается взяться за дело.
Жесткость Лос-Анджелеса он вспоминает.
Город, который способен девушку выплюнуть, прожевав перед тем, берет сотню баксов задатка.

ВРЕЗКА

Розовая киска.

ОТЪЕЗД КАМЕРЫ

Три женщины голыми пляшут за деньги.
Вебстер тут входит, одну к себе манит, двадцатку сует ей и тычет на фото.
Стриптизерша так близко, что можно потрогать, но вышибалы не дремлют (что стоит им руку сломать вам?), она признается, что, кажется, фото знакомо.
И Вебстер уходит.

КВАРТИРА ВЕБСТЕРА. НОЧЬ

Видео ждет его дома.
Женщина на экране прекрасней, чем жизнь сама. Крупный кадр – ее груди, выставленные напоказ. Советует плюнуть и растереть, забыть о делах, обещает, что свидятся скоро…

НАЕЗД КАМЕРЫ
ГОСТИНИЧНЫЙ НОМЕР МАКБРАЙДА. НОЧЬ

Макбрайд одиноко в кровати лежит, смотрит легкое порно на платном ТВ.
Голый. Натирает член вазелином медленно и печально, не желая кончить до срока.
Вдруг стук в окно. Он вскочил, напуганный и дрожащий (этаж-то второй), открывает фрамугу.
Входит сестра, покойницу напоминая, просит о ней позабыть. Он молчит.
Шаркает к двери сестра.
В холле – еще одна женщина, в черном.
Брюнетка затянута в кожу, как адский посланец, через порог, улыбаясь, шагает.
Они занимаются сексом.
Сестра стоит в стороне.
Молча глядит, как брюнетка Макбрайда имеет (не снимая одежды, ее кожа синюшного цвета). Движеньем небрежным брюнетка срывает одежду с сестры, растерянно смотрит.
Сморщена кожа ее и пожухла, соски лишь торчат. Перчатки снимает сестра, видны ее руки: пальцы, как веточки или как крылья цыпленка, обглоданные и без плоти совсем.
Кости сухие с остатками мяса волокон.
Пальцы сует она прямо брюнетке меж губ…

ЗАТЕМНЕНИЕ ПОЛНОЕ КОНТОРА ВЕБСТЕРА. ДЕНЬ

Телефонный звонок. Это Макбрайд: «Забудьте о просьбе, Сестру я нашел и возвращаюсь домой.
Чек на пять сотен пришлю с благодарностью вместе».

ОТКАТ КАМЕРЫ

На Вебстера, растерян он и озадачен.

МОНТАЖ

Снова Вебстер в конторе, проходит неделя.
Мы видим – он ест, он справляет нужду, надирается пьяным. Видим, он прочь прогоняет подружку из койки.
Видим, включает он видео это по новой…
Видео-девочка пристально смотрит и говорит с ним, скорую встречу она обещает: «Жди меня, Вебстер, я скоро».

ВРЕЗКА
СБОРИЩЕ ПОЖИРАТЕЛЕЙ, ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Бледные люди стоят, как коровы на бойне.
Видим Макбрайда. Сорвана плоть с его ребер.
Белое мясо манит. Видно сквозь голые ребра – сердце пока что стучит, шевелятся легкие, дышат, судорожно и натужно. Слезы, как капельки гноя, бегут по запавшим щекам. Он в моче и дерьме.
Он неподвижен. Мечтает о смерти, похоже.

СОН

Вебстер с кровати вскочил.
Он видит Макбрайда бездыханное тело под мостом, вперемешку с разной едой, натолкнув на раскрытие темы: все неспроста.

ЛОС-АНДЖЕЛЕС. ДЕНЬ

Идеей навязчивой Вебстер захвачен.
С экрана ту женщину хочет найти непременно.
С кем-то дерется, совокупляется с кем-то.
В мыслях лишь: «Жди меня, Вебстер, я скоро».
Вот он в тюрьме. И они посещают его.
В черном мужчина, а с ним и брюнетка.
Ключом открывают темницу, с собой увлекают прочь из тюремного здания. Сквозь главный выход.
Ведут его к автостоянке. Вниз опускаются, ниже парковки, все глубже под землю.
Корчатся темные твари, причмокивают и шипят, Твари лоснятся, хихикают твари, кричат.
Вот человечину жрущие вышли навстречу…
Вебстер прикован наручниками к коротышке, кожу которого сплошь покрывают тату – вагины и пасти с оскалом.
Так они Вебстера вводят в Салон королевы.

САЛОН КОРОЛЕВЫ

Здесь я прервусь ненадолго: проснулась супруга, дрожа от кошмара ночного. «Ты отвратителен мне.
Ты девку домой приволок – незнакомку, но меня она знала. Боролись мы с нею.
Крики и шум услыхав, ты как буря ворвался.
Боялся увидеть, что трахают девку и жрут».
Это меня не смутило – писатель работой своей может злобные силы призвать. Пожимаю плечами.
Сняты наручники. Вебстер стоит одинокий.
Бархатный занавес – алый – сползает, пред ним – королева. Мы узнаем ее сразу, женщина, что появлялась на видео ночью.
«Мир разделен так удачно, в нем кто-то – добыча, кто-то же пожирает других», – так заявляет она голосом нежным и сладким.
Медового муравья вы видали? Крошечная голова, грудь, лапки-былинки, а ниже всего – от сладости вздутое брюшко, огромное, полупрозрачное, медом заполненное, утоление жажды сулящее.
Восхитительно личико у королевы, грудь белоснежна в синих прожилках вен, розовые соски, белые руки у ней. Но ниже, под грудью, будто кит притаился или же храмовый купол.
Человек она иль муравей медовый? Огромна она, будто зал, будто слон, будто страшный дракон иль любовь неземная.
Рябь пробегает по плоти, когда она манит несчастного Вебстера. Кивнул обреченно и ближе шагнул (В королеве длины две дюжины футов, пожалуй.)
Приказала она Вебстеру снять всю одежду.
Тверд его член. Он дрожит, озираясь украдкой.
Стонет: «О, никогда не был я столь возбужден».
Языком и губами ласкает его естество королева…
Задержим подольше картину. Язык с каждым мигом ее все настойчивее и нежней исполняет минет (ее губы лоснятся, алеет язык).

крупный ПЛАН

Королевы лицо.
Слышно, как Вебстер вздыхает: «О да!
Детка, о да! Крепче ласкай меня, жарче».
Шире свой рот распахнув, улыбаясь, зубы вонзила она Вебстеру в фаллос.
Алая кровь мощной струей брызжет ей в рот, не пролито ни капли.
Камера не сместится и не покажет лицо его, только ее. Это – тот выстрел, что зритель оплатит.
Едва лишь обмяк его член, и кровь унялась, видим его мы лицо. Взгляд удивленный и светлый.
Несколько пожирателей подошли, увлекая его за собой.
В стойле внизу он прикован вблизи от Макбрайда.
Чисто обглоданные остовы, в грязь погружаясь, повсюду лежат, скалятся зубы голодных, в них пищу увидев.
Несчастные твари.
Мы почти завершили.
Оставим их там.

ВРЕЗКА

Некий проем без двери, где бродяга тянет холодные пальцы к бродяге другому, истощены они, но друг друга пальцами трахают, будто черти, под обрывками грязной одежды, кусками картона, газетами мятыми, пол их не разобрать.

ВЕРТИКАЛЬНАЯ ПАНОРАМА

Камера, как улетающий прочь мотылек.
Конец.

Келли Линк
Шляпа специалиста

Келли Линк – автор трех сборников: «Все это очень странно», «Магия для новичков» и «Милые чудовища» (третий – в разделе для молодежи).
Последние из ее рассказов – «Оловянный дом», «Воскрешение Феникса», «Галдящие изгнанники», «Неугомонный папа», «Ущелье звезд» и «Взгляд тролля». Ее работы Трижды удостаивались премии «Небьюла», а также получали премии «Хьюго», «Локус», Премию Британской Асоциации Научной Фантастики и Всемирную премию фэнтези. Однажды она выиграла бесплатное кругосветное путешествие, ответив на вопрос «Почему вы хотите путешествовать вокруг света?» – «Потому, что не могу путешествовать сквозь него». Линк и ее муж Гевин Дж. Грант основали издательство «Смолл Бир Пресс», дважды в год выпускают журнал «Розовый браслет леди Черчилль».
Некоторые считают, что Линк – «сенсация на один день», хотя ее произведения в жанрах научной фантастики, фэнтези, хоррора и других, не подпадающих под четкое определение, публикуются с 1988 года, а с середины 90-х привлекли внимание читателей. Она превосходный стилист и со временем приобрела отличное умение структурировать повествование. Представленный ниже рассказ «Шляпа Специалиста» был опубликован в 1998 году и в 1999 получил Всемирную премию фэнтези.

– Если ты Мертвец, – говорит Саманта, – тебе незачем чистить зубы.
– Если ты Мертвец, – говорит Клэр, – ты живешь в гробу, где всегда темно, но тебе не становится страшно.
Клэр и Саманта – двойняшки, их друг от друга не отличить. На двоих им двадцать лет четыре месяца и шесть дней. Клэр лучше играет Мертвеца, чем Саманта.
Няня зевает, прикрывая рот изящной белой рукой.
– Я сказала, почистить зубы и спать, – говорит она. Сидит, скрестив ноги, на цветастом покрывале. Она учила их карточной игре под названием «паунс», в которую играют тремя колодами карт – по одной на каждого игрока. В колоде Саманты не хватает валета пик и двойки черв, а Клэр все время мухлюет. Даже при этом няня всегда выигрывает. У нее на руках до сих пор пятна высохшего крема для бритья и клочки туалетной бумаги. Сложно сказать, сколько ей лет, сначала они думали, что она взрослая, но сейчас она выглядит едва старше их. Саманта забыла, как зовут няню.
У Клэр упрямое лицо.
– Когда ты Мертвец, – говорит она, – ты всю ночь не спишь.
– Когда ты мертвец, – резко отвечает няня, – вокруг всегда очень холодно и сыро, и ты должен вести себя очень, очень тихо, иначе тебя заберет Специалист.
– Этот дом проклят, – говорит Клэр.
– Я знаю, – отвечает няня. – Я здесь жила раньше.

Кто крадется по ступеням,
Кто за дверью затаился,
Кто там плачет в темноте;
Кто вздыхает на полу…

Клэр и Саманта приехали на лето к отцу в дом под названием «Восемь труб». Их мать умерла. Ровно 282 дня назад.
Их отец пишет историю «Восьми труб» и о поэте Чарльзе Читэме Раше, жившим здесь на рубеже веков; Раш сбежал в моряки в тринадцать и вернулся, когда ему было тридцать восемь. Женился, родился ребенок. Раш написал три тома скверной и мрачной поэзии и, что еще хуже, еще более мрачный роман под названием «Тот, кто следит за мной в окне». И снова исчез в 1907 году, на этот раз навсегда. Отец Саманты и Клэр говорит, что некоторые из его стихотворений вполне читабельны, а роман по крайней мере не слишком длинный.
Когда Саманта спросила, зачем он пишет о Раше, отец ответил, что больше некому, и почему бы ей и Саманте не пойти на улицу и не поиграть. Когда она возразила, что она и есть Саманта, он просто скривился и спросил, как ему их различать, если они обе в синих джинсах и фланелевых рубашках. Почему бы одной из них не одеваться в зеленое, а другой – в розовое?
Клэр и Саманта предпочитают играть на улице. «Восемь труб» огромен, будто замок, только еще более темный и пыльный, по мнению Саманты. Здесь больше диванов и фарфоровых пастушек с отбитыми пальцами, меньше доспехов. И рва нет.
Дом открыт для посещения, и весь день люди, семьями едущие по Блю-Ридж Парквэй, останавливаются, чтобы погулять вокруг и осмотреть первый этаж. Третий этаж принадлежит Клэр и Саманте. Иногда они играют в проводников, иногда ходят вместе со смотрителем, который проводит экскурсии для посетителей. За пару недель они запомнили все, что смотритель рассказывал, и могут повторять за ним. Они помогают ему продавать открытки и томики стихов Раша туристам, заходящим в небольшой магазинчик подарков.
Когда мамаши улыбаются им и говорят, какие они хорошенькие, девочки лишь молча смотрят в ответ. В полутьме дома мамаши выглядят бледными и уставшими, готовыми упасть в обморок. Они уходят из «Восьми труб», мамаши и их семейства, выглядя уже не такими реальными, какими были до того, как заплатили за вход, и, конечно же, Клэр и Саманта больше никогда с ними не увидятся, так что, наверное, они и впрямь ненастоящие. «Лучше оставаться внутри дома, – хочется им сказать семействам, – а если пора уходить, то идите прямиком к машине».
Смотритель говорит, что среди деревьев небезопасно.
Их отец каждое утро сидит в библиотеке на втором этаже, печатая, а во второй половине дня подолгу гуляет. Берет с собой карманный диктофон и плоскую фляжку «Джентльмена Джека», но не Саманту и Клэр.
Смотритель «Восьми труб» – мистер Кослак. Его левая нога намного короче правой. Этот ботинок на высоком каблуке. В его ушах и ноздрях растут короткие черные волосы, а на макушке волос нет. Зато он разрешает Саманте и Клэр ходить по всему дому. Именно мистер Кослак сказал им, что в лесу водятся щитомордники и что дом проклят. Сказал, что все они, и духи, и змеи, весьма скверного характера, и Саманте с Клэр лучше ходить только по размеченным тропинкам, не забираясь на чердак.
Мистер Кослак различает двойняшек в отличие от родного отца. Говорит, что у Клэр глаза серые, как кошачья шерсть, а у Саманты – серые, как океан во время дождя.
Саманта и Клэр отправились погулять в лес на второй день пребывания в «Восьми трубах». Они кое-что увидели. Саманте показалось, что это – женщина, а Клэр сказала, что это – змея. Ведущая на чердак дверь оказалась закрыта. Они поглядели в замочную скважину, но внутри было слишком темно, чтобы что-то разглядеть.
Итак, у него была жена, и, как говорили, очень хорошенькая. Был другой мужчина, который хотел ее увести, но сначала она не соглашалась, боясь мужа, а потом уступила. Муж узнал и, говорят, убил змею, взял змеиной крови и подмешал в виски, а потом дал жене. Он научился этому от человека с островов, с которым ходил на одном корабле. Через шесть месяцев змеи размножились внутри нее и стали ползать у нее под кожей. Говорят, было видно, как они ползают у нее под кожей ног, вверх-вниз. Говорят, что она стала пустой, с ног до головы, но тело двигалось, пока она не умерла. А теперь мой папа сказал, что видел это.
Устные предания о «Восьми трубах».
Дому «Восемь труб» больше двухсот лет. Он назван в честь восьми дымоходов, каждый из которых такой большой, что Саманта и Клэр вдвоем уместятся в один камин. Дымоходы сложены из красного кирпича, на каждом этаже по восемь каминов, всего двадцать четыре. Саманта говорит, что дымоходы похожи на толстые стволы секвойи, выходящие сквозь шиферную крышу дома. У каждого камина стоит тяжелая черная подставка для дров и набор кованых железных кочерег в виде змей. Клэр и Саманта иногда фехтуют на них, у камина в их спальне на третьем этаже. В трубах гуляет ветер. Сунув голову в камин, они чувствуют, как вверх идет влажный воздух – с шумом, будто река. В дымоходе пахнет старой сажей и влагой, будто мокрыми камнями из реки.
Их спальня когда-то была детской. Они спят вместе в кровати с балдахином, напоминающей четырехмачтовый корабль. Кровать пахнет нафталином, Клэр во сне брыкается. Чарльз Читэм Раш спал здесь маленьким мальчиком, а потом здесь спала его дочь. Она исчезла вместе со своим отцом. Наверное, игорные долги. Раш с дочерью могли перебраться в Новый Орлеан. Ей тогда было четырнадцать, сказал мистер Кослак. «Как ее звали?» – спросила Клэр. «Что случилось с ее матерью?» – хотела узнать Саманта. Мистер Кослак на мгновение закрыл глаза, будто моргнул. «Миссис Раш умерла за год до того, как ее муж и дочь исчезли, – сказал он, – от загадочной смертельной болезни». Как звали бедную девочку, он не помнит.
В «Восьми трубах» ровно сотня окон, все они – с теми волнистыми стеклами ручной выработки, какие были в них изначально. «Когда столько окон, – думает Саманта, – «Восемь труб» должен был быть очень светлым домом, но деревья стоят так близко к нему, что в комнатах на первом и втором этажах – и даже в некоторых на третьем – царит зеленый полумрак». Будто Саманта и Клэр живут в глубинах моря. Именно этот свет делает туристов похожими на призраков. Утром и вечером дом окутывает туман. Иногда серый, как глаза Клэр, иногда серый, как глаза Саманты.

Я встретил женщину в лесу
С губами в виде красных змей.
И улыбнулась мне она,
Бесстыдно, с пламенем в глазах.

Пару ночей назад, когда отец уложил их и выключил свет, ветер стал вздыхать в дымоходе детской. Клэр подбила Саманту сунуть голову в дымоход в темноте, и она это сделала. Лицо Саманты обдувал поток холодного влажного воздуха, шурша, будто кто-то тихо что-то бормочет. Но она не могла разобрать слов.
Отец практически не обращал, внимания на дочерей с тех пор, как они приехали в «Восемь труб». Он никогда не упоминает об их матери. Как-то вечером они услышали его крик в библиотеке. Когда они спустились, то увидели на столе большое липкое пятно – на том месте, где опрокинулся бокал с виски. «Оно на меня смотрит, – сказал он в окно. – У него оранжевые глаза».
Саманта и Клэр удержались от того, чтобы сказать, что библиотека на втором этаже.
Ночью у их отца сладкое дыхание от выпивки, он все больше и больше времени проводит в лесу и все меньше в библиотеке. Обедают они чаще всего хот-догами и консервированной тушеной фасолью с бумажных тарелок в столовой на первом этаже под австрийской люстрой (в которой ровно 632 подвески из свинцового хрусталя в форме капелек), и их отец цитирует стихи Чарльза Читэма Раша, на что ни Саманта, ни Клэр не обращают внимания.
Он читал судовой дневник, который вел Раш, и говорит, нашел в нем доказательство того, что «Шляпа Специалиста» (знаменитейшее стихотворение Раша) – вовсе не стихотворение, и в любом случае написал его не Раш. Это нечто вроде скороговорки, которую повторял один из моряков китобойного судна, чтобы призвать кита. Раш просто записал ее, добавил окончание и сказал, что это его стих.
Тот моряк был родом с Мулатуппу, места, о котором Саманта и Клэр никогда не слышали. Их отец говорит, что этот человек был кем-то вроде волшебника, но он утонул, незадолго до того как Раш вернулся в «Восемь труб». Остальные моряки хотели выбросить за борт сундук волшебника, но Раш убедил их оставить все ему, пока он не сойдет на берег на побережье Северной Каролины.

Шляпа Специалиста с голосом агути;
Шляпа Специалиста с голосом пекари;
Шляпа Специалиста с голосом белогубого пекари;
Шляпа Специалиста с голосом тапира;
Шляпа Специалиста с голосом кролика;
Шляпа Специалиста с голосом белки;
Шляпа Специалиста с голосом гокко;
Шляпа Специалиста с голосом кита морского;
Шляпа Специалиста стонет, как ветер в кудрях жены моей;
Шляпа Специалиста шипит, как змея в траве;
Я повесил на стену мою.
Шляпу Специалиста.

Саманте и Клэр нужна няня, потому что их отец встречается с женщиной в лесу. Он отправляется туда по вечерам, они устраивают себе ужин и смотрят на звезды. Сейчас то время года, когда Персеиды видно каждую ночь, пролетающие по ясному небу. Их отец говорил, что он прогуливается с этой женщиной каждый день во второй половине дня. Она – дальняя родственница Раша; кроме того, говорил он, ему необходимо каждый вечер отдыхать и говорить с кем-то взрослым.
Мистер Кослак не остается в доме на ночь, но согласился найти кого-нибудь, чтобы приглядывать за Самантой и Клэр. Потом мистер Кослак куда-то пропал, зато появилась няня ровно в семь вечера. Няня, имя которой близняшки не смогли расслышать, носит синее хлопчатобумажное платье с короткими легкими рукавами. И Саманта, и Клэр считают ее хорошенькой, но старомодной.
Они были в библиотеке с их отцом, ища в атласе в красной кожаной обложке Мулатуппу, когда она пришла. Няня не стучала в дверь, просто вошла и поднялась по лестнице, будто точно знала, где их искать.
Отец поспешно поцеловал девочек на прощание (чмокнул второпях), сказал, чтобы хорошо вели себя, и тогда на выходные он отвезет их в городок посмотреть диснеевские мультики. Они подошли к окну и глядели, как он уходит в лес. Уже темнело, в воздухе летали жуки-светляки, будто желтые искорки. Когда их отец окончательно исчез среди деревьев, девочки отвернулись от окна и поглядели на няню. Она приподняла одну бровь.
– Ну? – сказала она. – В какие игры играть любите?

Против солнца вкруг трубы,
Раз, два, три.
Спицы тикают часами
И считают дни людские.

Сначала они играли в «рыбу», потом в «восьмерки», а потом изображали из няни мумию, намазав ей руки и ноги отцовским кремом для бритья из ванной и обмотав ее туалетной бумагой. Она лучшая няня из всех, какие у них когда-либо были.
В девять тридцать она попыталась уложить их спать. Ни Клэр, ни Саманта не хотели ложиться спать, и они стали играть в Мертвеца. В Мертвеца они играли уже 274 дня, каждый день, но никогда не делали этого при отце или других взрослых. Когда они Мертвецы, им позволено делать все, что захочется. Можно даже летать, прыгая с детской кровати и просто размахивая руками. Когда-нибудь у них получится, если они будут стараться.
У игры в Мертвеца три правила.
Первое. Числа очень важны. Двойняшки ведут список важных чисел в зеленой записной книжке, которая принадлежала их матери. Экскурсия мистера Кослака стала хорошим источником важных чисел и количеств: в них записана трагическая история чисел.
Второе. Двойняшки не играют в Мертвеца при взрослых. Оценив как следует няню, они решили, что она не в счет. И рассказали ей правила.
Третье, лучшее и самое важное. Когда ты Мертвец, тебе не надо ничего бояться. Саманта и Клэр не знают, кто такой Специалист, потому и его не боятся.
Чтобы стать Мертвецом, они задерживают дыхание и считают до тридцати пяти, столько, сколько было отпущено их матери, не считая пары дней.
– Ты никогда здесь не жила, – говорит Клэр. – Здесь живет мистер Кослак.
– Только не по ночам, – отвечает няня. – Это была моя спальня, когда я маленькой была.
– Правда? – спрашивает Саманта.
– Докажи, – говорит Клэр.
Няня внимательно глядит на Саманту и Клэр, будто оценивая их: сколько им лет, насколько они умны, насколько отважны, какого роста. И кивает. В дымоходе гудит ветер, и в полумраке детской они видят, как из камина начинают струиться молочные клубы тумана.
– Идите и станьте в дымоход, – говорит она им. – Выставьте руки вверх, как можно выше, там слева есть маленькая дырка, в которой ключ.
Саманта глядит на Клэр.
– Пошли, – говорит Клэр. Клэр на пятнадцать минут и сколько-то секунд старше Саманты, поэтому она имеет право говорить сестре, что делать. Саманта вспоминает бормочущие в дымоходе голоса, а потом говорит себе, что она Мертвец. Идет к камину и ныряет в клубы тумана.
Когда Саманта встает внутри дымохода, то видит лишь краешек комнаты. Бахрому на изъеденном молью синем коврике, одну ножку кровати, рядом с ней – ногу Клэр, качающуюся туда-сюда, как метроном. У Клэр шнурок развязался, а на лодыжке пластырь. Из дымохода все выглядит приятно и мирно, будто сон, и на мгновение ей хочется, чтобы она не была Мертвецом. Но так безопаснее на самом деле. Она выставляет вверх левую руку и проводит ею по бугристой стене, пока не нащупывает углубление. Думает насчет пауков, насчет отрезанных пальцев, ржавых бритвенных лезвий, а потом сует руку внутрь. Продолжает глядеть вниз, сосредоточившись на углу комнаты и болтающейся ноге Клэр.
Внутри выемки – крохотный холодный ключ, бородками наружу. Она вытаскивает его и, пригнувшись, вылезает обратно в комнату.
– Она не врала.
– Конечно, не врала, – говорит няня. – Когда ты Мертвец, тебе не разрешается врать.
– Если не захочется, – говорит Клэр.

Мрачно, зловеще бьется о берег море.
Бледный и влажный туман за дверью.
В холле часы пробили раз, два, три, четыре.
Утра не будет, нет, никогда, совсем.

Каждое лето Саманта и Клэр отправлялись в лагерь на три недели с тех пор, как им исполнилось семь. В этом году их отец не спросил, хотят они снова поехать или нет, и, поговорив об этом, они решили, что так даже лучше. Не надо будет объяснять всем друзьям, почему они теперь наполовину сироты. Они привыкли, что им завидуют, потому что они совершенно одинаковые. Саманта и Клэр не хотят, чтобы их жалели.
Еще не прошло и года, но Саманта понимает, что начала забывать, как выглядела мама. Не ее лицо, но ее запах, будто сухое сено, похожий на «Шанель № 5», и что-то еще. Она не помнит, были у ее матери серые глаза, как у нее, или такие серые, как у Клэр. Мама ей больше не снится, но ей снится Прекрасный Принц, жеребец, на котором она однажды каталась в лагере на конном представлении. Во сне Прекрасный Принц пахнет вовсе не как конь. Он пахнет духами «Шанель № 5». Когда Саманта Мертвец, она может кататься на любых лошадях, на каких захочет, и все они пахнут духами.
– И от чего этот ключ? – спрашивает Саманта.
Няня протягивает руку.
– От чердака. На самом деле вам он не нужен, но по лестнице туда забраться проще, чем через дымоход. По крайней мере в первый раз.
– Ты не собираешься нас спать укладывать? – спрашивает Клэр.
Няня не обращает внимания на Клэр.
– Мой отец запирал меня на чердаке, когда я маленькой была, но я не обижаюсь. Там есть велосипед, и я там каталась, пока меня мама не выпускала. На велосипеде ездить умеете?
– Конечно, – говорит Клэр.
– Если ехать очень быстро, Специалист не поймает.
– А что за Специалист? – спрашивает Саманта. – Велосипеды – хорошо, но лошади быстрее скачут.
– Специалист носит шляпу, – говорит няня. – Шляпа издает звуки.
Больше она ничего не говорит.

Когда ты у мер, трава зеленей
на могиле твоей и ветер свежей.
Впадают глаза, распадается тело.
И ты привыкаешь к задержкам. Обычное дело.

Чердак почему-то кажется больше и пустыннее, чем думали девочки. Ключом няни они открывают дверь в конце коридора, за которой узкая лестница. Она машет им рукой, показывая вперед и вверх.
На чердаке не так темно, как они ожидали. Дубы, которые загораживают свет на первых трех этажах днем, делая их мрачными, зелеными и загадочными, не дотягиваются сюда. Свет луны, бледный и пыльный, струится в треугольные слуховые окна. Освещает весь чердак, такой большой, что здесь в софтбол играть можно. Рядами стоят сундуки, в которых, как представляет себе Саманта, могут спрятаться люди, тайно подглядывая за ними. Потолок наклонный, его пронзают восемь толстых дымоходов; они кажутся живыми, будто их заточили в этом пустом и заброшенном месте; кажется, дымоходы гневно пронзают крышу и пол чердака. В свете луны создается ощущение, что они дышат.
– Они такие красивые, – говорит она.
– А какой дымоход идет из детской? – спрашивает Клэр.
Няня показывает на ближайший справа.
– Вот этот, – говорит она. – Идет из бального зала на первом этаже, через библиотеку и детскую.
На гвозде в идущем из детской дымоходе висит длинный черный предмет. Он выглядит тяжелым и пузатым, будто чем-то набит. Няня снимает его и крутит на пальце. В черном предмете дырки, и он заунывно свистит, когда крутится.
– Шляпа Специалиста, – говорит она.
– Это не похоже на шляпу, – говорит Клэр. – Это вообще ни на что не похоже.
Она идет к коробкам и сундукам, стоящим у дальней стены, чтобы поглядеть на них.
– Это Шляпа Специалиста, – повторяет няня. – И она не обязана быть похожей на что-либо. Но она может издавать любые звуки, какие угодно. Ее сделал мой отец.
– Наш отец пишет книги, – говорит Саманта.
– Мой отец тоже писал, – говорит няня и вешает шляпу обратно на гвоздь. Шляпа чернеет на фоне дымохода. Саманта глядит на нее. Шляпа ухмыляется.
– Он был плохим поэтом, но магом – еще худшим.
Прошлым летом Саманта ничего так не хотела, как коня. Думала, что готова отдать за коня все, – даже быть двойняшкой не так хорошо, как завести коня. Коня у нее так и нет, но теперь нет и матери, и она не может отделаться от мысли, что виновата в этом. Шляпа недобро смеется, а может, это ветер в дымоходе.
– Что с ним случилось? – спрашивает Клэр.
– После того как он сделал Шляпу, пришел Специалист и забрал его. Пока он искал отца, я спряталась в дымоходе в детской, и меня не заметили.
– Ты испугалась?
Стучащий, дрожащий, щелкающий звук. Клэр нашла велосипед няни и везет его к ним, за руль. Няня пожимает плечами.
– Правило номер три, – говорит она.
Клэр сдергивает шляпу со стены.
– Я Специалист! – заявляет она, надевая шляпу на голову. Та прикрывает ей глаза, бесформенные поля с маленькими нашитыми пуговицами. Пуговицы разной формы, блестят в лунном свете, будто зубы.
Саманта глядит на них снова и понимает, что это действительно зубы. Не считая, она вдруг уже знает, что там точно пятьдесят два зуба и что это зубы агути, зубы гокко, зубы белогубого пекари и зубы жены Чарльза Читэма Раша. Дымоходы стонут, голос Клэр глухо гремит из-под шляпы:
– Беги или я поймаю и съем тебя!
Саманта и няня убегают, смеясь, а Клэр садится на ржавый скрипучий велосипед и крутит педали, бешено гонясь за ними. Звонит в звонок, Шляпа Специалиста подпрыгивает и падает обратно ей на голову. Шипит, будто кошка. Звонок велосипеда высокий и пронзительный, он скрипит и завывает. Наклоняется сначала вправо, потом влево. Клэр выставляет костлявые коленки в стороны, удерживая равновесие, виляет меж дымоходов, преследуя Саманту и няню. Саманта не успевает и оборачивается. Когда Клэр подъезжает, то, держа одной рукой руль, протягивает другую к сестре. Она уже готова схватить Саманту, но тут няня бросается к ним и срывает шляпу с Клэр.
– Черт! – говорит няня, бросая шляпу. На ладони няни появляется капля крови, черная в лунном свете, там, где Шляпа Специалиста ее укусила.
Клэр слезает с велосипеда, хихикая. А Саманта глядит, как Шляпа Специалиста укатывается прочь. Набирает скорость, катясь по полу чердака, а потом исчезает, грохоча по лестнице.
– Иди, возьми ее, – говорит Клэр. – Теперь ты можешь побыть Специалистом.
– Нет, – говорит няня, слизывая кровь с ладони. – Спать пора.
Когда они спускаются, Шляпы Специалиста нигде не видно. Они чистят зубы, забираются в кровать-корабль и натягивают одеяло по самые шеи. Няня сидит у них в ногах.
– Когда ты Мертвец, – говорит Саманта, – устаешь ли ты и надо ли тебе спать? Снятся ли тебе сны?
– Когда ты Мертвец, – отвечает няня, – все намного легче. Тебе не надо делать все то, что ты не хочешь делать. Тебе не нужно имя, тебе не надо помнить. Тебе даже не надо дышать.
И она показывает им, что именно она имела в виду.
Когда она находит время подумать об этом (а теперь у нее все время этого мира, чтобы думать), Саманта с некоторым огорчением понимает, что теперь она навечно застряла где-то между десятью и одиннадцатью годами, вместе с Клэр и няней.
Она размышляет. Число десять приятное и круглое, будто пляжный мяч, но, в конце концов, это был не слишком легкий год. Интересно, думает она, на что может быть похоже 11. Может, острое, как иголки? Вместо этого она выбрала быть Мертвецом. Она надеется, что приняла правильное решение. Ей любопытно, решилась бы ее мать быть Мертвецом, а не мертвой, если бы у нее был выбор.
В этом году, когда мать умерла, они учили в школе дроби. Дроби напоминают Саманте табуны диких лошадей – пегих, пятнистых и соловых. Их так много, и они, ну дробные и неуправляемые. Только подумаешь, что управился с ней, как она вскидывает голову и сбрасывает тебя. Любимое число Клэр – 4, она говорит, что это высокий худощавый мальчик. Саманту мало интересуют мальчики. Ей нравятся числа. Возьмем, к примеру, 8. Оно может быть не только чем-то одним. С одной стороны, 8 похоже на наклонившуюся женщину с вьющимися волосами. Но если ты положишь ее на бок, то она уже выглядит как изогнувшаяся в два кольца змея, кусающая себя за хвост. Вот тебе и разница – все равно что быть Мертвецом и мертвым. Может, когда Саманте надоест быть первым, она попробует стать вторым.
Она слышит, как внизу, на газоне под дубами, кто-то зовет ее по имени. Саманта выбирается с кровати, подходит к окну детской и выглядывает сквозь волнистое стекло. Это мистер Кослак.
– Саманта, Клэр! – зовет он. – Вы в порядке? Ваш отец здесь?
Саманта видит, что луна почти просвечивает сквозь него.
– Они всегда запирают меня в мастерской. Проклятые маленькие создания, – говорит он. – Ты здесь, Саманта? Клэр? Девочки?
Няня подходит и становится рядом с Самантой. Няня прижимает палец к губам. Глаза Клэр сверкают из темноты. Саманта ничего не говорит и машет рукой мистеру Кослаку. Няня тоже машет. Может, он видит, что они машут, поскольку вскоре перестает кричать и уходит.
– Будьте осторожны, – говорит няня. – Он скоро придет. Оно скоро придет.
Она берет Саманту за руку и ведет к кровати, где их ждет Клэр. Они сидят и ждут. Идет время, но они не устают. Они не становятся старше.
Кто там?
Просто ветер.
Открывается дверь на первом этаже. Саманта, Клэр и няня слышат, как кто-то крадется, крадется по лестнице.
– Тихо, – говорит няня. – Это Специалист.
Саманта и Клэр молчат. В детской темно, ветер гудит, как огонь в камине.
– Клэр, Саманта… Саманта, Клэр?
Голос Специалиста влажный и невнятный. Похож на голос их отца, но это потому, что Шляпа может подражать любому шуму и голосу.
– Вы еще не спите?
– Быстро, – говорит няня. – Пора забираться на чердак и прятаться.
Клэр и Саманта выскальзывают из-под одеяла, быстро и тихо одеваются. Идут за ней. Не говоря ни слова, не дыша, она уводит их в безопасное место – в дымоход. Слишком темно, но они сразу же понимают, когда няня говорит одними губами: «Наверх». Она лезет первой, и они видят, где хвататься пальцами, где торчат кирпичи, на которые можно опереться ногами. Потом лезет Клэр. Саманта видит, как нога ее сестры уходит вверх, будто дым. Шнурок так и развязан.
– Клэр? Саманта? Проклятье, вы меня пугаете. Где вы?
Специалист стоит у полуоткрытой двери.
– Саманта? Кажется, чертова змея меня укусила.
Саманта задумывается лишь на секунду. А потом лезет, вверх, вверх, вверх по дымоходу детской.

Джин Вулф
Моя шляпа – дерево

Джин Вулф более всего прославился своими тетралогиями «Книга Долгого Солнца» и «Книга Нового Солнца». Он также написал трилогию «Книга Короткого Солнца» и множество отдельных романов, в том числе «Пиратская вольница» и «Злой гость». Вулф неоднократно награждался Всемирной премией фэнтези, «Небьюла» и «Локус», «За достижение всей жизни в мировой фантастике» (World Fantasy Life Achievement).
Помимо романов Вулф написал потрясающие произведения  в меньших формах, в том числе трилогию новелл «Пятая голова Цербера» и несколько сборников рассказов. Последний из вышедших – «Джин Вулф: лучшие рассказы».
Рассказ «Моя шляпа – дерево», впервые опубликованный в сборнике «999» под редакцией Эла Саррантонио, демонстрирует нам мастерство Вулфа и, наверное, является самым экзотичным и странным произведением в малой форме.

30 января . Утром я заметил на пляже странного путника. Я плавал в небольшой бухте между этим местом и деревней. Возможно, надо было что-то сделать, хотя я еще не устал. Я нырнул; показалось, что я увидел акулу, плывущую мимо оленерогого коралла. Быстро вылез из воды. Плавал я минут десять, не больше. Выбежал из воды, но потом перешел на шаг. Вот так вот.
Я наконец-то начал вести этот дневник (думал, что не начну никогда). Так что давайте вернемся ко всему тому, что мне следовало написать. Я купил этот дневник в тот день, когда вернулся из Африки.
Нет, в тот день, когда вышел из больницы. Теперь вспомнил. Шлялся без дела, думая, будет ли у меня следующий приступ, и зашел в небольшой магазин на Сорок Второй. Продавщица оказалась хорошенькой женщиной, из тех хорошеньких чернокожих, и я подумал, что будет здорово с ней поговорить. Для этого надо что-то купить.
– Я только что из Африки, – сказал я.
– Правда… И как там?
– Жарко.
В любом случае я ушел оттуда с этой записной книжкой и сказал себе, что потратил деньги не зря, поскольку буду вести дневник, записывать, когда у меня приступы, что я делал, что ел, – все, как мне сказали. Но думать я мог лишь о том, как она выглядела, когда развернулась и пошла от прилавка. Ее ноги и высоко поднятую голову. Ее бедра.
После этого я планировал записать все, что помнил, из пребывания в Африке, и о чем мы говорили. На случай, если Мэри перезвонит. А потом об этом назначении.

31 января. Настроил свой новый «Мак». Кто бы мог подумать, что в этом месте есть телефоны? Но есть кабель отсюда в Кололахи и тарелка. Я могу болтать с людьми по всему миру, а заплатит контора (не говоря уже о программах!). В Африке такого не бывает. Если радио есть, и то повезло.
Я был полон энтузиазма. «Удаленный архипелаг в Тихом океане». Погоди…
Пи-Ди:
– Баден, мы собираемся отправить тебя на архипелаг Таканга.
Несомненна, у меня было недоумение на лице.
– Это удаленный архипелаг в Тихом океане, – сказала она и прокашлялась, будто хотела кость проглотить. – Это не будет как в Африке, Бад. Ты там сам по себе будешь.
– Я-то думал, вы меня уволить собираетесь.
– Нет, нет, нет! Но, Бад…
Она наклонилась ко мне через стол, и с минуту я боялся, что она возьмет меня за руку и сожмет.
– Это будет трудно. Я не собираюсь тебя дурачить.
Ха!
Ближе к делу. Это нечто! Бунгало с полом из гнилых досок, которые тут с тех пор, как ушли британцы, в миле от деревни и меньше чем в полумиле от пляжа, достаточно близко, чтобы запах Тихого океана наполнял все комнаты. Толстые и радостные люди; как мне кажется, большая их часть – тупые. Попробуйте пройтись по Чикаго и сравните. Раз-два в год кто-нибудь из них подхватывает тропическую гранулему или что-нибудь такое, и преподобный Роббинс дает ему препарат мышьяка, который это излечивает. Пах!
В океане рыба, куча рыбы. Фрукты в джунглях, и они знают, какие есть можно. Они сажают батат и хлебное дерево, а если нужны деньги или что-нибудь еще, они просто ныряют и достают жемчужины, которые обменивают, когда приходит посудина Джека. Или когда они садятся в лодки и отправляются в большое праздничное плавание в Кололахи.
Я забыл, тут еще кокосы есть. Они знают, как их вскрывать. Или, может, у меня еще силенок не хватает. Гляжу на себя в зеркало – ага. Когда-то я девяносто кило весил.
– Ты худой, – говорит король. – Ха, ха, ха.
Хороший он парень на самом деле. У него достаточно примитивный юмор, но есть вещи и похуже. Он может взять мачете (мы такой называем упанга, а они – хелетэй) и открыть кокос, будто пачку жвачки. У меня есть и кокосы, и хелетэй, но я с равным успехом могу пытаться вскрыть их ложкой.

1 февраля . Не о чем писать, пару раз чудесно поплавал. Первые пару недель я вообще не окунался. Здесь акулы. Я знаю, что они тут действительно есть, потому что раз-другой их видел. Исходя из того, что мне сказали, тут еще морские крокодилы есть, длиной до пяти метров. Их я ни разу не видел и отношусь к этому скептически, хотя знаю, что в Квинсленде они есть. Раз за разом слышишь, как кого-то убила акула, но это не останавливает людей, и они все время плавают. Не вижу никакой причины, почему это должно остановить меня. Пока что мне везет.

2 февраля . Суббота. Я должен был написать про карлика, которого видел на пляже в тот раз, но у меня духу не хватило. В больнице иногда всякое странное виделось. Боюсь, что это возвращается. Я решил прогуляться по пляжу. Хорошо. У меня что, солнечный удар?
Пах.
Он был таким маленьким, даже ниже ростом, чем отец Мэри. Слишком маленький для любого взрослого из деревни. Но совершенно точно не ребенок и слишком светлокожий, чтобы быть одним из местных.
Вряд ли он здесь давно. Он даже белее меня.
Преподобный Роббинс должен знать. Спрошу завтра.

3 февраля.  Жарко, и становится еще жарче. Если верить преподобному Роббинсу, самый жаркий месяц здесь – январь. Ну прибыл я сюда в первую неделю января, и так жарко не было. Встал пораньше, пока прохладно. Пошел по пляжу, в сторону деревни – остановился, чтобы посмотреть на скалы, куда исчез карлик. Хотел поговорить с Робом до начала службы, но не смог, он репетировал с хором «Ближе, Господь, к Тебе».
Пришла половина деревни, служба продолжалась чуть меньше двух часов. Когда окончилась, я смог поговорить с Робом наедине. Сказал, что воскресный обед за мой счет, если он отвезет нас в Кололахи (у него джип есть). Он бы рад, но – слишком далеко, и дорога плохая. Я сказал ему, что это по личным проблемам, и хотел бы его совета.
– Почему нам не пойти к тебе, Баден, и не поговорить? Я бы пригласил к себе лимонада попить, но они меня ни на минуту не оставят.
И мы пошли обратно. Было жарче, чем в аду, и на этот раз я старался не смотреть по сторонам. У меня в маленьком ржавом холодильнике была холодная кока-кола, мы сели на крыльце (Роб называет это верандой), обмахиваясь. Он знал, что я чувствую себя неуютно, поскольку ничем не могу помочь этим людям, и настаивал на терпении. Мне еще представится шанс.
– Я уже на это не надеюсь, преподобный, – ответил я.
Тогда он мне и сказал, чтобы я его Робом называл. Его имя – Мервин.
– Никогда не сдавайся, Баден. Никогда.
У него было такое серьезное лицо, что я едва не рассмеялся.
– Хорошо, буду держать глаза открытыми, может, когда-нибудь Управление пошлет меня туда, где я действительно нужен.
– Обратно в Уганду?
Я объяснил, что Агентство никогда не посылает людей в одно место дважды.
– На самом деле я не об этом хотел поговорить. Это о моей личной жизни. Ну, на самом деле вопросов два, но начну с этого. Я бы хотел воссоединиться с бывшей женой. Возможно, вы мне посоветуете забыть об этом, поскольку я здесь, а она в Чикаго, но я могу посылать отсюда письма по электронной почте, и мне бы хотелось загладить некоторые неприятности, оставшиеся между нами.
– Дети есть? Извини, Баден… Не хотел о больном.
Я объяснил, как Мэри хотела детей, а я – нет, и он дал мне совет. Я еще не отправлял отсюда электронную почту, но завтра вечером обязательно туда напишу.
– Ты боишься, что у тебя галлюцинации. Тебя не лихорадит?
Он достал термометр и померил мне температуру. Почти в норме.
– Давай рассуждать логически, Баден. Этот остров сто миль в длину и около тридцати в ширину в самом широком месте.
Я знаю здесь восемь деревень. Население Кололахи – более тысячи двухсот человек.
Я сказал, что все это понимаю.
– Дважды в неделю прилетает самолет из Кэрнса с новыми туристами.
– Которые почти никогда дальше пяти миль от Кололахи не отходят.
– Почти никогда, Баден. Не никогда. Ты сказал, что этот человек – не из деревенских. Хорошо, с этим я согласен. Это был я?
– Конечно, нет.
– Тогда это кто-то не здешний – из другой деревни, из Кололахи или турист. Почему ты головой качаешь?
Я сказал ему.
– Сомневаюсь, что здесь где-то лепрозорий есть, ближе Маршалловых островов. В любом случае не знаю. Пока ты не обнаружил что-то еще, какой-то другой симптом болезни, сомневаюсь, что маленький человек, которого ты видел, – прокаженный. Куда скорее ты видел туриста с бледной белой кожей, вымазавшегося солнцезащитным кремом. Что же до его исчезновения, объяснение совершенно очевидно. Он нырнул в бухту со скал.
– Там никого не было. Я смотрел.
– Там, где ты смотрел, ты хотел сказать. Он мог быть по шею в воде, а вода блестела от солнца, так?
– Полагаю, так.
– Наверняка погода была ясная…
Роб допил кока-колу и отодвинул банку в сторону.
– Что же до того, что он не оставил следов, хватит играть в Шерлока Холмса. Понимаю, звучит резко, но это ради твоего же блага. Следы в таком мягком песке – бесформенные впадины в лучшем случае.
– Свои я вижу.
– Ты знаешь, куда глядеть. Ты никогда не пытался пройти по собственным следам? Думаю, нет. Можно несколько вопросов? Когда ты его видел, ты считал его реальностью?
– Да, совершенно. Не хотите еще? Или поесть что-нибудь?
– Нет, благодарю. Когда у тебя был последний приступ?
– Сильный? Недель шесть назад.
– А как насчет не слишком сильных?
– Прошлой ночью, но это ерунда. Два часа озноба, и все прошло.
– Это должно бы обнадеживать, но я так не считаю. Баден, в следующий раз, когда у тебя будет приступ, сильный или не сильный, я хочу, чтобы ты пришел ко мне. Понимаешь?
Я пообещал.

«Это Бад. Я люблю тебя все так же. Это все, что я могу сказать, но все равно скажу. Я был неправ, и я знаю это. Надеюсь, что ты простила меня».  Отправить.

4 февраля . Снова видел его вчера вечером. У него острые зубы. Я дрожал, лежа под москитной сеткой, а он глядел в окно и улыбался. Сказал Робу, сказал еще, что читал где-то, что каннибалы подпиливают себе зубы. Я знал, что три-четыре поколения назад местные были каннибалами; спросил, делают ли они это сейчас. Он думает, что нет, но спросит короля.

«Я очень сильно болел, Мэри, но сейчас мне лучше. Здесь сейчас вечер, я ложусь спать. Аюблю тебя. Спокойной ночи. Я люблю тебя».  Отправить.

5 февраля.  Пришли двое мужчин с копьями, чтобы отвести меня к королю. Я спросил, арестован ли я, и они рассмеялись. Но от его величества я на сей раз «ха-ха-ха» не услышал. Он был в большом доме, но вышел, и мы встали на некотором расстоянии, среди тропических деревьев размером с офисное здание, увитых цветущими лианами. Остановились в круге из камней. Король, мужчины с копьями и старик с барабаном. Мужчины с копьями развели костер, старик тихо постукивал по барабану, будто волны на берег накатывались, а король произнес речь или стихи прочел. Невидимые нашему глазу птицы постоянно его передразнивали зловещими голосами.
Когда король закончил, то повесил мне на шею этот резной кусок кости и обнимал меня за плечи всю дорогу до деревни. Это меня больше всего удивило. Он здоровее защитника в Национальной футбольной лиге, весит килограмм сто восемьдесят. Ощущение было такое, будто у меня на плечах теленок.
Ужасные, ужасные сны! Плыву в кипящей крови. Слишком испугался, чтобы спать дальше. Вошел в систему, попытался найти что-нибудь про сны и их значение. Наткнулся на ведьму из Лос-Анджелеса – сначала на ее домашнюю страницу, потом на нее саму: «Я и вас хочу, и вашу собачку маленькую!» На самом деле выглядела она неплохо.
Взял в руки резную костяную штуку, которую дал мне король. Старая, ей бы уже в музее быть, но я решил, что лучше буду ее носить, пока я здесь, по крайней мере когда наружу выхожу. Представляете, если он на меня обидится? Да он на меня просто сядет! Похожа на рыбу с высеченными на обоих боках картинками. Другие рыбы, человек в шляпе и прочее. Шнурок продет через глаз рыбы. Хотел бы я увеличительное стекло тут иметь.

6 февраля . Так и не лег спать. На моих часах уже среда. Написал длинное письмо на компьютере; печатал и печатал, что в голову шло. Рассказал ей, где я, что делаю, умолял ее ответить. А потом вышел наружу и поплавал, голышом, в залитом лунным светом океане. Завтра надо будет осмотреть то место, где король повесил на меня этот амулет-рыбу. Назад, спать.
Утро, и прекрасное! Почему у меня ушло столько времени, чтобы понять, какое прекрасное здесь место? Может, мое сердце только что вернулось из Африки. Вечно раскачивающиеся под непрестанно дующими пассатами пальмы, люди, похожие на бронзовые статуи героев. Какими мелкими и бледными коротышками мы им кажемся!
Хорошо поплавал, чтобы избавиться от воплей в ушах. Рассмеюсь ли я через год, увидев написанное о том, что мой полуночный заплыв помог лучше понять этих людей? Может, и рассмеюсь. Но он помог. Они плавают в свете луны сотни лет.
Электронная почта! Боже, благослови электронную почту и того, кто ее изобрел! Только что проверил и увидел письмо. Попытался угадать, кто это. Хотелось, чтобы Мэри, но я был практически уверен – оно от Эннис, ведьмы. Прочел имя. «Джулиус Р. Кристмас». Папаня! Папаня Мэри! Вскочил и бегал по комнате в таком возбуждении, что не мог начать читать. Теперь я его распечатал и приведу его здесь.

«Она отправилась в Уганду, Бад, тебя искать вернется завтра, в аэропорт имени Кеннеди, рейс АА47 из Хитроу. Я-скажу ей, где ты. Глядишь на этих девочек, хула-хула танцующих». 

ОНА ОТПРАВИЛАСЬ В УГАНДУ ИСКАТЬ МЕНЯ.

7 февраля . Снова эти сны. – Маленький человек с острыми зубами, улыбающийся в окно. Сомневаюсь, что мне следовало все это записывать, но во сне я знал, что он причиняет людям боль, а он продолжал мне говорить, что мне ничего не грозит. Может, и первый случай тоже был сном? Опять вопли.
В любом случае вчера днем я говорил с Робом, хотя и не собирался. Когда вернулся сюда, мне было так скверно, что я не мог ничего делать, только лежать в кровати. Хуже было только в больнице, наверное.
Сходил на то место, куда меня король водил. Не хотел идти от деревни, дети могли за мной увязаться, так что попытался пойти с другой стороны – окружным путем. Нашел два старых здания, небольшие, без крыш, кости выглядят человеческими. Об этом позже. Не видел никаких отметин, но и не рассматривал толком. Черные с одной стороны, будто в огне лежали.
Ходил часа три, совсем выдохся. Споткнулся об осколок камня, остановился, чтобы вытереть пот, и бам! Я уже на месте! Нашел пепел, место, где стоял я и король. Огляделся, пожалев, что не взял фотоаппарат, и увидел Роба, на четырех камнях, стоящих рядом. Он глядел на меня.
– Эй, почему бы вам что-нибудь не сказать? – сказал я.
– Я хотел посмотреть, что ты станешь делать, – ответил он. Значит, шпионил за мной. Я этого ему не сказал, но все было и так очевидно.
Я сказал ему про то, как приходил сюда с королем, про то, как он наложил заклятие. Извинился, что сейчас амулета на мне нет, сказал, что, если ему захочется кока-колы, пусть заходит, и я ему покажу.
– Не имеет значения. Он знает, что ты болен, и, полагаю, дал тебе нечто, чтобы тебя исцелить. Оно даже может сработать, ибо Господь слышит всякую молитву. Конечно, это не то, чему учат в семинариях, и даже не то, что написано в Библии. Но я слишком долго на миссионерской работе, поэтому знаю. Когда кто-то с добрым намерением обращается к Господу, создавшему его, он будет услышан. И очень часто ответом будет «да». Почему ты сюда вернулся?
– Хотел увидеть место снова, вот и все. Сначала мне показалось, что это просто круг камней, но потом, когда я поразмыслил, то решил, что дело сложнее.
Роб продолжал молчать. Я рассказал ему, что думаю о Стоунхендже.
Стоунхендж представлял собой круг из больших камней, но идея была в том, чтобы смотреть на положение определенных звезд и место восхода солнца. Однако здесь не может быть того же самого из-за деревьев – Стоунхендж открыт со всех сторон на равнине Солсбери. Я спросил, не может ли это быть чем-то вроде храма.
– Когда-то это был дворец, Баден, – ответил Роб и прокашлялся. – Если я кое-что тебе по секрету расскажу, оставь это при себе, хорошо?
Я пообещал.
– Теперь эти люди – добрые. Это я должен сказать сразу. Для нас они выглядят немного детьми, как и все примитивные народы. Будь мы сами примитивным народом – а мы им были, Бад, и не так уж давно, – они бы нам такими не казались. Теперь можешь себе представить, какими бы они для нас выглядели, если бы не казались наивными?
– Я об этом думал сегодня утром, перед тем как ушел из бунгало, – ответил я.
Роб кивнул.
– Теперь я понимаю, почему ты захотел вернуться сюда. Полинезийцы заселили весь юг Тихого океана. Ты это знал? Капитан Кук, британский военный моряк, первым исследовал Тихий океан хоть как-то, и он был совершенно ошеломлен, поняв, что может пройти под парусами несколько недель, а его переводчик все так же сможет разговаривать с местными. Мы знаем, к примеру, что полинезийцы в большом количестве переселились с Гавайев и завоевали Новую Зеландию. Последние разы, когда я это проверял, историки еще не признавали этот факт, но это факт, запечатленный маори в их историческом предании. Расстояние – порядка четырех тысяч миль.
– Впечатляет.
– Наверное, тебе интересно, к чему я веду. Могу тебя понять. Предполагается, что изначально они жили в Малайе. Не стану приводить все аргументы против этого, только скажу, что в этом случае они должны были оказаться в Новой Гвинее, в Австралии, но их там нет.
Я спросил, откуда они произошли. Он просто тер подбородок минуту или две, а потом заговорил.
– Этого я тебе тоже говорить не стану. Ты мне не поверишь, так что зачем зря рот открывать? Подумай о далеких землях, горной стране, чьи здания и памятники соперничают с Древним Египтом, с богами более жестокими, чем любой из демонов, какого мог бы себе представить Коттон Мэзер. Время… – Он пожал плечами. – После Моисея, но до Христа.
– Вавилон?
Он покачал головой.
– Они создали правящий класс, и спустя время эти правители, их жрецы и воины стали чем-то вроде другой расы, крупнее и сильнее, чем крестьяне, с которыми они обращались как с рабами. Они орошали алтари своих богов кровью, кровью врагов, когда могли захватить в плен достаточное количество, и кровью крестьян, когда врагов не хватало. Крестьяне восстали и изгнали их с гор к морю и в море.
Думаю, он ждал, что я что-нибудь скажу, но я молчал, раздумывая над его словами, рассуждая, могут ли они оказаться правдой.
– Они отплыли в ужасе от народа, который был им родным. Очень сомневаюсь, что их там было больше двух-трех тысяч, а может, и меньше тысячи. Они изучили мореходное дело и изучили хорошо. Им пришлось. В древнем мире они были единственными соперниками финикийцев и даже превзошли их.
Я спросил, откуда он все это узнал.
– Не имеет значения, откуда я это узнал, поскольку это правда, – ответил он.
Показал на один из камней.
– Я назвал их примитивным народом, таковы они и есть. Но они не всегда были таким примитивным народом. Здесь был дворец, такие руины есть по всей Полинезии, огромные сооружения из коралла, разваливающиеся на части. Дворец, следовательно – священное место, поскольку король свят как представитель богов. Именно поэтому он привел тебя сюда.
Роб собрался уходить, но я сказал ему о домах, на которые наткнулся раньше, и он захотел на них посмотреть.
– Здесь был храм, Баден, однако я никак не могу его найти. Когда его возвели, должно быть, он был злым, превыше нашего понимания…
Он ухмыльнулся, немало тем меня удивив.
– Над тобой, должно быть, подшучивали из-за имени.
– С первых-классов. Но меня это не волновало.
На самом деле волновало, иногда.
Позднее.
Что ж, я повстречался с маленьким человеком, которого видел на пляже, и, сказать по правде (какой смысл в дневниках, если не собираешься говорить правду?), он мне понравился. Я собираюсь сейчас же обо всем этом написать.
Роб и я искали дома, которые я видел, но не могли найти их. Я их описал, но Роб не считал, что это тот самый храм, который он искал с тех пор, как прибыл сюда.
– Они знают, где он. Старики точно знают. Изредка я слышал уклончивые упоминания – не шутки. Они шутят по поводу того места, которое ты нашел, но не храма.
Я спросил, что же тогда за место нашел я.
– Японский лагерь. Здесь японцы были, во время Второй мировой.
Я этого не знал.
– Здесь боев не было. Они предположительно построили те дома, что ты нашел, и вырыли пещеры в холмах, чтобы вести бои. Я некоторые сам нашел. Однако американцы и австралийцы попросту миновали этот остров, как и многие другие. Японские солдаты остались здесь, голодали. Изначально здесь было около роты, наверное.
– И что с ними случилось?
– Некоторые сдались. Некоторые вышли из джунглей, чтобы сдаться, и были убиты. Немногие держались, двадцать – двадцать пять человек, насколько я слышал. Вышли из пещер и вернулись в лагерь, который построили, когда думали, что Япония победит и будет править Тихим океаном. Я думаю, именно эти дома ты нашел, и поэтому я хочу их увидеть.
Я сказал, что не могу понять, как мы могли их потерять.
– Посмотри на эти джунгли, Баден, – ответил он. – Одно из этих зданий может быть в каких-то десяти футах от нас.
Мы прошли еще милю или две и оказались на пляже. Я не знал, где мы, а Роб знал.
– Здесь и разойдемся. В деревню – туда, а твой бунгало – в противоположную, сторону, за бухту, – сказал он.
Я все думал про джапов и спросил, все ли они погибли.
– Все, – сказал он.
– С каждым годом они становились все старше, их число уменьшалось, и настало время, когда винтовки и пулеметы, державшие в ужасе деревни, уже не стреляли. Прошло еще время, пока местные это поняли. Однажды ночью они пришли в японский лагерь с копьями и боевыми дубинами, убили оставшихся японцев и съели их. Иногда они шутят по этому поводу, когда хотят позлить меня.
Я пошатывался и понимал, что приступ намечается сильный, поэтому вернулся в бунгало. Весь оставшийся день и всю ночь мне было плохо. Озноб, лихорадка, головная боль, галлюцинации. Помню, как я увидел, что маленькая ваза на комоде поднялась и двинулась на другую сторону помещения и опустилась. Как американец в бейсболке вплыл в комнату. Снял бейсболку, причесал волосы перед зеркалом и уплыл. Бейсболка была с эмблемой «Кардинэлс».
А теперь насчет Ханги, маленького человека, которого я видел на пляже.
После того как я все это про дворец написал, захотелось задать Робу пару вопросов. Сказать, что Мэри возвращается. Ладно, на самом деле никто еще не сказал, что она возвращается, пока что я от нее лично ничего не слышал, только одно письмо от папани. Но она же отправилась в Африку, так почему бы не сюда? Я поблагодарил папаню и снова сказал ему, где я. Он знает, как я хочу ее увидеть. Если она прилетит сюда, я попрошу Роба заново поженить нас, если она согласится.
Я пошел по пляжу и увидел его. Однако спустя где-то полминуты Ханга, казалось, расплылся в дымке. Я сказал себе, что у меня опять видения, что я все еще болен. Напомнил себе, что обещал прийти к Робу, если мне снова станет плохо. Но когда я дошел до края бухты, он был там, совершенно реальный, сидящий в тени одной из молодых пальм. Я хотел поговорить с ним.
– Ничего, если я тоже присяду? От этой жары мозги плавятся.
Он улыбнулся (острые зубы оказались настоящими) и сказал:
– Моя шляпа – дерево.
Я думал, он просто имеет в виду тень, но после того как я сел, он показал мне. Откусил пальмовый лист, разделил на полоски и научил, как их разделять на волокна и сплести нечто вроде соломенной шляпы с высокой тульей и широкими полями. Мы немного поговорили, хотя он говорил по-английски не так хорошо, как некоторые из местных. Он не живет в деревне, а людям, которые там живут, он не нравится, хотя они ему нравятся. Они его боятся, говорит он, и поэтому дают разные вещи. Предпочитают, чтобы он был от них подальше.
– Не деревня, не лодка.
Я сказал, что ему, должно быть, одиноко, но он просто глядел на океан. Сомневаюсь, что он знает это слово.
Ханга хотел узнать, что за амулет дал мне король. Я описал его и спросил, приносит ли он удачу, тот покачал головой.
– Не малхои.
Взял волокно пальмового листа.
– Это малхои.
Не зная, что значит малхои, я не стал спорить.
Вот почти все, кроме того, что я сказал ему, что он может приходить, если ему захочется с кем-то побыть. Он ответил мне, что надо есть рыбу, чтобы восстановить здоровье. Понятия не имею, кто ему сказал, что мне иногда нездоровится, но я никогда не пытался сделать из этого тайну. А еще сказал, что мне не надо опасаться приступа (я думаю, что он имел в виду именно приступ), когда он со мной.
У него дубленая жесткая кожа, намного светлее, чем у меня на предплечье, но я понятия не имею, симптом это заболевания или что-то врожденное. Когда я встал, чтобы идти, он тоже встал и оказался мне по грудь. Бедный коротышка.
И еще одно. Я не хотел этого писать, но после того что сказал Роб, решил, что, наверное, надо. Когда я прошел немного в сторону деревни и обернулся поглядеть на Хангу, его уже не было. Я пошел обратно, думая, что зрение обманули тени от пальм. Его там не было. Я подошел к бухте (может, он в воде, как предполагал Роб?). Прекрасная маленькая бухта. Но Ханги и там не было. Я проникся сочувствием к морякам прошлого. Эти острова могли исчезать, когда они приближались.
В любом случае я узнал, что «малхои» означает «сильный». Поскольку пальмовое волокно не такое крепкое, как хлопчатобумажный шнур. Что-то тут не так. Скорее, я тут чего-то не понимаю. Может, слово имеет больше одного значения?
Ханга означает «акула», говорит Роб, но он не знает человека по имени Ханга. Здесь почти всех мужчин называют именами рыб.
Снова электронная почта, на этот раз от ведьмы: «Над вами нависла опасность. Я ее чувствую и знаю, что вас привела ко мне некая высшая сила Будьте осторожны. Держитесь подальше от мест поклонения, Таро говорят мне, что там вас ждут неприятности. Расскажите мне об амулете, о котором упоминали».
Сомневаюсь, что надо это делать и что я еще хоть раз напишу ей.

9 февраля.  Похоже, я утомил себя записями в четверг. Смотрю и вижу, что вчера ничего не написал. По правде сказать, писать нечего, кроме того, что я плавал в бухте Ханги. И об этом мне трудно рассказать что-либо связное. Прекрасное за пределами слов. Вот и все, что я могу сказать. На самом деле я боюсь возвращаться. Боюсь, что я буду разочарован. Нет места ни на земле, ни под водой столь чудесного, как это. Цветные кораллы, мелкие морские животные, похожие на цветы, стайки синих и оранжевых рыбок, будто россыпи драгоценных камней. Сегодня, когда я пошел повидаться с Робом (ладно, Эннис меня предупредила, но я думаю, что она чушь несет), я сказал, что он, наверное, предпочитает думать, что Господь создал этот прекрасный мир, чтобы мы им восхищались. Но если Он так поступил, нас следовало снабдить жабрами.
– Надо ли мне думать, Баден, что Он сотворил для нас звезды? Все эти пламенеющие солнца в сотнях и тысячах световых лет от нас? Что Господь сотворил целые Галактики лишь для того, чтобы раз или два в жизни мы подняли взгляд полюбоваться ими?
И Ханга сказал, что лучше бы я подумал о людях, подобных мне, работающих на федеральное правительство. Не будем ли мы когда-нибудь изгнаны? Большинству из нас плевать на обычных людей куда больше, чем тем. Хотя я знаю, что Пи-Ди не из таких.
Пришла женщина, порезавшая руку. Роб говорил с ней на ее родном языке, пока обрабатывал рану, она трещала вовсю. Когда женщина утиля, я спросил его, действительно ли он все понял из того, что она сказала.
– И да и нет, – ответил он. – Я знаю все слова, которыми она пользуется, если ты об этом. Сколько ты уже тут, Баден?
Я сказал.
– Около пяти недель? Отлично. Я здесь около пяти лет. Я говорю не так хорошо, как они. Иногда мне приходится задуматься, чтобы подобрать правильное слово, а иногда я и придумать его не могу. Но я понимаю, когда их слышу. Это не слишком сложный язык. Тебя беспокоят призраки?
Наверное, я разинул рот.
– Это из того, что она сказала. Король послал за женщиной из другой деревни, чтобы тебя от них избавить, что-то вроде ведьмы-знахарки, как я понимаю. Ее зовут Лангитокоуа.
Я сказал, что единственный призрак, который меня мучит, – это мой разрушенный брак, и что я надеюсь воскресить брак с его помощью.
Он попытался пронзить меня взглядом, и, наверное, у него получилось. У Роба особенные глаза.
– Ты все еще не знаешь, когда прилетит Мэри?
Я покачал головой.
– Она захочет пару дней отдохнуть после поездки в Африку. Надеюсь, ты ей это позволишь.
– Ей придется лететь из Чикаго в Лос-Анджелес, из Лос-Анджелеса в Мельбурн, из Мельбурна в Кэрнс, придется ждать очередного рейса до Кололахи. Поверьте, я все это принял во внимание.
– Хорошо. Тебе не приходило в голову, что твой маленький друг Ханга может быть призраком? В смысле, не пришло в голову, с тех пор как ты с ним говорил?
Тогда у меня возникло то самое ощущение, «что я здесь делаю», мой любимый прием, чтобы нырнуть в кусты. Я сидел в маленькой комнатке с запахом лекарств в шатком доме, у моего локтя стояла банка с ватными тампонами, в окно доносился шум прибоя в тысяче миль от известных всем мест, и я не мог припомнить, какие решения принял и какие планы строил, в результате которых оказался здесь.
– Позволь тебе кое-что рассказать, Баден. Ты, не обязан этому верить. В первый год моего пребывания здесь мне пришлось отправиться в город, чтобы посмотреть строительные материалы, которые мы закупали. Так сложилось, что выдался день, когда мне было нечего делать, и я решил поехать в Норт-Пойнт. Люди говорили мне, что это самое красивое место на острове. Я убедил себя, что должен его увидеть. Ты еще там не был?
Я о таком месте даже не слышал.
– Дорога шла только до ближайшей деревни. Потом тропинка, по которой идти пару часов. Действительно, все просто прекрасно – скалы над волнами, утесы над океаном. Я простоял там достаточно, чтобы ощутить красоту и одиночество этого места и сделать кое-какие наброски. Потом я вернулся в деревню, где оставил джип, и поехал обратно в Кололахи. Уже почти стемнело. Только успел отъехать, как увидел на дороге человека из деревни. Тогда я еще не всех знал, но его я знал. Остановил машину, и мы с минуту болтали. Он сказал, что идет встретиться с родителями, и я подумал, что они живут там, откуда я только что уехал Я довез его и высадил Он все благодарил меня, а когда я вылез, чтобы посмотреть на колесо, которое меня беспокоило, обнял и поцеловал мои глаза. Я никогда этого не забуду.
Я сказал какую-то глупость насчет добросердечия здешнего народа.
– Ты прав, конечно. Однако, Баден, когда я вернулся, то узнал, что Норт-Пойнт – проклятое место. Туда отправляются души умерших, чтобы попрощаться с землей живых. Человека, которого я повстречал, убила акула в день моего отъезда – это было за четыре дня до того, как я подвез его.
Я даже не знал, что сказать.
– Они вам солгали, – наконец выпалил я. – Они не могли не лгать.
– Несомненно – либо я лгу тебе. В любом случае я бы хотел, чтобы ты привел сюда твоего друга Хангу, если сможешь.
Я пообещал, что попытаюсь отвести Роба к Ханге, поскольку Ханга не пойдет в деревню.
Снова купался в бухте. Я никогда не считал себя хорошим пловцом, и плавать мне доводилось не слишком часто, но теперь я плавал, как дельфин, ныряя под воду с открытыми глазами, по две с половиной минуты, не меньше. Невероятно! Боже мой, вот только я покажу это Мэри!
Можно купить в Кололахи акваланг. Попрошу у Роба джип или заплачу одному из местных, чтобы он отвез меня на каноэ.

11 февраля . Снова все упустил, пора наверстывать. Вчерашний день был очень странным. Как и суббота.
Я лег спать с тяжелой головой от рассказа Роба о призраке и нового мира под водой. Бабах! Я подпрыгнул, перепугавшись до смерти. Комод упал, ящиками вперед. Наверное, сухая гниль в ножках. Пара ящиков сломались, все рассыпалось. Я поднял его и стал убираться и вдруг нашел книгу, которую до этого не видел. «Сад Света» Энджел Кинг, про путешествие по Афганистану. На обложке чье-то имя и штамп – «Американское Управление Зарубежной Помощи». Тогда это было совсем непонятно.
Но постепенно я понял. Вот где он был – Ларри Скриббл. Сотрудник Управления купил книгу три года назад (когда его направили в Афганистан скорее всего) и привез ее с собой, когда его отправили сюда. Я пользовался только тремя верхними ящиками, книга же осталась в одном из других, и ее не заметили, когда кто-то (кто?) забирал вещи Скриббла.
Почему он уехал, когда меня сюда отправили? Он должен был быть здесь, чтобы ввести меня в курс дела, остаться на неделю, где-то так. Никто не упоминал его имени, и для этого должна быть причина.
Хотел пойти на службу в христианскую миссию и принести книгу, но снова почувствовал себя плохо. Принял лекарства и лег, слишком слабый, чтобы шевелиться. И мне приснился этот сон, очень странный сон. Почему-то я знал, что в доме кто-то есть. Наверное, шаги, хотя я их не помню. Я сел и увидел у кровати улыбающегося Хангу.
– Я стучал. Ты не вышел.
– Извини. Я болел, – ответил я. Встал, предложил ему кока-колы, что-нибудь поесть, но он хотел поглядеть на амулет. Конечно, сказал я, и взял его с комода.
Он посмотрел на предмет, хмыкнул, провел указательным пальцем по маленьким рисункам по бокам.
– Без узла? Свободно надеваешь?
Он показал на узел.
Я сказал, что незачем, потому что свободно надеваю, не развязывая шнурок.
– Хочешь друга? – сказал он, показывая на себя, и это было трогательно. – Ханга друг? Друг Бада?
– Да, – сказал я. – Совершенно.
– Развяжи.
Я сказал, что лучше разрежу шнур, если он хочет.
– Развяжи, прошу. Кровный друг.
Он взял меня за руку, повторяя: «Кровный друг!»
Хорошо, сказал я и принялся развязывать узел, очень сложный, и в этот момент, клянусь, я услышал, что в бунгало еще кто-то, третий человек, стучит в стену. Я решил, что надо пойти и посмотреть, но Ханга держал меня за руку. У него были большие очень сильные кисти на коротких предплечьях.
За минуту или две я развязал шнур и спросил, этого ли он хотел. Он с жаром сказал, что да. Я отдал амулет ему, и тут произошла перемена, одна из тех, какие бывают в снах. Он выпрямился и стал высоким, не ниже меня. Держа меня за руку, он мгновенно и аккуратно резанул мне руку зубами и лизнул кровь и, казалось, вырос еще. Будто было устранено какое-то осквернение. Он выглядел умным и почти симпатичным.
А потом он порезал кожу на своей руке, точно так же, как на моей, и предложил мне. Я лизнул его кровь, как он мою. Почему-то я ожидал, что она будет ужасного вкуса, но это было не так. Будто я глотнул морской воды, плавая.
– Теперь мы кровные друзья, Бад, – сказал мне Ханга. – Я не причиню вреда тебе, а ты не должен вредить мне.
Так окончился сон. Следующее, что я помню, – постель и сладкий запах, и что-то щекочет мне ухо. Я подумал, что москитная сетка съехала, но рядом со мной лежала женщина с цветком в волосах. Я перекатился, и она, увидев, что я проснулся, обняла меня и поцеловала.
Она Лангитокоуа, женщина, которую, как сказал мне Роб, послал ко мне король, но я звал ее Ланги. Она говорит, что не знает, сколько ей лет, но она лукавит. Размеры (ростом она больше метра восьмидесяти, а весом – больше ста килограммов) делают ее на вид старше, чем она есть, я уверен. Двадцать пять. А может, и семнадцать. Я спросил ее о призраках, и она совершенно спокойно сказала, что один в доме есть, но он не желает зла.
Пах.
После этого я, естественно, спросил ее, зачем король хотел, чтобы она осталась со мной. Она с достоинством объяснила, что мужчине жить в одиночестве нехорошо, что у мужчины должен быть кто-то, кто подметет, приготовит еду, позаботится о нем, когда он болен. Это был шанс, и я решил им воспользоваться. Я объяснил, что ко мне скоро должна прилететь женщина из Америки, что американские женщины ревнивы и что мне придется рассказать американской женщине, что Ланги за мной ухаживала. Ланги согласилась безо всяких возражений.
Что еще?
Визит Ханги был сном, я знаю, но, похоже, я страдаю сомнамбулизмом. Может, ходил по бунгало, когда бредил. Амулет был там же, где я его оставил, на столике, но шнура не было. Я нашел его под кроватью, попытался продеть в глаз рыбы, но он не пролезал.
Письмо от Эннис: «Адские псы сорвались с цепи. Во имя небес будь осторожен. Благоприятное влияние растет, так что надейся». Спросить меня, так бред сумасшедшего.
Письмо от папани:
«Ты там как? Ничего от тебя не слышим. Нашел место для Мэри и детей? Она уже в пути». 
Какие дети? Ну, пуританин старый!
Отправил длинное письмо по электронной почте, сказал, что сильно болел, но теперь лучше, что есть несколько мест, где может остановиться Мэри, в том числе это бунгало – окончательный выбор за ней. Если честно, папаня понятия не имеет, где и как я живу, он мог подумать, что я снимаю комнату в Кололахи с монашеской койкой. Надо послать еще одно письмо, спросить, когда у нее вылет из Кэрнса. Сомневаюсь, что он знает, но стоит попробовать.
Почти полночь, Ланги уснула. Мы сидели на пляже и любовались закатом, пили ром с кока-колой, а потом ром с кокосовым молоком, когда кока-кола закончилась; смотрели на звезды, говорили и занимались любовью. Снова говорили, снова пили и снова занимались любовью.
Так. Я должен был это записать. А теперь мне надо придумать, как это спрятать, чтобы Мэри этого никогда не увидела Я не стану это уничтожать и не стану лгать. Нет ничего хуже, чем лгать себе. Ничего. Мне ли не знать.
Что-то еще из области «это был сон», но я так не думаю. Я лежал спиной на песке, глядя на звезды, бок о бок со спящей Ланги, и увидел НЛО. Он двигался между мною и звездами – темный, обтекаемый, как торпеда, и с большим килем на спине, будто космический корабль из старых комиксов. Сделал над нами два или три круга и исчез. Однако тревожно.
Это заставило меня задуматься. Звезды – как здешние острова, только в миллион миллиардов раз больше. На самом деле никто не знает, сколько тут островов, вероятно, есть еще несколько, на которых пока никто не бывал. Ночью острова смотрят на звезды, а звезды смотрят на них и говорят друг другу: «ОНИ идут!»
Полное имя Ланги означает «небесная сестра», так что я здесь не один – для тех, кто думает подобным образом.
Нашел храм!!! До сих пор поверить не могу. Роб искал его пять лет, а я нашел за шесть недель. Боже, с каким удовольствием я ему сказал бы! Но не могу. Я дал Ланги слово, так что это не обсуждается.
Мы пошли купаться в бухту. Я нырнул, показывая ей кораллы и все остальное – то, что она, наверное, видит с тех пор, как научилась ходить. А она показала мне храм. Крыши нет, если вообще когда-то была, стены покрыты кораллами и морскими созданиями, похожими на цветы. Вряд ли заметишь, если тебе кто-нибудь не покажет. Но, как только показали, ты сразу все видишь. Длинные прямые стены, главный вход, небольшие комнаты по бокам – все. Будто глядишь на развалины собора, который завалили цветами и увешали знаменами перед праздником. Понимаю, что объясняю плохо, но это лучшее, что пришло мне в голову. Они построили его на суше, а потом уровень воды поднялся, но он еще цел. Храм выглядит спрятанным, а не заброшенным. Слишком старым и слишком большим. Я никогда этого не забуду. Минуту назад я видел перед собой скалы и кораллы, и вдруг появились стены и алтарь, из которого, будто дерево, рос пятнадцатиметровый ветвистый коралл. А потом из тени коралла на нас выплыла огромная серо-белая акула с человеческими глазами. Хуже, чем лев или леопард. Боже мой, я испугался, как никогда в жизни!
Когда мы уже были наверху, на скалах, Ланги объяснила, что акула не собиралась причинить нам вред. Если бы собиралась, нас обоих уже не было бы (с этим трудно поспорить). Потом мы собирали цветы, она плела из них венки, кидала в воду и пела песню. А потом сказала, что это правильно, что я узнал, поскольку мы – это мы, но я никогда не должен рассказывать другим белым. Я честно пообещал, что не буду.
Она пошла в деревню, чтобы купить продуктов. Я спросил ее, поклоняются ли они богу Роба в подводном храме (пришлось сказать это так, чтобы она поняла). Ланги рассмеялась и сказала – нет, они поклоняются богу-акуле, поэтому акулы не станут их поедать. Я задумался об этом.
Похоже, что они принесли с собой иных богов с гор, где жили пару тысяч лет назад, потом обосновались здесь и построили храм, чтобы поклоняться прежним богам. Позднее, возможно, спустя сотни лет, море поднялось и поглотило его. Старые боги ушли, но оставили акул сторожить их дом. Когда-нибудь вода снова опустится. Ледник Антарктиды снова станет толще и массивнее, уровень Тихого океана понизится, и кровавые древние боги вернутся. Так это выглядит для меня, и, если это правда, я рад, что меня не будет среди тех, кто это увидит.
Я не верю в бога, о котором проповедует Роб, так что с точки зрения логики я и в них не должен верить. Но я верю. Наступило новое тысячелетие, а мы все по старым правилам играем. Они должны прийти, чтобы научить нас новым, хотя, наверное, этого я и боюсь.

День Валентина . Мэри отошла. Так мама ее сказала, и мне тоже придется сказать так. Напечатать. Я не могу заставить эти пальцы напечатать что-то еще.
Прочтет ли это кто-нибудь?
Ланги и я подарили ей венки из орхидей, она их надела. Так быстро, так безумно.
Столько крови, Мэри и дети кричат.
Лучше вернуться назад и написать или вообще бросить все это.
Охотились на кабана. Я не пошел, вспомнив, как мне дурно было, когда я шатался по джунглям с Робом, но я и Ланги пришли потом, когда дичь жарили. Охота на кабана – любимое мужское времяпрепровождение. Она говорит, что это единственное, что у мужчин получается лучше, чем танец. У них нет собак, они не пользуются луком и стрелами. Главное – искусство выслеживания, а убивают кабанов, когда найдут, копьями, и это, должно быть, очень опасно. Я как-то говорил с королем насчет такой охоты, и он сказал мне, как они загоняют выбранного ими кабана в место, откуда он не может убежать. Он разворачивается и отбивается, может броситься в атаку, но если не бросается, четверо или пятеро мужчин одновременно кидают в него копья. В тот раз именно копье короля пронзило сердце кабана.
Пиршество было роскошным, с ананасами и местным пивом, а также моим ромом. Свинины хватило всем. Мы вернулись домой под утро, и там спала Мэри, с Марком и Адамом.
И это было очень хорошо, поскольку у нас была возможность искупаться и освежиться. К тому времени как они проснулись, Ланги приготовила целый поднос завтрака из фруктов, сплела венки из орхидей, а я сварил кофе и все это подал. Маленькие мальчики, по моему опыту, с утра обычно капризничают (не потому ли, что мы не позволяем им пить кофе?), но Марк и Адам были настолько ошеломлены появлением гигантской темнокожей женщины и ходячего скелета, что даже дали нам поговорить. Они – разнояйцевые близнецы, и мне кажется, что они действительно мои дети, поскольку выглядят очень похожими на меня, в их возрасте. Начал подыматься ветер, но мы не обращали внимания.
– Ты удивлен, что меня видишь?
Мэри выглядела старше, чем я ее помнил, у нее намечался второй подбородок.
– В восторге. Но папаня сказал мне, что ты побывала в Уганде и уже отправилась сюда.
– На край земли.
Она улыбнулась, и у меня дрогнуло сердце.
– Никогда не думала, что на краю земли может быть так красиво.
Я сказал ей, что через поколение этот пляж будет уставлен коттеджными поселками.
– Тогда порадуемся, что мы здесь сейчас.
Она повернулась к мальчикам.
– Смотрите на все, что увидите, пока мы здесь. Другого такого шанса у вас не будет.
– Надеюсь, это продлится подольше, – сказал я.
– Ты имеешь в виду тебя и…?
– Лангитокоуа.
Я покачал головой. Вот оно, вся заготовленная ложь испарилась из моей головы.
– Я когда-нибудь тебя обманывал, Мэри?
– Наверняка. Частенько.
– Не обманывал, и ты это знаешь. Так что вот. Я не вправе ждать, что ты мне поверишь теперь. Но я хочу сказать тебе и себе правду, как перед богом. Сейчас у меня ремиссия. Ланги и я были в состоянии отправиться на пиршество вчера вечером, кушать, говорить с людьми и наслаждаться жизнью. Но когда мне было плохо, это было ужасно. Я был настолько болен, что мог только дрожать, обливаться потом и стонать, видеть то, чего здесь нет. Я…
– Ты выглядишь не таким больным, как я ожидала, – вежливо перебила меня Мэри.
– Я знаю, как я выгляжу. Каждое утро вижу себя в зеркале, когда бреюсь. Я выгляжу как труп из микроволновки, и это не слишком большое преувеличение. В течение этого года болезнь может убить меня. Если не убьет, вероятно, у меня время от времени будут случаться приступы всю оставшуюся жизнь, которая вряд ли будет длинной.
Повисло молчание, и Ланги прервала его, спросив, не хотят ли мальчики кокосового молока. Они сказали, что хотят, она взяла мой хелетэй и показала им, как вскрывать зеленый кокос с одного удара. Мэри и я прервали разговор, глядя на нее, и тут я услышал прибой. Впервые звук волн, ударяющих в берег, донесся так далеко – до моего бунгало.
– Я взяла напрокат «Рэйндж-Ровер» в аэропорту, – сказала Мэри тоном, каким обычно говорила то, чего на самом деле говорить не хотела.
– Я знаю. Видел его.
– Это пятьдесят долларов в день, Бад, плюс пробег. Я не смогу арендовать его долго.
– Понимаю, – сказал я.
– Мы пытались позвонить. Я надеялась, что ты будешь чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы нас встретить, или кого-нибудь пошлешь.
Я сказал, что попросил бы у Роба его джип, если бы знал про звонок.
– Я бы и не узнала, что ты здесь, но мы встретили местного, очень симпатичного мужчину, который сказал, что знает тебя. Он пошел с нами, чтобы проводить.
В этот момент лица мальчиков стали такими, что я понял – все очень плохо.
– Он не взял никаких денег. Я была неправа, предложив их ему? Он не выглядел разозлившимся.
– Нет, – сказал я. Я бы все отдал, чтобы мальчиков тогда не было рядом. Однако какая с того разница? Когда я читаю это сейчас, понимаю, в какой момент я с этим столкнусь, что потеряю и с какой скоростью это случится – как быстро все произойдет. Не прошло и часа с того момента, как проснулась Мэри, и до того, как Ланги побежала в деревню за Робом.
Марк, лежащий на песке, был белее самого песка. Такой худой и белый, совсем как я.
– Он думал, что вы на пляже, и предложил нам поискать вас там, но мы слишком устали, – сказала Мэри.
Пока это все, и на самом деле это слишком много. Я едва могу разобрать напечатанное левой рукой, а культя болит оттого, что я придерживал ею дневник. Сейчас я лягу спать и буду плакать, я знаю, а Ланги будет укачивать меня, как ребенка.
А завтра снова.

17 февраля . Из больницы прислали самолет за Марком, но для нас места нет. Врача больше интересовала моя болезнь, чем моя культя. «Доктор Роббинс» отлично поработал, сказал он. Мы сможем сесть на самолет в Кэрнс в понедельник.
Надо наверстывать. Для начала. Завтра я собираюсь спереть у Роба джип. Напрокат он его не даст, решит, что я не могу водить машину. Это будет небыстро, но я смогу.

19 февраля . Самолет стоит на полосе, что-то не так с одним из двигателей. Хватит ли у меня духу писать об этом сейчас? Посмотрим.
Мэри рассказывала о проводнике, как он хорошо выглядел, как все ей рассказывал про острова, много того, чего я сам не знаю. Будто удивившись, что не увидела его раньше, она показала пальцем.
– Да вот же он.
Там никого не было. Вернее, не было никого, кого смогли бы увидеть Ланги, я или мальчики. Я говорил с Адамом (моим сыном Адамом, пора привыкнуть к этому), когда все это кончилось, пока Роб занимался Марком и Мэри. На мне был моток стерильного бинта, и надо было держать его как можно крепче. А сил уже не было.
Адам сказал, что Мэри впустила его, вместе с Марком. Дверь открылась сама. Это он помнит отчетливо, и я буду помнить эту часть событий всегда. После чего Мэри вроде говорила с кем-то, кого ни он, ни его брат не видели и не слышали.
Она завопила, и перед нами в мгновение ока появилась акула. Огромная, как лодка, а ветер, будто океанское течение, сдувал нас в воду. Я и вправду понятия не имею, смогу ли я когда-либо это объяснить.
Все еще не взлетаем, так что надо попытаться. Легче сказать, чего не случилось. Тяжело сказать, что случилось, поскольку слов нет. Акула не плыла в воздухе. Знаю, как это прозвучит, но оно (он) не делал этого. Но и мы под водой тоже не были. Мы могли дышать, ходить, бежать точно так же, как он мог плыть, хотя совсем не быстро и даже немного борясь с течением.
Хуже всего было то, что он появлялся и исчезал, появлялся и исчезал; казалось, мы бежим от него или боремся с ним, будто в свете вспышек молний, иногда он был Хангой, ростом выше короля, улыбающийся мне и загоняющий нас.
Нет. Хуже всего на самом деле было то, что он загонял всех, кроме меня. Гнал их к пляжу, как овчарка гонит овец, – Мэри, Ланги, Адама и Марка, а мне позволил сбежать. Иногда я задумываюсь, почему я не сбежал. Это был другой «я», тот, которого я вряд ли еще когда-нибудь увижу.
Его челюсти были совершенно реальны; иногда я слышал, как они щелкают, хоть и не видел его. Я орал, звал его по имени; наверное, кричал, что он нарушил соглашение, что причинять боль моим жене и сыновьям – значит причинять боль мне. Надо отдать должное дьяволу, я не думаю, что он понимал. Старые боги очень мудры, как сказал мне сегодня король, но и у их понимания есть пределы.
Я побежал за ножом, хелетэем, которым Ланги вскрывала кокосы. Подумал про кабана и, во имя Господа, ринулся к ним. Должно быть, я был в ужасе. Я не помню, помню лишь, как рубанул по чему-то огромному, которое одновременно было здесь и не было, и вновь вернулось в мгновение. Жалящие уколы несомого ветром песка, а в следующее мгновение я по локоть в воде, рублю, колю акулу-молот, а потом моя рука с ножом оказывается в ее пасти.
Мы вытащили их всех, я и Ланги. Но Марк потерял ногу, а на теле Мэри сомкнулись челюсти в метр шириной. Это был сам Ханга, я уверен.
Вот еще что я думаю. Я думаю, что он мог заставить видеть себя лишь одного из нас за раз, именно поэтому он появлялся и исчезал. Он настоящий (Господь свидетель, он настоящий!). Не физически настоящий, как камень, но в другом физическом смысле, том, которого я не понимаю. Физическое можно ощущать и не ощущать, как свет и радиацию. Он показывал себя каждому из нас, меньше чем на секунду, по очереди.
Мэри хотела детей, поэтому перестала принимать таблетки, а мне не сказала. Она рассказала мне это, когда я приехал на джипе Роба к Норт-Пойнт. Я боялся. Не столько боялся Ханги (хотя и этого тоже), сколько боялся, что ее там не будет. И вдруг кто-то сказал «Банзай!» – так, будто он сидел рядом со мной в джипе, вот только там никого не было. Я сказал «Банзай!» в ответ и больше никого не слышал. Но тогда я понял, что найду ее. И я ждал ее, на краю утеса.
Она пришла ко мне, когда солнце коснулось глади Тихого океана. Чем темнее становилась ночь, чем ярче были звезды, тем реальнее становилась она. Большую часть времени все было так, будто она действительно была в моих объятиях. Когда звезды стали меркнуть и на востоке начало светлеть, она прошептала:
– Я должна уходить.
И шагнула с утеса на север, с солнцем по правую руку, становясь все более невидимой.
Я оделся и поехал назад, все было кончено. Это было последнее, что сказала мне Мэри, – через два дня после того, как умерла.
Она вовсе не собиралась снова жить со мной. Когда она услышала, что я тяжело заболел в Уганде, то думала, что болезнь меня изменит. И изменила! Какое мне дело до людей «на краю света», если я не могу позаботиться о своем народе, тем более – о своей семье?
Взлетаем.
Наконец-то мы взлетели. О Мэри! Мария, свет звездный!
Ланги и я отвезем Адама к его деду, а потом вернемся и будем с Марком (в Брисбене или Мельбурне), пока он не поправится достаточно, чтобы вернуться домой.
Стюардесса, разносит ланч, и, кажется, впервые с того времени, как все случилось, я смогу съесть больше горсточки. Одна стюардесса, двадцать-тридцать человек – все, что может поднять такой самолет. Новости о нападении акулы заставляют туристов покидать остров.
Как вы уже видите, печатаю я левой рукой получше. Когда-нибудь смогу и писать.
Тыльная сторона правой ладони чешется, хотя ее нет. Как бы мне хотелось почесать ее.
Приносят еду.
Двигатель встал. Пилот говорит, опасности нет.
Он там, снаружи, плывет вокруг самолета. Я видел его с минуту, пока он не исчез в грозовом фронте. «Моя шляпа – дерево». О Господи…
О Боже мой!
Кровный брат.
Что мне делать?

Стив Резник Тем
Жара

Стив Резник Тем в последнее время публиковал рассказы в журналах «Научная фантастика Азимова», «Интерзон» и «Постскриптум». Последний роман, написанный вместе с женой (Мелани Тем), – «Человек на потолке» – создан на основе одноименной новеллы, удостоенной премий. Сборник всех его рассказов в соавторстве с Мелани Тем, «Совместное», скоро выйдет в издательстве «Сентипид Пресс». На портале www.speakingvolumes.us будет представлен «Невидимый» – собрание из шести звуковых CD с некоторыми его недавними рассказами, большая часть которых не вошла в сборники.
Тем – плодовитый и вдохновенный автор коротких рассказов, всегда находящий новые способы вплести загадки и иногда боль в истории семейных отношений. В рассказе «Жара» мы увидим, как тяжкая утрата приводит к одержимости.

Точка возгорания – минимальная температура, при которой начинается горение. Она знала температуру, при которой вспыхивает бумага (читала книгу Брэдбери). Она не знала, при какой именно температуре горит плоть. Когда спросила врача, тот просто покачал головой и похлопал ее по плечу. В свою очередь, она не сказала ему, что видит, выглядывая в окно. Не сказала, что в его кабинете пахнет горелым.
– Просто расскажите мне о том, что вам приходит в голову, – с улыбкой попросил он. Она задумалась, сколько телесного тепла вырабатывается, когда человек улыбается.
– Калория – количество тепла, необходимое, чтобы нагреть один грамм воды на один градус по Цельсию.
Вот что она ответила.
Он оценивающе поглядел на нее. Интересно, подумала она, сколько тепла он потратил, чтобы подавить инстинктивную реакцию и подобрать другие слова.
– И этот факт столь важен для вас? – спросил он, очевидно, зная ответ.
– Хлопковая вата загорается при четырехста сорока шести градусах по Фаренгейту, – ответила она. – Шерстяные одеяла при четырехста одном, оргалит при четырехста двадцати одном.
– Попробуйте сформировать собственное мнение, – тихо сказал он. – Иногда знание фактов и чисел, которых мы боимся, делает их более осознаваемыми. Они дают возможность в конечном счете справиться с этим.
Она поглядела в окно, ничего не говоря. На некотором расстоянии появился дым. По улице двигались десятки огней. С горящими головами и телами на двух и более ногах, так что она не могла сказать, горящие ли это люди, корчащиеся в муках, или новая огненная форма жизни, совершающая страстный танец. Через некоторое время она смогла ненадолго оторвать взгляд от окна, чтобы поглядеть на врача.
– Знаете ли вы, доктор, – спросила она, – что мир был лишен огня, пока Прометей не принес нам его с небес, украв его там?
Был один из тех жарких дней с дрожащим воздухом, совершенно обычный для этого времени года в Аризоне. По крайней мере так Сандре сказали. Она здесь уже два года, третье лето с того момента, как она в безумной спешке уехала из Колорадо, когда упал самолет и сжег ее бывшего мужа и их единственного ребенка.
Дэвид. В следующем месяце ему бы исполнилось тринадцать. Блестящие рыжие волосы сорванца. Ему бы не понравилась Аризона, но, будь он жив, ее бы здесь тоже не было. Сын любил прохладу, находя ее в бассейнах, в тени деревьев, катаясь на лыжах, сидя со своей мамой на садовых качелях осенними вечерами, как маленький, со светлым младенческим лицом и блестящими волосами.
Раскаленный воздух дрожал над крышей машины прямо под балконом, а может, это глаза ее подводят от упорно сдерживаемой печали. Если она начнет плакать, то неделю не остановится, у Сандры была пара таких недель – там, в Колорадо, пока она не уехала.
«Не раздражай меня!» – часто говорила она Дэвиду, когда тот начинал оспаривать ее слова, оспаривать все подряд, с категоричностью, которая бывает только у наполненных жизненной силой детей. «Только не раздражай меня, не сегодня. Мне надо одеться, надо на работу. Я не могу начать плакать сегодня».
Под ее дрожащими руками на одной из ног «побежала» петля на колготках. Проклятье. Она металась по квартире, врезаясь во все и чертыхаясь. Пришлось привыкать к квартире поменьше, чем та, что была у них в Колорадо, но мысль о том, что придется думать, чем себя занять в большой, ужасала сама по себе. «Поменьше. Черт, у нас дом был! Большие тенистые деревья на заднем дворе, цветы повсюду, оранжевые и красные, будто рассыпанные головки спичек…» Она нашла другие колготки (всего пара затяжек, подумаешь), заставила себя аккуратно влезть в них, растягивая по чувствительным, будто лишенным кожи, ногам, как вторую кожу. Подруги в банке подшучивали над ее упрямой привычкой каждый день надевать колготки, какая бы ни была жара. И макияж – она не могла выйти на улицу без макияжа. Слишком многое могут увидеть.
Снаружи, на черном асфальте, закричал ребенок. Сандра выскочила на балкон босиком. Внизу отец держал на руках плачущего младенца, а мать лихорадочно терла его босую ножку, будто могла стереть с нее боль. На их сверкающей белой машине номера штата Индиана. Сандра закрыла глаза и выругалась. Каждое лето кто-нибудь из туристов разрешал ребенку пройтись босиком по асфальту. Если ребенок был еще совсем карапузом и реагировал не сразу, то ожоги могли быть…
Сандра ощутила жар кожей век, увидела, как огонь лижет края ставен, которыми она отгородилась от мира, она видела пляшущие языки пламени даже с закрытыми глазами. Заставила себя вернуться внутрь раньше, чем кончился приступ. Струи огня обтекали ее, пробегая по книжным полкам поперек накрытого черным покрывалом дивана. Это ощущение не было новым – такое бывало несколько раз с тех пор, как пришла жаркая погода. Что-то со зрением, конечно же, но она просто не могла заставить себя рассказать об этом доктору, описать явление, а в ответ получить вопросы насчет режима питания и рациона, ее привычек, ее утрат. Она продолжала думать, что сможет избавиться от этого, если вызовет «скорую» для этих бедняг на улице. Но услышала громкий разговор снаружи. Видимо, другие люди вышли из дома, чтобы помочь. Вероятно, ничего особо серьезного, просто небольшой ожог, и она бы просто всех смутила своей гипертрофированной истерической реакцией. Многого не надо, достаточно было взгляда обжегшегося ребенка, и она бы упала на асфальт, сжигая себя, сжигая себя целиком и нисколько об этом не беспокоясь.
Она огляделась – теперь на диване, хотя не помнит, чтобы садилась. С чувством, удивительно похожим на разочарование, она подметила, что пламя исчезло из ее квартиры, но остался еле заметный запах дыма. Не то чтобы это все подтверждало – в это время года, как говорили люди, всегда будто дымом пахнет.
Сандра постепенно осознала боль в нижних конечностях, а потом увидела, что снова и снова судорожно ударяет правой ногой по ножке кофейного столика, по книге, торчащей из-под дивана, и носок колготок стал рваным, будто его жевали. Заставила себя остановиться, наклонилась и вытащила том в кожаном переплете.
Ее пальцы дрожали, повиснув над обложкой. Она думала, что избавилась от книги, а потом вспомнила, что не смогла придумать способ. Выбросишь – кто-нибудь найдет, выяснит, что это ее книга, станет задавать ей неудобные вопросы – про нее, про ее жизнь без Дэвида. Лицо охватил жар, когда она представила себе спрашивающих. В какой-то момент она даже думала сжечь том, даже достала из свалки в ящике стола спички, которые туда заточила, но не нашла в себе силы зажечь их.
Открыла фотоальбом с ужасающим осознанием того, что вырезки все еще там – приклеенные к страницам, без определенного порядка или смысла. Хроника человеческой беды, каталог множества способов, которыми человеческое тело может потерять тепло, цвет, мышление и устремления. Хроника исчезновения тепла из человеческой жизни. Все способы, которыми может исчезать жизнь. Подборка самоубийств, убийств, роковых ошибок, случайностей (в которые она верила все меньше и меньше), болезней, смерти от земли, ветра, воды и, в особенности, от огня.
Среди этих вырезок без особых отметок или плана были рассказы об одном конкретном случае с огнем (крушении самолета), который навсегда изменил ее жизнь. В этом конкретном случае ее смелость все так же не помогала, и у нее перехватывало дыхание.
Сандра никогда не показывала книгу доктору, не показывала ее никому: было стыдно. Единственной целью этого альбома было держать под контролем жизни и ужасные трагедии других людей. Она просто испытала слишком много боли. Если кто-то еще увидит этот альбом, они поймут то, что она поняла про себя: на самом деле ей наплевать, что с ними случилось. Она не может себе позволить принимать это близко к сердцу.
– Это чартер, – сказал ее бывший муж. – Не скажу тебе, сколько, но это стоит того. Мы слетаем на два дня, покатаемся на лыжах, на самом лучшем снегу, какой только видел Дэвид, и к понедельнику вернемся, чтобы он в школу пошел. Ему очень понравится.
Да, ему очень понравилось. Дэвид так и сказал ей сам, когда позвонил, за тридцать минут до посадки на обратный рейс.
Она осторожно перебирала вырезки из газет, будто хрупкие страницы ценных исторических документов. Они оказались на удивление пожелтевшими – это случилось не так давно, в конце концов. Но вырезки выглядели такими старыми, и статья о том, как обледенело одно крыло, в результате чего самолет после взлета потерял управление, свалился на крыло, поиски выживших и, наконец, список имен, имя Дэвида… будто фрагмент истории, слишком далекой, чтобы она ее тронула.
Свидетельств того, насколько ее это затронуло, изменило, переделало, здесь было с избытком. Само по себе существование этого альбома, мешанина сотен заметок, развернутых комментариев, подписей крохотными буквами, между вырезок на каждом кусочке свободного места, ежедневно разраставшихся, пока она не смогла освободить себя и уехать из Колорадо.
Сорок, погибших. Сто двадцать погибших. Химическое окисление как основной источник тепла. Ошибка пилотирования. Пожары класса «В», пожары с горением легких нефтепродуктов. Обломки разлетелись на десять квадратных миль. Император Август учредил ночной дозор из рабов, для предотвращения пожаров. Глянцевые ткани склонны быстро загораться. Семья Уилсонов, не попавшая на рейс, выразила соболезнования. Пять стадий сгорания, горение, обугливание, полное разрушение, тотальная утрата, тотальная зависимость…
Но она взяла книгу с собой, не так ли? Раз уж она это сделала, то, пожалуй, будет просто опасно пытаться от нее избавиться. А теперь, сунув ноги в туфли, чтобы скрыть дыры на колготках, натянув пиджак делового костюма (в такую жару, Сандра?), она непостижимым образом сунула альбом под мышку, прежде чем долго ехать на работу по жаре.
Парочка напротив стола Сандры отчаянно улыбалась. «Почему все вокруг меня улыбаются?» – подумала Сандра, представила себе огонь у них под ногами, жар, пронизывающий их тела, заставляющий губы растянуться в невозможно широкую линию, прежде чем превратиться в гримасу. Что еще может означать такая улыбка? Мужчина временами поглядывал на кофеварку на комоде, позади Сандры, очевидно удивляясь, почему она им не предложила. Возможно, он ощущал себя правым, полагая, что кофе здесь именно для этого, чтобы сотрудники отдела кредитования предлагали кофе клиентам; наверняка он видел, что другим клиентам досталось, так почему не досталось ему? Сандра слышала, как булькает кофе-машина и капает жидкость, шипя на раскаленных боках. Она близко не подходила к этой машине смерти и сегодня ни за что этого не сделает. Открытого пламени нет, но это самое худшее, абсолютно худшее. Жара там, скрытая, спрятавшаяся, ожидающая, когда ты совершишь ошибку.
Но мужчина все равно улыбался. Как и его жена. И это ставило Сандру в сугубо неудобное положение, поскольку, когда они подойдут, ей придется в глаза сказать им, что «Саутвест» ни при каких условиях не даст им кредит – тот самый, который позволит сохранить их дом. Причина, по которой ей придется лично сообщить им эти плохие новости, в том, что «Саутвест» – Банк с личным подходом.
Идея подходить к людям и касаться их заставила ее вздрогнуть. Наверное, они хорошие люди; наверное, упорно работали, были отличными соседями, приличной компанией для других. Но сейчас их должен был переехать грузовик, размазать по горячему асфальту, и Сандре отчаянно не хотелось быть тут, когда это произойдет.
Чем больше они улыбались, тем больше Сандра нервничала. «Может, они всегда так улыбаются, какими бы ни были новости?»
– Извините, – повторила она. Снова улыбки, будто они иначе не могли. Лишь маленький ребенок, сидящий между ними, выглядел безрадостно, похоже, в точности понимая, что пытается сказать им Сандра, и Сандра поняла, что все пристальнее глядит на ребенка, будто умоляя помочь.
Но ребенок, маленькая девочка с роскошными волнистыми каштановыми волосами, смотрела на что-то конкретное. Под стол, у ног Сандры, туда, куда Сандра поспешно спрятала альбом, когда пара пришла к ней десять минут назад, в назначенное время. Сандра нервно глянула себе под ноги. Книга упала и открылась на странице с несколькими выразительными фотографиями автомобильных аварий. Ее почерк на странице смотрелся крупным и неровным, и она боялась, что маленькая девочка сможет прочесть написанное.
«Не следовало его здесь оставлять, надо было сразу в ящик сунуть».
А теперь то, что она сделала, может повредить ребенку. На фото в центре была выгоревшая после аварии машина, большая, вроде фургона. И ее подпись большими печатными буквами: «КИСЛОРОД». Ниже – выводы, которые она вроде вспомнила.
«Человеческие существа дышат кислородом. Горение – быстрое окисление. Гели бы в атмосфере не было азота, чтобы сдерживать кислород, то огонь было бы невозможно контролировать. Возможно, пожары горели бы вечно». 
Будто в ответ женщина напротив нее начала тяжело дышать. Маленькая девочка с раздражением поглядела на Сандру. Мужчина продолжал улыбаться, но Сандра уловила намек на то, что изгиб его губ пропадает.
– Ну, возможно, вы попробуете обратиться еще раз, когда ваша кредитная история улучшится, – начала Сандра, пытаясь найти способ попрощаться и проводить семью до дверей. У кого-то на столе был радиоприемник, передавали новости. Что-то про пожар в деловом центре. Сандра поглядела на свой альбом несчастий, на сумочку. Уже почти время ланча, она сможет добраться до места пожара меньше чем за десять минут. Если только эти двое прекратят улыбаться. Если они просто прекратят улыбаться, то она сможет их отправить. Возможно, они не очень хорошо по-английски говорят, хотя в документах на кредит ничего не сказано об иммиграции. Она перевела взгляд с мужчины на женщину – может, если она сможет заставить себя подойти к кофеварке и принесет мужчине чашку, то он уйдет. Даст ему полную чашку, из стирофома, такую, чтобы он мог с собой взять. Черт, она может дать ему хоть один из этих подарочных термосов, которые припасены для тех, кто открывает вклады, с красным логотипом банка сбоку.
Она снова поглядела на маленькую девочку, которая заснула на руках матери. Неподвижное лицо, бледное. Дети в этом возрасте спят так глубоко, что это больше похоже на зимнюю спячку, чем на нормальный сон. Едва дыша, практически без видимых признаков жизни. Ужасающе. Щеки и лоб выглядели настолько холодными, будто весь жар и цвет исчезли с лица.
Не раз она в испуге будила Дэвида от такого сна, чтобы убедиться, что он жив.
Бульканье кофеварки за спиной стало громче, над столешницей комода из вишневого дерева раздавалось угрожающее шипение. Глаза парочки, похоже, немного расширились, тревожно, но они все еще улыбались.
Она поглядела на маленькую девочку, у которой на коленях лежал ее альбом. Теперь та переворачивала страницы, играя с хрупкими желтыми газетными вырезками, поглядела на Сандру и рассмеялась. Ее мать наклонилась к альбому и начала читать.
– О, вам правда не стоит это смотреть! – воскликнула Сандра, протягивая руку через стол и хватая альбом за один край. Страницы развернулись, газетные вырезки болтались в воздухе. Сандра тянула альбом, маленькая девочка сопротивлялась, но потом вдруг внезапно отпустила альбом, и Сандра отшатнулась назад. Захлопнула альбом, прижимая к груди, и у нее сжало живот от страха, когда она увидела, что некоторые вырезки выпали, рассыпавшись по ковру вокруг ее, стола, будто грязное нижнее белье. Она огляделась, не смотрит ли кто из сотрудников, внезапно уверенная в том, что больше не сможет тут работать. Поглядела на семью и попыталась извиниться, заикаясь.
Желтый язык пламени коснулся правого плеча мужчины, разросся до размеров руки, протянувшейся к его высокому жесткому воротнику, коснулся его плеча, испросив поцелуй, а потом зашептал ему в ухо. Если ей не показалось, то его улыбка стала еще шире, наполненная теплом, его глаза светились отражающимся в них жаром.
Пламя расставило ноги и перепрыгнуло с мужа на жену, окутав их головы нимбами, так что оба стали двумя святыми, милостиво глядящими на нее. Их одежда начала светиться, будто в нее были обернуты горячие угли.
– Так что… пожалуйста, попробуйте в другой раз, – сказала она с сумочкой и альбомом наготове в руках. Поставила сумочку на стол и протянула руку – на случай, если ей протянут руку в ответ, и тут же отдернула, когда с другой стороны поднялись руки, объятые синим пламенем. Она снова схватила сумочку и прижала к себе, вместе с альбомом, отворачиваясь от огненной куклы, в которую превратилась маленькая девочка на руках у матери. И выбежала за дверь.
Деловой центр. Сандра ехала по лежащей на асфальте саже и сквозь падающий кусками пепел с воздуха. Повсюду пожарные машины и дорожные посты. Полицейский остановил ее за квартал до пожара.
– Туда нельзя ехать, мэм.
– Но мне надо быть ближе. Я должна увидеть.
Полицейский раздраженно взмахнул руками. Позади нее автомобильные сигналы пронзали перегретый воздух. За полицейским, там, куда она хотела попасть, по улице тянулись огромные белые шланги, будто доисторические змеи, по бордюрам и тротуарам, спускаясь в темные рваные дыры, будто желающие выпить огонь.
– Леди, сдайте назад сейчас же, если не желаете провести ночь в камере!
Сандра развернула машину, рывками, наехав на один из огромных белых рукавов, и коп, чертыхаясь, побежал за ней. Она вдавила газ, едва не притершись к нескольким припаркованным машинам, и быстро свернула в переулок направо. Проехала мимо мятых мусорных баков, вышла с альбомом в руке и побежала в другой конец переулка, где работали пожарные, похожие на гигантских жуков в своей защитной форме.
Она выбежала из переулка в облака густого черного дыма и искры, пронизывающие воздух. Ощутила себя маленькой и беспомощной, будто насекомое, на которое катится горящее бревно. По обе стороны улицы из окон вырывался огонь, окна стали черными прямоугольниками, наполненными бушующим пламенем. Напротив несколько санитаров оказывали первую помощь пожарным со снятыми шлемами. Их лица были покрыты черной сажей, совершенно бесполые. В паре футов от них лежал мертвый пожарный, завернутый в серое одеяло. Другой пожарный склонился над ним с лицом, покрытым шрамами и слезами. Она отошла назад, стараясь сохранять дистанцию. Беспокоилась, что ее увидят, что полицейский конфискует ее альбом, прочитает и арестует за то, что в нем увидит. Подумала о газетных статьях, которые появятся завтра с фотографией мертвого пожарного на первых страницах. Она подумала, что вырезки из этих газет подойдут для ее альбома.
Небольшая группа пожарных ринулась к дверям с длинными топорами в руках. Сандра знала, почему им завидует, почему всегда ими восхищалась. Их работа ясна – они гасят пожары. Армия добра против призрачного зла.
Взрыв над крышами; вверху Сандра увидела, как огонь окутывает здание, будто волосы женщины-великана, будто торнадо пожирает пожарных, сражающихся с огнем. Посыпались горящие головешки, заставив ее прижаться к асфальту. Сандра подползла к дампстеровскому контейнеру, крышка которого была откинута в сторону, будто крыло. Спряталась под ней, раскрыла альбом на одной статье, потом на другой, глядя на фотографии; пыталась представить обгорелые тела, которые отказались печатать газеты. Они не скажут правды. Никто не хотел говорить ей правды.
Она читала о том, что огонь – будто живое существо: оно дышит, питается. Иногда он ведет себя как животное, прячась, пока не найдет подходящее место, а потом нападает, загнанный в угол.
Когда огонь оказывается внутри тебя, он пожирает все – воспоминания, надежды, – все, что составляло твое существование, когда ты пребывал в этом мире.
А когда огонь оставляет тебя, ты остаешься пустым и холодным, свет и искра исчезают, и те, кто любил тебя, уже ничего тут не найдут.
«Я чудесно провел время», – сказал Дэвид. Его голос был искажен помехами и расстоянием. Во тьме она могла ощутить угольки каждого из слов, которое произнес ее чудесный ребенок, которые будто жгли ее сквозь одежду.
Сандра очнулась посреди хаоса и разрушения. Темные тени сгоревшей мебели злорадно глядели там, где исчезли стены, холодными и ясно различимыми силуэтами.
По этому серому потустороннему миру бродили пожарные, добивая светящиеся создания там же, где на них натыкались.
Альбом выпал из ее дрожащих рук и шлепнулся в пепел.
«Тссс», – прошептало расплавленное лицо куклы.
– Мэм, позвольте вам помочь, – тихо сказал пожарный рядом с ней. – Только не пытайтесь шевелиться.
Она поглядела на его шлем с маской.
– Я люблю тебя, – прошептала она горящими губами.
Голова в маске молча кивнула; на том месте, где должны быть глаза, под прозрачным пластиком, плясало пламя, и жара растягивала губы в доброжелательную улыбку.

Рэмси Кэмпбелл
Без струн

Рэмси Кэмпбелла называют «самым уважаемым из ныне живущих британских авторов жанра «хоррор», он подучил наград больше, чем любой другой писатель, работающий в этом стиле, в том числе титул Гранд-Мастера от Мировой Конвенции Ужаса, награду за Достижение всей жизни от Ассоциации писателей хоррора и титул «Живая Легенда» от Международной Гильдии Ужаса.
Его последние романы – «Тайная история», «Ухмылка Тьмы» и «Вороватый страх». Вскоре выходят «Существа в бассейне» и «Семь дней Каина». Его короткие рассказы были опубликованы в сборниках «Ходячие кошмары», «Наедине с ужасами», «Призраки», «Мерзкие байки, рассказанные мертвецом» и «Прямо у тебя за спиной».
Документальные творения Кэмпбелла опубликованы в сборнике «Рэмси Кэмпбелл, вероятно». Романы «Безымянный» и «Договор Отцов» были экранизированы в Испании. Он регулярно публикует статьи во «Всех Святых», «Смертельной расплате» и «Изображении Хранителя». Автор является президентом Британского общества фэнтези и Общества фильмов в фантастическом жанре. Кэмпбелл – из тех писателей, качество работы которых всегда было превосходным, невзирая на количество работ. Его влияние на литературу ощущается уже несколько десятилетий, с начала публикаций (как только он смог вырасти из одежд поклонника Лавкрафта, которые принял в очень юном возрасте) и по сей день его мастерство не убывает. Место действия большинства его коротких рассказов – Англия. Он написал столько превосходных рассказов, что просто невозможно выбрать какой-то один в качестве квинтэссенции творчества, даже если выбрать один любимый. Но этот мне очень нравится.

Доброй ночи и до завтра, – сказал Фил Линфорд, приглушая финальную мелодию передачи «Линфорд до полуночи», чтобы был слышен его голос, – и особенно доброй ночи тем, кто слушал меня до конца.
Он снял наушники, глядя на свое зеркальное отражение во тьме внутреннего окна студии и чувствуя, будто сбросил бремя всех тех голосов, с которыми говорил предыдущие два часа. Они обсуждали бездомных, которых большинство звонивших упорно характеризовали как попрошаек, если не хуже, пока Линфорд не объявил, что уважает всякого, кто изо всех сил старается обеспечить свое существование, стараясь прокормить себя и тех, кто от него зависит. Он не намеревался осуждать людей, которые всего лишь попрошайничают, если они более ни на что не способны; однако некоторые из его слушателей делали это все более злобно, а последний звонивший вслух выразил надежду, что их не слушает никто из бездомных. Может, Линфорду и не следовало отвечать ему, что если человек бездомен, то у него нет розетки, чтобы воткнуть в нее радиоприемник, но он всегда старался заканчивать передачу шуткой.
Не было смысла оставлять слушателей в плохом настроении – ему не за это платят. Если он дает им шанс высказаться и шанс что-то услышать, дабы потом обдумывать, он делает то, что от него ждут. Если бы он работал плохо, то его уже не было бы в эфире. Хорошо хоть это не телевидение – по крайней мере он не заставляет людей просто сидеть, разинув рты. Когда вторая стрелка часов над пультом коснулась полуночи, он убрал звук и передал эфир национальному вещанию.
Новости «проходили» мимо него, пока он выключал свет на радиостанции. Вторая в этом году война, еще один голод, корабль, разбитый ураганом, город, сожженный вулканом, – ни секунды для чего-то местного, даже для объявлений о людях, пропавших недели и месяцы назад. Компьютеры в пустой новостной комнате пялились на него погасшими экранами. В обезлюдевшей приемной на пульте мигала лампочка звонка, будто предупреждающий сигнал. Свечение и щелчки, как от насекомого, пропали, пока он шел по толстому ковру приемной. Он уже потянулся к кнопке электронного замка двери, ведущей на улицу, и вдруг запнулся. За стеклянной дверью, на второй из трех ступеней, ведущих на тротуар, спиной к нему сидел человек.
Заснул ли он над тем, что лежало у него на коленях? На нем был черный костюм не по размеру, над воротником на дюйм возвышался воротничок, ослепительно белый, как у викария, сверкающий в неоновых огнях, совершенно не вяжущийся с темно-зеленой бейсболкой, натянутой глубоко, будто она растянулась на лишенном волос затылке. Если он кого и ждал, так точно не Линфорда, но ведущий тем не менее чувствовал, что чем-то привлек этого человека, возможно, оставив везде включенный свет, будучи один на радиостанции. Выпуск новостей закончили тупой шуткой о студенте-музыканте, которому уже почти удалось продать поддельную рукопись, когда покупатель заметил, что имя композитора – Бетховен. Линфорд открыл дверь. Уже собирался распахнуть ее, несильно, чтобы выскользнуть наружу в полуночную июльскую жару под затянутым плотными облаками небом, как с бойких скрипичных пассажей началась передача «Утреннее настроение». Силуэт на ступенях мгновенно вскочил, будто его вздернули на невидимых струнах, и присоединился.
«Значит, уличный музыкант, а на коленях у него были скрипка и смычок». Но это было не единственное открытие, которое заставило Линфорда открыть дверь шире. Скрипач не просто подражал барочному соло, льющемуся из колонок, – он копировал каждый нюанс и тон, отставая от мелодии на радио не больше чем на секунду. У Линфорда возникло ощущение, что он сделался судьей на шоу молодых дарований.
– Эй, неплохо, – сказал он. – Вам бы…
Он едва начал говорить, как скрипач отскочил – движением намеренным или вследствие увечья, которое было не столько танцем, сколько серией извивающихся фигур, от ног и до самой головы, так, как обычно пританцовывают со скрипкой и смычком цыгане. Вероятно, чтобы подавить помеху в виде голоса Линфорда, он стал играть громче, но все так же красиво. Остановился посередине пешеходной дорожки между радиостанцией и универсальным магазином, залитым ночным освещением. Линфорд стоял в дверях, пока на смену мелодии не пришел голос диктора. Закрыл за собой дверь, подергал, проверяя.
– Отлично получается, – окликнул он человека. – Слушайте, интересно…
Он мог лишь предположить, что музыкант не может его слышать, поскольку играет. Как только мелодия окончилась, она заиграла сначала, а играющий двинулся прочь – так, будто его понесли еле различимые тени. Создалось впечатление, что у него выросло еще несколько ног.
Линфорда разочаровало поведение того, кому он всего лишь хотел помочь.
– Извините, – сказал он достаточно громко, чтобы его голос эхом отразился от витринного стекла на другой стороне улицы. – Если вам требуется прослушивание, могу обеспечить. Без блата. Без комиссионных.
Ритм повторяющейся мелодии не дрогнул, но скрипач остановился перед витриной, за которой были проволочные скелеты с натянутой на них мешковатой одеждой. Когда артист не обернулся к нему, Линфорд пошел следом. Он видел талант сразу, а местное дарование должно стать звездой местного радио. Кроме того, он был не прочь сыграть роль репортера, каким и был, пока не понял, что у него лучше получается болтать со слушателями в перерывах между музыкой, слишком старомодной, чтобы ее крутил кто-то другой. Шли годы, и это привело его к только что окончившимся разговорам по телефону, в ходе которых он иногда ощущал, что не может повлиять на ход событий так, как хотел бы. Сейчас ему представился такой шанс, и Линфорд не возражал против того, чтобы эфир с этим скрипачом поднял и его собственную репутацию, когда близится время продлевать контракт. Он уже почти приблизился к скрипачу – достаточно, чтобы мельком увидеть дергающуюся бледную гладкую кожу, по всей видимости, от беззвучных слов в такт музыке, и скрипач вдруг, пританцовывая, если можно было назвать это танцем, снова ускользнул от него.
«Если только он не глухой – нет, даже если он и глухой…» – Линфорд намеревался добиться от него хоть какого-то ответа. Возможно, музыкант несколько не в себе в каком-то смысле, но затем Линфорд подумал, что человек может работать в другом месте и ему не требуется, чтобы его талант был открыт.
– Вы с кем-то играете? – как мог громко спросил Линфорд.
Похоже, этот вопрос заслужил ответа. Скрипач махнул вперед смычком, так молниеносно, что Линфорд не уловил ни малейшего разрыва в мелодии. Если этот жест и не дал понять, что музыкант пойдет ему навстречу, то надо было получить от него более четкий ответ. Но Линфорд просто шел следом за музыкантом, не переходя на бег и ощущая всю абсурдность ситуации, и решил не подходить ближе чем на вытянутую руку.
Из витрин смотрели манекены в одежде с ценниками и без ценников (пусть прохожие сами догадаются, сколько она стоит), манекены с пустыми лицами, неподвижными и невыразительными, будто посмертные маски, сделанные неопытным учеником. Зеленое свечение витрины попало на бейсболку, когда артист свернул в переулок к парковке. Бейсболка блестела, будто мох. В четверти мили впереди на основной дороге Линфорд увидел полицейскую машину с мигающими маячками, пронесшуюся через перекресток, ближайший из тех, где было разрешено движение. Конечно, полицейские могут ездить, где им вздумается, а на крышах домов стоят камеры – один из его полуночных собеседников заявил, что камеры наблюдения в наше время – почти как всевидящий Господь. В данный момент у Линфорда не было в них нужды, но определенно нет ничего плохого в том, что за тобой наблюдают. Махнув рукой перед лицом, чтобы отделаться от мерзкого запаха, заполнявшего переулок, он последовал за музыкантом.
Улица вела прямиком на парковку – кусок ненужной земли где-то двести на двести метров, усеянный мелкими осколками кирпича, пустыми бутылками и расплющенными банками. Лишь ворота на выходе и непоколебимо стоящий на месте «Пежо» Линфорда говорили о том, что эта стоянка еще действует. Универсальные магазины были обращены к стоянке тылом, а справа находились рестораны, чьи мусорные баки, по всей вероятности, и служили причиной мерзкого запаха. Слева шел сетчатый забор с колючей проволокой поверх него, отгораживая квартал, вдали виднелись старые трехэтажные дома, в которых когда-то были офисы. Музыкант вприпрыжку шел прямо к ним под свет дуговых ламп, и тени вокруг него стали более отчетливыми.
Он дошел до здания в тот момент, когда Линфорд поравнялся со своей машиной. Не допустив ни малейшей оплошности в мелодии, скрипач поднял ногу, будто продолжая танцевать, и пинком открыл заднюю дверь. Длинная коричневатая палочка смычка взлетела вверх, будто приглашая Линфорда идти за ним. Прежде чем он успел окликнуть музыканта, если, конечно, необходимо это делать, Линфорд увидел, как тот исчез в узком дверном проеме, черном, как свежевскопанная земля.
Положив руку на чуть теплую крышу машины, Линфорд сказал себе, что сделал достаточно. Если музыкант пользуется заброшенным офисным зданием в качестве жилища, вряд ли он там в одиночестве. Возможно, его худоба – симптом наркомании. Перспектива войти в заброшенный дом, наполненный наркоманами, Линфорда не воодушевляла. Он искал в кармане ключи от машины, когда на стоянке внезапно воцарилась тишина. Музыка, глухо звучавшая внутри здания, оборвалась на середине фразы, не до конца заглушив пронзительный крик – крик, который Линфорд слишком четко расслышал, чтобы проигнорировать, крик о помощи.
Пять минут (нет, меньше, если он удивит сам себя способностью бегать) уйдет на то, чтобы вернуться на радиостанцию и вызвать полицию. На главной улице может даже найтись таксофон, принимающий монеты, а не карточки. Меньше чем пять минут – слишком много для того, кому требуется помощь. И Линфорд пошел через стоянку, размахивая руками в сторону офисного здания и зовя на помощь, подняв голову к серо-синему небу. Он надеялся, что какой-нибудь полицейский его увидел и вызвал подкрепление, надеялся услышать сигнал приближающейся полицейской машины. Ничего не было – лишь звук собственных замедляющихся шагов, когда он подходил к распахнутой двери.
Возможно, когда-то ее хотели заново выкрасить, но быстро оставили эти попытки. Те пятна краски, которые еще не отстали, вспучились пузырями. Самый большой из пузырей лопнул, и он увидел, как насекомое юркнуло в эту выемку, когда он аккуратно толкнул дверь ногой, чтобы открыть пошире.
Короткий коридор, по две двери в обе стороны, дальше лестница с площадкой и разворотом Свет со стоянки оттеснил темноту к ступеням, но там она лишь сгустилась, как и в дверных проемах. Поскольку все двери были открыты, он дошел до ближайших и быстро глянул в обе стороны.
Пятна света на полу – разной формы, все окна разбиты. На дощатом полу в комнатах не намного чище, чем на стоянке. В комнате слева стояли два ржавых шкафа с ящиками, взять из которых уже явно было нечего, не говоря уже о том, чтобы положить. В комнате справа одинокий офисный стол, наклонившийся в сторону сломанной ножки и оскалившийся двумя черными прямоугольниками на том месте, где были ящики. Возможно, нервное напряжение было причиной тому, что это зрелище показалось ему неприятным, а может, и этот запах. Желание вмешаться слабело; Линфорд начал задумываться, действительно ли что-то слышал, кроме музыки, и тут крик повторился, где-то над ним. Может, женский голос, может, мужской (пронзительный от ужаса), но слова были слышны отчетливо.
– Помогите, – молил голос. – О Господи…
В двух улицах отсюда из ночного клуба доносилась музыка и громкие голоса, раздалось хлопанье дверей машин. Этот шум избавил Линфорда от ощущения одиночества и незащищенности. По крайней мере у дверей ночного клуба должен быть хоть один вышибала, который у слышит крик. Может, это не так успокаивает, как он хотел думать, зато дало силы пойти к лестнице и крикнуть в полумрак, который теперь уже не казался кромешной тьмой.
– Эй? Что там происходит? Что случилось?
За первым словом вырвались остальные. Чем больше было слов, тем меньше он был уверен, что с них будет толк. Ответом была полная тишина, нарушаемая лишь скрипом нижней ступени, на которую он осторожно ступил.
«Я не выдал своего присутствия, – яростно сказал он сам себе. – Тот, кто наверху, все равно знает, что я здесь, иначе не было бы смысла звать на помощь».
Тем не менее, лишь схватившись за побитые перила, он побежал вверх в нетерпении. И на повороте лестницы едва не упал, споткнувшись обо что-то – о бейсболку, которую видел на музыканте.
Перила почти мелодично заскрипели, когда он ухватился за них покрепче, чтобы не упасть. Ответом на этот звук был новый крик «Помогите!». Большая часть мольбы раздалась прежде, чем звук стал приглушенным, будто рот зажали ладонью. Крик раздавался из комнаты в конце коридора. Линфорд отчетливо видел каждую деталь – пятна света на потолке коридора, будто бледные летучие мыши, крысиные хвостики проводов с патронами для ламп, черноту в дверных проемах, похожую на ямы в земле. Пришло осознание того, что это последний шанс отступить. Но он побежал дальше, почти беззвучно, мимо двух комнат, глянул внутрь и увидел, что там ничего нет, кроме мусора и битого стекла. Прежде чем он поравнялся со следующей дверью по левую руку, он понял, что идти нужно туда. На мгновение показалось, что кто-то повесил на двери знак.
Это оказался потрепанный офисный календарь. Числа с интервалом в несколько недель (последние из них две недели назад были помечены овалами), которые при дневном свете, наверное, были бы красноватого цвета. Он подумал, что вряд ли это отпечатки пальцев – линий нет, – и вошел в комнату.
На полу, на том месте, куда реже всего попадал дневной свет, лежал человек. Под окном, среди осколков стекла. На шее его была завязана потрепанная занавеска, закрывая тело, но не голову – такую большую, лысую и отекшую, что она напомнила ему луну. Черты лица будто тонули в ней – дыры глаз и открытые белесые губы сошли бы за кратеры, а ноздри были сами по себе, без носа. Несмотря на отсутствие волос, это была голова женщины (Линфорд разглядел под занавеской контуры груди – достаточно большой, на двоих бы хватило). Голова поднялась, чтобы поглядеть на него, кожа на макушке блеснула в свете фонарей стоянки, большие кисти рук с белой плотью, висящей на них, будто огромные перчатки, высунулись из-под занавески. Линфорд не разглядел ногти. Его нога, бессознательно замершая в воздухе, наступила на что-то хрупкое. Смычок скрипача. Смычок треснул. Линфорд двинулся дальше.
В комнате находились четыре ящика от стола – по одному в каждом углу с ворохом газет и офисного хлама внутри. Вокруг ящиков были разбросаны листы с нотами – все в темных пятнах. «Будто… – Линфорд подумал и попытался отбросить эту мысль, – будто ими рот вытирали». Что бы тут ни случилось, по всему полу, видимо, были разбросаны смычки – столько, что хватило бы на небольшой смычковый оркестр. Не имея ни малейшего желания понимать, почему все это здесь, пока он отсюда не уйдет подальше, Линфорд попятился, и вдруг у него за спиной возобновила свое пение скрипка.
Он резко обернулся, и увиденного сразу же хватило. Скрипач был лысым, как и та, что под окном, но, несмотря на странный облик гладкого лица, особенно в области носа, было четко видно, что музыкант – тоже женского пола. Длинная коричневая палочка, которой она водила по скрипке, – вовсе не смычок, хотя это не имело значения, поскольку у треснутой скрипки не было струн. Идеальная имитация музыки, транслировавшейся по радио, исходила из ее широкого беззубого рта, внутренность которого была такой же белой, как кожа на ее лице. Несмотря на эту странную работу, она продолжала улыбаться, но он почувствовал, что она улыбается не ему, а про него. Она загородила дверной проем, и сама мысль приблизиться к ней – к мерзкому запаху, который отчасти явно исходил из ее рта, едва не лишила его рассудка. «Надо выманить ее из дверного проема…» И он попытался заставить себя отступить – остаться спиной к той, другой, когда снова раздался крик:
– Помогите!
Это был тот крик, на который он пришел, – в точности тот, и крик звучал позади него, в комнате. Линфорд слегка обернулся и увидел, что лежащая на полу у окна начала прикрывать рот, а потом уронила руку. Должно быть, она решила, что уже нет смысла повторять все в точности. «О Господи», – добавила она в точности так, как в прошлый раз, и потерла накрытый занавеской живот.
Это был не просто фокус, это была точная имитация, такая же, как музыка.
Ему пришлось сделать изрядное усилие над собой, сильнее, чем ему приходилось когда-либо, чтобы не издать ни звука, который уже готов был вырваться, когда он все понял.
Годами он зарабатывал себе на жизнь, не позволяя больше секунды молчания, но спасет ли его сейчас полная тишина? Сейчас он не был способен придумать что-то еще, как и вовсе не был уверен, что сможет сохранить молчание.
– Помогите, о Господи, – повторила фигура, лежащая под занавеской, более требовательно и сильнее потерла живот. Музыкантша бросила скрипку и другой предмет и, прежде чем утих стук их падения, двинулась на Линфорда, извиваясь, будто в торжествующем танце. Достаточно, чтобы не дать ему выйти из комнаты.
У него задрожали губы и зубы стучали друг о друга, и он не смог сдержать слов, какими бы идиотскими они ни казались.
– Виноват. Я только…
– Виноват. Я только… – подхватили его слова сразу несколько голосов, но он не видел ртов, которые их произносят, – только шевеление нижней части занавески.
И оттуда вылезли два маленьких силуэта, а потом сразу еще два, ничем не прикрытые. Их пухлые белые тела еще больше походили на червей, с рудиментарными лицами – лишь ноздри и жадно расширившиеся рты. Они двинулись на него, точно так же извиваясь и хватая острые куски стекла. Линфорд увидел, что скрипачка прижала ладони к ушам, подумал, что она чувствует к нему что-то вроде сострадания, но затем осознал – она просто не желает воспроизводить те звуки, которые он сейчас издаст. Его единственным шансом оставалось окно – если лежащее под ним создание действительно настолько беспомощно, как выглядит, если он сможет переступить через него или наступить на него, чтобы крикнуть в окно, чтобы снаружи кто-нибудь услышал…
Но закричал он, уже оказавшись на полу, когда маленькие ловко повалили его и вцепились в ноги. И он понял, что его уже не волнуют слова, которые он выкрикивает, особенно когда они начали хором вторить ему.

Терри Доулинг
Стежок

Терри Доулинг – один из самых титулованных, разносторонних и уважаемых авторов научной фантастики, темной фэнтези и хоррора. Помимо того что он написал получившую мировое признание сагу «Том Риносерос» и «Источник горечи», а также сборник связанных между собой научно-фантастических рассказов, Доулинг стал автором нескольких превосходных сборников в жанре «хоррор», среди которых «Тайное знание Ночи», «Дни Блэкуотер» и ретроспективный сборник «Основа Черного: сказки неподдельного страха» (последний в 2007 году был награжден премией «За лучший сборник» Международной Гильдией Ужаса).
Рассказы Доулинга публиковались в «Лучшей научной фантастике за последние годы», «Лучшей фантастике последних лет», «Лучших новинках хоррора», неоднократно – в «Лучших фэнтези и хорроре за год», а также в сборниках «Ниже, под мечтами», «Кудесники», «Мрак», «Ад» и «Снова мечты».
Я впервые познакомилась с работами Доулинга, читая его научно-фантастические рассказы, некоторые из которых весьма впечатляют. Но затем влюбилась в его волнующие рассказы в жанре «хоррор», мистические и психологические. На самом деле за двадцать один год его писательской деятельности в «Лучших фэнтези и хорроре за год» было опубликовано его рассказов больше, чем любого другого автора.

Сейчас Белла найдет в себе силы подняться наверх. Сейчас она сможет извиниться перед дядей и тетей, зайти по знакомым старым ступеням в туалет в нише ванной комнаты наверху и встретиться лицом к лицу с Мистером Стежком.
Она не сможет уйти, не повидавшись с ним. Не в этот раз. Сегодня – день рождения тети Инги, достаточный повод, да, но на этот раз причиной ее появления здесь был Мистер Стежок. Белла всегда старалась увидеться с ним, раз-два в год, просто чтобы убедиться, что он еще здесь, крепко закрытый за стеклом, запертый в рамке. На этот раз встреча должна быть иной.
– Твой парень не смог приехать, Белл? – спросила тетя Инга мягко, на случай если вопрос слишком деликатен.
– Роджер? Нет. Ему надо работать, как я и сказала.
Белла помнила, что она сказала, дословно. Это была ее третья или четвертая фраза по приезде.
– Передавал большой привет. «Праздравленья с днем ражденья». Вроде, цитата. Он так сказал.
Что еще он мог сказать.
– Ему приходится работать каждую вторую субботу.
«Вранье, и хорошая мина при плохой игре – как всегда, когда дело касается Роджера». Может, было бы лучше, если бы он был здесь. С ней был бы кто-то, кто поможет ей пройти через это. Через это. Белла не припоминала, чтобы ей когда-нибудь было так страшно. Но в этот раз ей придется быть одной. В этот раз она хочет большего.
– Это фото твоей мамы, мое самое любимое, – сказала тетя Инга, снова глядя в старый альбом, который она принималась листать всякий раз, как приходила Белла. Наверное, всякий раз, когда хоть кто-то приходил.
Белла проигнорировала упоминание о матери, сосредоточившись на том, что делает дядя Сэл. Он сердечно улыбнулся им обеим и налил кофе. Белла и не помнила, чтобы он когда-то вел себя иначе. Будто в какой-то момент жизни он открыл слово «дядюшкин» и решил в точности ему соответствовать до конца своих дней. Учитывая, что наверху Мистер Стежок, это придавало Сэлу особенно зловещий, заговорщический вид тщательно отвлекающего внимания. «Дядюшка-привратник», – подумала Белла и вспомнила старую ведьму в сказке про Бензеля и Гретель. «Ведьма» и «Стежок»рифмуются в английском. Ее снова охватила паника; Белла вцепилась обеими руками в чашку с кофе, сердце колотилось, пальцы сгибались и разгибались внутри туфель, хотелось бежать. «Если бы только Роджер смог прийти сюда, смог бы хоть попытаться понять, что это означает. Был рядом… Это бы все изменило».
Но она одна. Некоторые вещи надо делать одной. И сегодня все должно быть иначе. Сегодня она должна все изменить.
– Тетя Инга, у вас до сих пор на стене эта вышивка висит, в туалете? С двумя голландскими детьми на улице…
Радостный голос. Легкий голос. Улыбаясь. Ничего особенного. Будто она не приходила сюда каждый год, не заставляла себя подняться наверх и смотреть в каждый из этих ужасающих визитов.
– Что, милая? – спросила тетя Инга. – Голландские дети?
Названная по имени, розовощекая, шестидесяти семи лет, она двигалась сквозь годы, когда фотографы засняли ее. Улыбка на улыбку, она такая – тетя Инга, ведьма (Стежок!) из сказки про Гензеля и Гретель. Она никогда не была другой. Но сегодня забылась. Упомянула ее мать. «Как будет «дядюшкин» применительно к женщине?» – задумалась Белла. Вот оно, во всей красе – плюш, игрушки «Хаш Паппиз» вместо клетчатой ткани и пряников, почти как настоящие.
– Вышивка? – добавила тетя, как будто в состоянии произнести только пару слов за раз в своей размеренности. – Та старая штука! Конечно. Целую вечность висит.
Подходящий момент.
– Из всех ваших вышивок крестиком – моя любимая.
Прямо, в наглую. В большую ложь лучше верят. Сможет ли она это провернуть?
– Правда, Белл? Я сделала ее, когда мне был тридцать один год. Незадолго до того, как ты родилась. Пейзажи. Городские сцены. Наверное, да, голландские дети. Я так много их сделала. Дарила всем подряд.
Она поглядела на вышивки в рамках на стенах уютной гостиной.
– Тогда я их много вышила.
Белла послушно заставила себя сделать вид, что восхищается работами. «Да, вы оба, ты и дядя Сэл, такие елейные, такие добрососедские, такие “дядюшкины”». Вышивки из множества крохотных квадратиков, будто аккуратная мозаика. Четыре стежка на канве образуют хороший квадратик. Четыре, из которых состоит каждый черный квадрат Мистера Стежка. Но да, аккуратные и опрятные, как Инга и Сэл. Елейные, как чурбан. Смертельно «дядюшкины».
Хотя одна из вышивок действительно очаровывала Беллу, надо признать: дорога, ведущая от открытой двери к заходящему солнцу, с вышитыми на дверном проеме словами, отчетливо видными на свету.

На запад, домой,
Песня звучит,
Светлы глаза,
Прощаться пора.
Смех и любовь
Там тебя ждут,
Остров любимый,
Единственный мой!

Дверь, заходящее солнце, слова, жгучая тоска. Какая это драгоценность. Она вспомнила лица родителей, как обычно, но теперь она уже хорошо умела заставить себя забыть это. Белла с этим справилась и почти может позволить себе идти туда, в эту дверь. Но сегодня не будет доброго прощания. Эта дверь, открытая, приглашающая войти, приглашающая уйти, дорога и заходящее солнце – полная противоположность ее собственной входной двери. «Темно-зеленой, закрытой последние десять-пятнадцать лет.
На два замка. На три. Из-за Стежка. Мистера Стежка. Из-за всего того, чем закончилась тогдашняя жизнь».
Уходя от всего этого, принимая мир таким, какой он есть, Белла не могла забыть о тете Инге, которой в голову пришла мысль, новая мысль:
– Смешно, что теперь она тебе нравится. Когда ты была девочкой, ты ее боялась.
«Боялась. Какое преуменьшение. Типа того, что Гитлер “несколько ошибался” или атомная бомба, сброшенная на Хиросиму, “причинила сопутствующие разрушения”».
– А? – переспросила она, достаточно спокойно. Белла понимала, что эту часть разговора ей придется вытерпеть.
Тетя Инга поглядела на лестницу, будто часть ее отправилась туда, чтобы проверить свою работу или, что было бы лучше, попытаться вспомнить другую Беллу Диллон – маленькую, вопящую в слезах, отказывающуюся пользоваться той ванной и туалетом.
– Ты терпеть не могла ходить в ту ванную. Лиз… твоя мать… мы всегда это замечали. Эта вышивка выводила тебя из себя. Два маленьких ребенка на улице, а ты убегала с воплями.
Снова ее мать. Тетя Инга забывается.
«Не могу остановиться. Не могу остановиться. Не могу остановиться, сейчас». Белла сделала вид, что все в порядке. Сделала вид, что вспоминает.
– Они смотрели в другую сторону, туда, на улицу, – сказала она. Ногам отчаянно хотелось бежать. «Не упоминай Мистера Стежка».
– Не то чтобы я не могла хорошо лицо вышить, – настойчиво сказала тетя Инга. – Показное великодушие, изъян на чайной розе… В наборе такая картинка была. Я любила вышивать лица. Погляди на «Человека в Золотом Шлеме», вот тут.
Белла послушно глянула мельком, но не уступала.
– Ну, теперь-то она мне нравится. Может, я сентиментальной стала. Я про ту, что в ванной, – добавила она в последний момент, чтобы тетя Инга не отвлекалась от той работы, что наверху. Даже дядя Сэл ее поддержал. Кивнул ей.
«Дядя Сэл – дядюшкин режим № 3».
– Хочешь, сходи и погляди, – сказал он. – Она висит там же.
На каком-то одном уровне сознания Белла хотела больше никогда эту вышивку не видеть. Она знала эту картинку-до мелочей. Двое детей, держащихся за руки и глядящих на улицу, со спины. Мальчик в голубой курточке с длинными рукавами и белых штанах, с длинными каштановыми волосами, коричневая шляпа (голландская или фламандская) – мягкая, в форме котелка, такая, какие носили мальчики в другом времени и других странах. Девочка в темно-красном платье с белым кружевным воротничком, с длинными светлыми волосами, уже шагнувшая в сторону улицы. Два дома поблизости, между ними улица, дальше стена и дерево. Старинный фонарный столб на тротуаре у края дороги.
И лицо женщины, наверное, их матери, которая глядит на них из полуоткрытого витражного окна, будто напоминает им, что взять в лавке, или о необходимости остерегаться чужих.
Ключевой момент.
Поскольку вдали (крохотный, как и все на этой вышивке крестиком, там, где дерево у стены) стоял именно такой чужой. Пешеход на тротуаре – стилизованное, минималистичное изображение, но фигура – знаковая в этой картине. Схематичный – всего семьдесят с половиной черных квадратиков стежками крестиком. Маленький и в то же время достаточно большой, в точности семьдесят с половиной квадратиков, каждые четыре образуют квадрат побольше, и эти большие квадраты располагаются в странном порядке – так, что силуэт получается будто зазубренный с одной стороны. Зазубренный человек.
Белла никогда не забудет эту фигуру позади фонарного столба подальше от домов, небольшую, схематичную, искаженную расстоянием. Дайте ей ручку, и она его нарисует, квадрат за квадратом, как клетки для игры в «классики». Это стало ее заклинанием на долгие годы.

Четыре в квадрат,
И в линию восемь,
Четыре, другой квадрат,
И четыре – линия плеч,
В линию шесть,
Снова шесть, справа
И сбоку пять,
Без одного,
Откушен кусок.
Еще шесть на теле
И шесть, чтоб сильнее,
И снова пять,
Будто кто-то ошибся,
Три с половиной – вот!
Четыре в линию, и
Он есть, не такой,
Как ты или я.
Один, половинка, пробел, половинка, один,
Один, половинка, пробел, половинка, один,
И Мистер Стежок выбегает, один!

Именно так они соединялись в целое. Мужчина в широкополой черной шляпе (или с уродливо деформированной головой) с двумя кусками, откушенными от его левого бока, уродующими тело, будто без трети ноги. Кривобокий, зазубренный человек.
И теперь Белле предстояло снова встретиться с ним. С силуэтом, стоящим над годами ее жизни, из-за которого она ставила дополнительные замки на своей большой зеленой двери и на внутренних дверях тоже, зеленая «Отвращающая» дверь, она где-то читала, что темно-зеленый сдерживает чертей и демонов.
– Если не возражаете, я поднимусь и посмотрю, – сказала Белла. – Наверное, становлюсь сентиментальной, как ты, тетя Инга.
– Сентиментальность – дело хорошее, милая, – ответила тетя. – В мире слишком много мерзости. Слишком много плохих людей. Старые идеалы – самые лучшие.
– Почему бы и мне с тобой не сходить? – совершенно неожиданно сказал дядя Сэл. – Мне кое-что наверху взять надо. Инга, нам надо обязательно попробовать тот новый «Дарджилинг», что ты купила. Уверен, Белла не откажется.
Белла была изумлена, обрадована и шокирована одновременно. Когда это дядя Сэл что-то делал по своей инициативе? Когда это он о чем-то думал заранее, о чем-то таком, что могло привести к конфликту с Ингой?
«Должна быть причина». 
Прежде чем Инга успела наложить вето (попросить его заварить чай – в конце концов, ведь у нее сегодня день рождения), Сэл уже встал и пошел. Снова первым.
Белла мгновенно направилась следом, готовая бегом взбежать по лестнице и войти в ванную. Но должна быть какая-то причина.
– Дядя Сэл, – сказала она, подойдя к лестнице. – На самом деле тебе не обязательно это делать.
– Какая чушь, Белл. Должен же я когда-нибудь что-то сам сделать, а?
Он снова ее удивил: «Почему же теперь? Почему так?»  – Белла решила говорить прямо.
– Но почему сейчас?
Четко и твердо, обдуманно. Она пошла по лестнице вперед него, он моргнул.
– Просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, – сказал он и пошел следом. – Меня эта вышивка тоже беспокоит.
Белла едва не свалилась с лестницы от изумления. Что он сказал?
– Что такое, дядя Сэл? – спросила она. Почувствовала дрожь в голосе.
– Беспокоит меня. Беспокоит тебя, – ответил он, стоя у нее за спиной. – Терпеть ее не мог всегда Силуэт вдали. Маленький и неправильный.
«Точно! Точно! Маленький и неправильный. Зазубренный, незавершенный». 
Они прошли до половины, и Белла замедлила шаг, услышав его дыхание. Затрудненное, какое-то возбужденное.
И ее осенило.
«Он «подает» меня. Гарантирует, что я приду туда. Они сообщники!» 
Белла остановилась.
Это приобретало ужасный смысл. Другой дядя Сэл, странное поведение.
«Приведи ее ко мне!» 
Белла обернулась и прижалась к стене.
– Не думаю, что пойду, – сказала она.
– Что, Белл? Что такое?
– Это.
«Ты». 
– Не смогу сделать это сегодня.
«Ты другой». 
– Белл, я поступаю храбро. Я поступаю правильно. Надо было давно это сделать.
– Что? – ахнула она – Что?
– Должен был сказать тебе. Сказать кое-что про Бенни.
– Бенни? Какое отношение к этому имеет Бенни?
И она поняла сразу же. Бенни в своей дурацкой рубашке – синей в клетку. Бенни, на восемь лет ее старше, который подловил ее в ванной. В туалете. Бенни и Стежок.
Время застыло. Белла у стены, дядя Сэл на пару ступеней ниже ее, у перил, тетя Инга где-то непостижимо далеко, на кухне.
– Мы знаем, что он сделал, Белл. Твоя тетя просто не приняла этого. Мать не может такого принять. Но мы знаем. Я знаю.
Какая-то часть Беллы вернулась в старую, безопасную колею.
«К чему он ведет? Они многие годы не видели Бенни. Бенни исчез из их жизни. Вырос и ушел, вот и все. Как может поступить любой».
Какая-то часть Беллы оказалась в другой колее в этом замершем времени. Бенни вплотную к ней. Запах от его синей в клетку рубашки. Рука на ее рту. И Стежок. Мистер Стежок, который подбивает его сделать это. Стежок за всем этим, на стене, поджидая вдали на улице, но лишь часть его. Зазубренный. Темный человек-животное в смешной широкополой шляпе или с большой крестообразной головой, будто молот. Тяжелое дыхание Бенни. «Мое слово против твоего! Никто не поверит ребенку!»  Плотно прижавшийся к ней. Воодушевленный, встревоженный, импровизирующий. «Это Стежок! Мистер Стежок! Он заберет тебя. Это была его идея. Он придет за тобой, вот увидишь! Заберет тебя, если расскажешь!» 
Обе линии, разыгрывающиеся здесь на лестнице, дядя Сэл, наконец-то встретившийся с ней взглядом. Стены вибрируют, барабанят, громыхают мощным сердцебиением тайны этого дома.
– Теперь ты в безопасности, Белл. Мы все в безопасности. Ты можешь пойти и увидеть.
Белла рядом с ним, пять ступеней до верха. Синего в клетку Бенни больше нет, дядя Сэл здесь. Белла вернулась к реальности и сделала то, что ей надо было сделать. Надо было сделать давно.
– Спасибо, что признался, – сказала она.
– Ты не могла просто уйти домой. Это Должно было быть сказано.
– Я могу сделать это одна.
– Никогда не сомневался. Я буду снаружи.
– С-спасибо.
И она вошла в ванную. Дверь в туалет была распахнута. Конечно, она не увидела заднюю стену, только узкую полоску синей стены в дверную щель.
«Ты не могла просто уйти домой». 
«Чистая правда. Но я продолжаю пытаться. Продолжаю приходить сюда». 
Она не видит заднюю стену, не видит рамку, не видит детей.
Предостережение голландским детям. «Вы не сможете вернуться домой! Вы уже не увидите вашу мать!»
«Вот нужное слово». 
Белла закрыла за собой дверь в ванную. Старая привычка. Но не заперла. Не заперла тогда, не заперла и сейчас.
«Надень свою рубашку, Сэл, синюю в клетку, и приведи ее ко мне!» 
Она может закрыть дверь в туалет. На всякий случай. Хотя получится, что запрет себя там. И Бенни, нечто от Бенни, будет там, вдали, на вышитой стежками картине. Их теперь двое, на той ужасной слишком опрятной улице. Она должна понять. Должна действовать. Сейчас или никогда.
Схватив ручку, Белла толкнула дверь.
Старый узорчатый линолеум, так хорошо ей знакомый, старый унитаз и бачок, в углу освежитель воздуха в контейнере, окно с двумя панелями молочного стекла справа, бледно-голубые стены. Там… она позволила себе поднять взгляд… там – рамка, коричневое дерево, аккуратно причесанный мир, дети, улица, фонари, стена и дерево.
Черный зазубренный силуэт.
«Привет, Белла». 
– Ублюдок! – тихо сказала она.
Сэл надевает синюю рубашку в клетку.
– Ублюдок! Ублюдок!
Каков отец, таков и сын. Он больше, старше и больше.
– Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок!
«Положи руки на бачок, как раньше. Хорошая девочка». 
– Ублюдок! Ублюдок! Ублюдок!
«Могла бы попросить меня. Привести меня домой. Ввести в твою Зеленую дверь». 
«Мысли читает». 
– Ублюдок!
«Слова, Белл. Возьми иголку и шей. Заверши меня». 
Горячие слезы, текущие по щекам.
– Ублюдок! Ублюдок!
Мистер Стежок пьет жизнь из ее слез. Ее слезы помогают ему бежать.
«Я тебе нравлюсь, зазубренный, обтрепанный. Вот он я!» 
Белла вытерла слезы тыльной стороной ладони, освобождая себя от него.
Встала покрепче. Ее руки были на бачке.
– Ублюдок! Ублюдок!
И отдернула их.
«Ты сама хочешь! Ты была готова!» 
– Нет! Нет! Ублюдок!
«Трусливая кошка! Охочая кошка!» 
– Ублюдок!
Сэл, толкающий дверь туалета.
– Белла! Что такое? Что случилось?
Она ее не закрыла! Собиралась. Думала. И не закрыла.
«Бот и все, Белл!» 
Стежок, пожирающий ее слезы. Танцующий, дергающийся, бегущий.
– Белл, что такое?
Сэл, толкающий дверь. Бегущий Стежок.
Одна рука на бачке, чтобы повернуться, но не упасть. Не так, как прежде.
– Ты ублюдок!
– Что, Белл? Что такое?
Голос Сэла.
Дверь наконец открылась. Сэл. Никакой клетчатой синей рубашки.
Белла поглядела в последний раз. Стежок снова там, на улице, у стены и дерева. Дети в безопасности. Все дети в безопасности.
– Ой, дядя Сэл! Я подумала… на мгновение, просто подумала… все нормально. Теперь все просто прекрасно!
– Что случилось?
– Ты знаешь. Воспоминания. Разбираюсь с воспоминаниями. Тетя Инга позволит мне забрать это?
«Да! Возьми меня домой!» 
Сэл понял, храни его бог.
– Белл, просто бери. Стащи. Я ее отвлеку.
Превыше любых ожиданий то, что дядя Сэл сказал это.
– Но…
– Ты, может, и не заметила, но твоя тетя… она становится забывчивой. Повторяется, все такое. Мы сможем сказать ей, что она сама отдала. Я сюда другую повешу. Она не станет вспоминать, не станет… будь уверена.
– Дядя Сэл, это не… ты понимаешь?
– Пока не уверен. Но болезнь Альцгеймера вполне вероятна, как сказал доктор. Суть в том, что она сюда почти не ходит. Ходит у себя, рядом с комнатой. Так что бери. У нее их много. И эта никогда не была ее любимой.
Да, подумала Белла, так расслабившись, благодарная, и задумалась.
«Слишком просто. Слишком просто. Что, если Сэл все-таки сообщник?» 
«Проведи меня через Зеленую дверь» , – сказал Стежок.
А сейчас он молчал, зазубренный, ожидающий у дерева. Не говоря ни слова.
Это то, чего она хотела… Безумие – то, чего оба они хотели. Если только это желание не пришло от Стежка посредством ее сознания. Посредством сознания Сэла. Стежок ими пользуется, всеми. Он никогда ни слова не говорил. Просто стоял там, в реальном, совершенно нереальном мире, вышитом крестиком. Просто семьдесят с половиной стежков, но пытающийся стать чем-то большим, завершить себя.
Откуда ей знать? В чем она вообще может быть уверена?
– Наверное, не стоит, – сказала она.
– Дело твое, лапочка, – сказал Сэл.
Они стояли в ванной. Белла, глядя на вышивку в рамке, в ожидании ответа. Стежок очень расстроится, если она без него уйдет. Будет в ярости. Белла рассмеялась игре слов. Поперек Стежка. Но он все равно останется здесь, синий в клетку, «руки-на-бачок», как и раньше. А она будет снова и снова приходить сюда из-за него.
Ее потребность столь же велика, как у него, если уж на то пошло. И это ее шанс освободиться. Идти дальше. Прекратить это здесь и сейчас. Отныне и навсегда.
– Сэл, ты не принесешь ее завтра? Скажешь тете Инге, что она обещала. Поглядишь, пройдет ли это с ней.
– Белл, еще одно.
– Что?
– Твои мама и папа…
– Дядя Сэл, оставь это, прошу!
– Это должно быть сказано, дорогая. Раз уж мы заговорили, позволь мне…
– Нет!
– Белл, ты уже со многим справилась. Надо пройти остаток пути. Не надо винить их. Они не защитили тебя…
– Дядя Сэл, послушай…
– В этом нет их вины. Совершенно. В том, что случилось на Си-Спрей. Взрыв. Конечно, ты чувствуешь себя виноватой…
«Нет! Нет! Нет! Нет! Нет!» 
Белла прижала ладони к ушам.
– Дядя Сэл!
– Это был несчастный случай! Если бы мы нашли их тела, может, ты бы чувствовала себя иначе. Они бы не оставили тебя наедине с этим! Не бросили тебя!
Стежок не сказал ни слова.
– Ты обещал, дядя Сэл! Ты обещал!
Вот он, Стежок, там, наверху, слушает.
– О'кей. О'кей. Достаточно. Но это надо было сказать. Извини!
«Ублюдок, ты ублюдок, дядя Сэл». 
Или это Стежок вложил свои слова в его рот. Положил тоненькую, зазубренную, вышитую крестиком руку на спину Сэла, заставляя того открывать рот.
Но Белла увидела в его глазах смирение, печаль на этом постаревшем лице. Это не Стежок. Это Сэл, бросивший свое «дядюшкино» поведение, переламывающий себя секунда за секундой, чтобы выполнить это безнадежное дело всего с парой тузов в рукаве. Зная все карты на столе.
– Прости, дядя Сэл, – сказала она в тишину, ужасающую тишину в этом проклятом месте.
Стежка нигде не было. Снова на стене. Снова в рамке. Семьдесят с половиной убогих завитков черного. Едва различимых.
– Просто… лапочка, ты ничего не могла поделать. Они тебя не бросили.
«Снова,  – добавила слово Белла. – Давай начистоту, дядя Сэл. Ты хотел сказать, что они не подвели меня снова». 
– Мы все сделаем по-твоему, – сказал дядя Сэл, пытаясь спасти ситуацию. – Мы придем завтра Я скажу твоей тете, что мы обещали. Принесем эту вышивку.
«Лучше. Намного лучше». 
– Не могу гарантировать, что твоя тетя… сама понимаешь… не скажет чего-нибудь. Не…
– Слушай, дядя Сэл, давай сейчас закончим на этом! Ты сказал, что тетя Инга забывает, разное. Так что просто сделаем это! Скажи ей, что мы это запланировали. Специально к ее дню рождения. Сюрприз! Я отвезу вас на моей машине, обратно привезу. Ты говорил, что тетя Инга всегда хотела увидеть… снова увидеть дом мамы. Что я там сделала. Пусть даже это будет ей подарок ко дню рождения!
– Я не знаю, лапочка Так неожиданно… твоя тетя…
– Через час вас назад привезу, два, самое большее. Скажи, что это для меня важно. Важно, чтобы она поглядела, где я ее повешу! У нас получится, Сэл!
Ею двигал страх, стремление сделать это, пока смелости хватает, пока Стежок не вернулся.
– Пойду посмотрю, о'кей? – сказал Сэл, разворачиваясь к лестнице.
– Мы сможем это сделать, дядя Сэл. И это будет не напрасно.
Он обернулся, улыбнулся своей старой знакомой улыбкой.
– Все, чтобы с этим покончить.
Стежок слишком затих. Слишком надолго.
– Все. Знаешь, я сейчас вместе с тобой спущусь. Скажи ей, что у меня торт, на день рождения, что-нибудь такое. И по дороге купим.
Гордость, тщеславие и страх (иного рода) сыграли им на руку. Тетушка Инга не желала признаться: она забыла о том, что они едут в гости или что не помнит про обещание отдать вышивку. Белла ощутила укол стыда и вины за свое двуличие – она воспользовалась беспомощным положением другого человека. Но ей очень нужно было сделать все сейчас. Заставить человека, создавшего Стежка, перенести его через порог, через Зеленую дверь. Почти идеально. И очень важно. Покончить, сказал Сэл. Это покончит с ним.
Они оставили чайник со свежезаваренным «Дарджилингом» остывать на кухне. Белла задабривала тетю Ингу (помогла ей сесть на переднее пассажирское место в «Лексусе», застегнула ремень), а Сэл тем временем снял Стежка и принес, завернув в старое полотенце. Убрал назад.
Белла ни за что сама бы этого не сделала. У нее кружилась голова от сильной и совершенно необъяснимой радости. Внезапная уверенность: «Все правильно, во всех смыслах». Инга в роли хозяйки сама принесет к ней Стежка. Совершенный план.
Белла не помнила, что она говорила по дороге, помнила лишь, что радостно болтала насчет особенного подарка ко дню рождения, того, как все это важно. Тетя Инга цвела, окруженная вниманием. Ее день. Поездка в ее честь. Белла вела себя, ну, как тетушка.
Стежок не сказал ни слова.
Он был там, сзади, рядом с Сэлом, спрятанный в полотенце. Он этого тоже, несомненно, хотел – быть так близко, но, с другой стороны, он не был больше в той ванной наверху. На привычном месте.
Они остановились, чтобы купить праздничный торт, как она и договорилась с Сэлом. Обычный магазинный шоколадный пирог с большой белой надписью – «С Днем рождения», и через пару минут уже были на тенистой Элтэм-стрит, с деревьями по обе стороны, у большого белого дома с зеленой дверью.
– Выглядит прекрасно, дорогая, – сказала тетя Инга. – Твоя мать любила белый с зеленой каймой. Чудесно, что ты за ним так следишь. Она бы очень гордилась, Белл.
Белла вынесла это, заставила себя сказать «спасибо», ожидая, что эти слова повторит Стежок. Она бы очень гордилась. Но ничего не произошло. Снова тишина. Возможно, он думал, что все еще может победить. Возможно, оставил на закуску самые лучшие фокусы. Возможно… это внезапно пришло ей в голову, для него уже слишком – оказаться при свете настоящего дня на настоящей улице. В любом случае она подготовилась. Она готова ко встрече с ним.
Белла свернула на крытую подъездную дорогу, открыла гараж с пульта и въехала внутрь. Подмигнула и улыбнулась дяде Сэлу в зеркало заднего вида, принялась возиться с тетей Ингой, помогая ей выйти, переключая ее внимание на календулу и герань в больших горшках, а Сэл тем временем тащил за собой Стежка. Кто бы мог подумать, что все пройдет так гладко?
Они вошли в первую зеленую дверь по коридору, потом через вторую и, наконец, оказались в гостиной.
Инга и Сэл этого вовсе не ожидали. Они только успели сморщить носы от странного запаха, их глаза едва успели расшириться, осознавая то, что они увидели, а Белла уже схватила с серванта стилет и вонзила в горло Инге. Прежде, чем ее тетя поняла, что происходит, прежде, чем едва зародившийся в ее горле вопль перешел в бульканье. Белла мгновенно вытащила лезвие и вонзила его в шею Сэлу – в тот самый момент, когда он уронил рамку, едва успев сказать:
– Белла, ради всего святого?..
Но он знал, что это, должен был знать. Его глаза расширились, остекленели и потухли. Он знал. Он увидел эти фигуры – матери Беллы, ее отца, Бенни, Роджера. Сидящие в креслах, вышитые с головы до ног черными стежками, каждая их поверхность была покрыта драгоценной темной нитью. Навсегда закрытые от зазубренного человека.
Белла закрыла дверь, защелкнула замок. Старый инстинкт, старая привычка. Протянула руку и сдернула полотенце с рамки. Стекло разбито, на ткани – крохотная беспомощная фигурка. Вытерев стилет насухо, она села на полу, скрестив ноги, и принялась распускать стежки. Семьдесят с половиной стежков, и все будут в безопасности. Все дети.

Глен Хиршберг
Танцующие человечки

Короткий роман Глена Хиршберга «Древо Януса» в 2008 году был награжден премией Ширли Джексон, два сборника – «Американские идиоты» и «Два Сэма» – были удостоены премии Международной Гильдии Ужаса. Кроме того, опубликован роман «Дети Снеговика». В конце 2010 года в издательстве «Землянин» вышел роман «Книга Вздора».
Совместно с Деннисом Этчисоном и Питером Эткинсом он основал ежегодный альманах «Прокатный обзор мрака» – театрализованное представление с постановками рассказов о призраках с туром по западному побережью США каждый октябрь, приуроченным к Хэллоуину. Рассказы Хиршберга публиковались во многих журналах и сборниках, в том числе в «Инферно», «Темные Ужасы-6», «Трамплин» и «Кладбищенские танцы». Несколько раз его рассказы появлялись в сборниках «Лучшее фэнтези последних лет», «Хоррор, антология ярчайших новинок» и «Лучший хоррор года».
Я считаю «Танцующих человечков» одним из самых потрясающих рассказов Хиршберга, с тех пор как впервые опубликовала его во «Мраке». Этот короткий роман был удостоен премии Международной Гильдии Ужаса в 2003 году.

Это последние дни нашей жизни, и мы оставляем весть. Быть может, найдутся родственники или знакомые этих людей… Их пытали и сожгли, прощайте…
Из записки, найденной в Хелмно

1

Весь день мы были на Старом еврейском кладбище, где проходящий сквозь листву деревьев солнечный свет становится зеленым, будто ряской окрашивая покосившиеся могильные камни. Дети, думаю, порядком устали. Двухнедельная экскурсия «Наследие холокоста», которую я устроил, привела нас на Поле Цеппелина в Нюрнберге с упавшими проводами в траве, Бебель-плац в Восточном Берлине, где призраки сожженных книг трепетали белыми крыльями в своих гробницах. Мы проводили ночи без сна в спальных вагонах поездов (по дороге в Освенцим и Биркенау), в общественном транспорте, проезжая мимо мест гибели людей и памятников им. Семерым ребятам-старшеклассникам, которых мне вверили, этого хватило.
Мы сидели на скамейке у отгороженной канатами, мощеной каменистой дорожки, зигзагами идущей по кладбищу в сторону улицы Иозефова; я глядел, как шестеро из семи моих подопечных, хихикая и болтая, бегают по месту последнего упокоения Рабби Лёва. Я рассказал им историю жизни Рабби, о глиняном големе, который, как рассказывают, он создал и оживил, и теперь они ощупывали руками его надгробный камень, проводя пальцами по буквам древнееврейского алфавита, которые не могли прочесть, и распевали «Эмет» – слово, которому я их научил. Тихо, смеясь. Но ничто не восстало из земли. «Племя» – так они стали называть себя, после того как я сказал им, что «Вечные Жиды» не подойдет с исторической точки зрения, поскольку основной чертой Вечного Жида было его одиночество.
Допускаю, есть учителя, которых бы «Племя» сочло за своих, особенно в летней поездке вдали от дома, школы, телевизора и родного языка: Но я таким никогда не был.
Не был я и единственным, кого исключили из нашей компании путешественников. Я заметил Пенни Берри, спрятавшуюся неподалеку, самую молчаливую из моих подопечных, единственного гоя в нашей компании. Она глядела поверх могил вдаль полуприкрытыми бесстрастными глазами, ее губы, ненакрашенные, были слегка изогнуты в намеке на улыбку. Ее красно-коричневая шляпа была сдвинута на затылок, упираясь в безупречно собранные в «конский хвост» волосы. Когда она заметила мой взгляд, двинулась дальше, и я сдержал вздох. Не то чтобы я недолюбливал Пенни по правде. Но она задавала неудобные вопросы, умела дожидаться ответа и нервировала меня по необъяснимой причине.
– Эй, мистер Гадежски, – сказала она с идеальным, отточенным произношением (заставила меня научить правильно произносить мою фамилию, соединять эти «ж» и «с» в простой для славян звук), – что такое с этими камнями?
Она показала на крохотные серые камешки на части надгробий поблизости. Камни на самом близком надгробии светились теплым зеленым светом, как маленькие глаза.
– В память, – ответил я. Хотел было подвинуться на скамейке, чтобы дать ей сесть, но решил, что это сделает положение еще более неловким для нас обоих.
– А почему не цветы? – спросила Пенни.
Я сидел неподвижно, слыша гомон вступившей в новое тысячелетие Праги за каменной стеной, ограждающей кладбище.
– Евреи приносят камни.
Спустя пару минут она осознала, что я не собираюсь больше ничего говорить, и пошла в направлении «Племени». Я смотрел ей вслед и позволил себе на несколько секунд расслабиться. Вероятно, подумал я, нам пора идти дальше. У нас сегодня еще астрономический час на экскурсии, билеты в театр марионеток на вечер, а утром самолет домой, в Кливленд. То, что дети устали, вовсе не значит, что они вытерпят здесь еще немного. Семь лет подряд я каждое лето вывозил учеников в познавательные поездки. «Потому что вам делать больше нечего, – сказал мне на прошлой неделе вечером один из «Племени». – О боже мой, я просто пошутил, мистер Джи», – тут же добавил он.
Я вынужден был успокоить его, сказать, что знал – он шутит, я всегда это понимаю.
– Точно. Верно, – сказал он и вернулся к своим товарищам.
А теперь я тер ладонью щетину на бритой голове, стоя на месте и моргая, а моя фамилия (так, как она пишется и произносится по-польски) снова мелькнула передо мной, как этим утром, – я увидел ее среди других фамилий, выбитых на стене синагоги Пинхаса. Земля подо мной закачалась, могильные камни будто разъехались в стороны по траве, и я, хватаясь за скамейку, рухнул на нее.
Когда я поднял голову и открыл глаза, вокруг меня столпилось «Племя», вихрь из бейсболок козырьками назад, загорелых ног и эмблем «Найк».
– Я в порядке, – поспешно сказал я, вставая, и, к великому облегчению, действительно ощутил, что все в порядке. Понятия не имею, что произошло, – поскользнулся?..
– Типа того, – сказала Пенни Берри, стоявшая с края, и я не стал глядеть ей в глаза.
– Айда, компания. Еще всего много.
Меня всегда удивляло, почему они делают то, что я скажу, поскольку по большей части они слушались. Дело не лично во мне на самом деле: общественный договор между учителями и учениками, возможно, самый общепринятый древний ритуал на этой земле, и его власть куда сильнее, чем многие думают.
Миновав последние могилы, мы вышли через низенькие каменные ворота. Головокружение, или что там это было, прошло, я чувствовал только легкое покалывание в пальцах. Сделал последний вдох тяжелого воздуха с запахом глины и травы, выросшей из тел в этой земле.
Переулок у Староновой синагоги был забит туристами, их кошельки и рюкзачки распахнулись, будто клювы цыплят-переростков. В эти открытые клювы с прилавков, расположенных рядами вдоль тротуара, отправлялись деревянные куклы, вышитые кипы и хамсы. «Прилавки как стены совершенно нового гетто, куда более изощренного», – подумал я. Это место в своем роде стало именно тем, что хотел сделать из него Гитлер, – Музеем Умершего Народа, вот только покупатели были потомками этого Народа и тратили деньги в таких количествах, о которых он даже не мечтал. Земля снова закачалась у меня под ногами, пришлось закрыть глаза. Когда я решился оглядеться, туристов передо мной уже не было, и я увидел прилавок – покосившийся деревянный ящик на массивных латунных колесах. Он кренился в мою сторону, висящие на гвоздя» марионетки скалились и стучали, а меж них высунулся цыган с серебряной звездой на носу. Он ухмылялся.
Цыган коснулся ближайшей к нему игрушки, и та закачалась на ужасной тонкой проволоке.
– Лох-утковай дивад-лоу, – сказал он, и я упал ничком вперед.
Не знаю, как я перевернулся на спину. Наверное, кто-то перевернул. Я не мог дышать. Живот сдавило, будто на нем уселось что-то тяжелое и деревянное. Я дернулся, судорожно схватил ртом воздух и открыл глаза. Свет ослепил меня.
– Я не… – сказал я, моргая, ничего не соображая. Я даже не был уверен, что окончательно потерял сознание. Должно быть, прошло не больше пары секунд. Однако свет резал мне глаза так, будто я месяц в могиле пролежал.
– Добрый день, добрый день, – сказал надо мной кто-то по-чешски. Я прищурился, моргнул и увидел сквозь слезы лицо цыгана, того, что был за прилавком, и едва не завопил.
Он коснулся моего лба и вмиг стал обычным человеком в красной бейсболке с эмблемой «Манчестер Юнайтед», черноглазый и с добрым взглядом. На пальце прохладной ладони, которую он положил мне на лоб, было обручальное кольцо, а пирсинг в виде серебряной звезды у него на носу отражал солнце.
Я уже хотел сказать, что все в порядке, но у меня снова вырвалось «я не».
Цыган сказал мне что-то еще. Был ли то чешский, словацкий или румынский язык? Я не слишком их различаю, да и уши еще слышали плохо. Внутри их ощущалось болезненное, настойчивое давление.
Цыган встал, и я увидел позади него моих учеников, столпившихся, будто их стянули тугим узлом. Увидев, что я смотрю на них, они заговорили наперебой, и я покачал головой, попытался их успокоить. Затем ощутил их руки, усаживающие меня. Мир вокруг не кружился. Земля не качалась. Прилавок с марионетками, на который я старался не смотреть, сохранял дистанцию.
– Мистер Джи, вы в порядке? – спросила одна из девочек визгливо, на грани паники.
А потом Пенни Берри присела рядом и поглядела, будто внутрь меня. Я почувствовал ее могучий ум за этими безмятежными глазами, серебристо-серыми, как замерзшее озеро Эри.
– Вы не… что? – спросила она.
И я ответил, поскольку выбора у меня не было.
– Не убивал моего деда.

2

Они усадили меня к столу в нашем гостевом доме у Карлова Моста и принесли стакан «чудесной воды». Одна из шуток в нашу нынешнюю поездку. Худенькая официантка в Терезине – «городе, уготованном нацистами для евреев», как говорилось в старом пропагандистском фильме, который мы смотрели в музее, спутала английское «айс» («лед») и «найс» («чудесный»), когда мы попросили воды со льдом.
Некоторое время «Племя» сидело на моей кровати, тихо переговаривалось и подливало воды в стакан. Прошло минут тридцать, я не упал снова, не нес ерунды, во всем походил на себя – угрюмого, основательного, небритого, – и они перестали обращать на меня внимание. Один из «Племени» бросил в другого карандашом. На мгновение я почти забыл о тошноте, дрожи в руках и марионетках на проволоке, танцующих у меня в голове.
– Эгей, – сказал я. Пришлось сказать еще дважды, чтобы привлечь их внимание. Обычно я так и делаю.
Наконец Пенни заметила.
– Мистер Гадежски хочет что-то сказать, – озвучила она, и все постепенно стихли.
Я положил дрожащие руки на колени под столом.
– Почему бы вам, дети, не сесть на метро и не съездить посмотреть на астрономические часы?
Члены «Племени» неуверенно переглянулись.
– Правда же, – сказал я. – Все в порядке. А когда вы еще раз в Прагу попадете?
Они хорошие дети, и эта неуверенность продолжалась еще пару секунд. А потом они начали выходить, один за другим, и я думал, что избавился от них, пока передо мной не встала Пенни Берри.
– Вы убили своего деда, – сказала она.
– Нет, – рыкнул я, и Пенни моргнула. Остальные резко развернулись и поглядели на меня. Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Я сказал, что не убивал его.
– Ой, – сказала Пенни. Она отправилась в эту поездку не в силу какого-либо семейного или иного отношения к теме, а просто потому, что это был самый интересный способ провести месяц. Пенни пыталась давить на меня, поскольку подозревала, что из меня можно выжать что-нибудь более захватывающее, чем из достопримечательностей Праги. А этого ей всегда сильно хотелось.
Может, ей просто было одиноко – неуютно быть ребенком, которым она, по сути, не являлась, неуютно в мире, частью которого она себя не ощущала Во многом это делало ее схожей со мной и могло объяснить, почему она так меня раздражает.
– Это глупо, – сказал я. – И это не так.
Пенни не пошевелилась. Маленький деревянный человечек на черной сосновой ветви в моей памяти задрожал, дернулся и начал раскачиваться из стороны в сторону.
– Мне надо записать кое-что, – сказал я как можно мягче. И солгал. – Возможно, покажу тебе, когда закончу.
Спустя пять минут я был один в своей комнате с полным стаканом пресной воды, с песком на языке. Шею палило беспощадное солнце, а в ушах стояло это ужасающее прерывистое дыхание, как трещетка гремучей змеи. Впервые за много, много лет я был дома.

3

В июне 1978 года, через день после окончания школьных занятий, я сидел у себя в спальне, в Альбукерке (штат Нью-Мексико), и совершенно ни о чем не думал, когда вошел папа и сел на мою кровать.
– Хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, – сказал он.
За девять лет своей жизни отец ни разу не обращался ко мне с просьбой. Насколько я помню, ему вообще мало чего хотелось. Отец работал в страховой компании, приходил домой ровно в 5.30, час играл со мной в догонялки перед ужином, иногда водил меня в магазин за мороженым. После ужина он садился на черный диван и читал мистические романы в мягкой обложке – до 9.30. Все книги были старыми, с ярко-желтыми или красными обложками, на которых были мужчины в мундирах и женщины в черных платьях, облегающих их тела, будто слой сажи. Иногда меня это нервировало – руки отца на этих обложках. Однажды я спросил его, почему он предпочитает такие книги, и он просто покачал головой.
– Эти люди, – начал он, говоря будто через консервную банку с большого расстояния (так он говорил обычно), – делали всякие дела.
Ровно в 9.30 каждый вечер, помню точно, отец выключал стоящую рядом с диваном лампу и касался моей головы, если я еще был не в постели, и ложился спать.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил я тем июньским утром, хотя мне было без разницы. Шла первая неделя летних каникул, впереди был не один месяц свободного времени, и я все равно толком не знал, куда его деть.
– То, что я скажу, о'кей? – сказал мой отец.
– Конечно, – не раздумывая ответил я.
– Хорошо. Я скажу деду, что ты приедешь.
И он оставил меня в комнате одного с разинутым ртом, а сам пошел на кухню звонить деду.
Дед жил в семнадцати милях от Альбукерка, в красной хижине из необожженного кирпича, посреди пустыни. Единственным признаком человеческой жизни в окрестностях его дома были развалины небольшого пуэбло, индейской деревни, в полумиле от него. Даже сейчас, когда я вспоминаю дом деда в пустыне, вижу лишь красные пески, вечно прокатывающиеся мимо него огромными волнами. Со ступенек заднего входа видна деревня, покрывающая землю, будто соты. Как если бы на склоне примостился огромный улей, но вместо пчел в нем гудел ветер.
Четыре года назад мой дед сказал родителям, чтобы они перестали к нему ездить, по каким-то своим причинам. Тогда он отключил свой телефон. Насколько я знал, с тех пор никто из нас с ним не виделся.
Всю мою жизнь дед занимался тем, что умирал. У него была эмфизема и какая-то мудреная аллергия, от которой его кожа шла малиновыми пятнами. Последний раз, когда я с ним виделся, он просто сидел в креслу в майке, дышал через трубку и был похож на кусок окаменелого дерева.
На следующее утро, в воскресенье, отец уложил вещи в мой зеленый походный вещмешок, сунул туда непочатую коробку новеньких бейсбольных карточек и транзисторный радиоприемник, который мама подарила мне на прошлый день рождения. Мы погрузились в грязно-зеленый «Датсун»: отец постоянно собирался помыть его и каждый раз забывал об этом.
– Пора ехать, – механическим голосом сказал он, а я был слишком ошеломлен происходящим, чтобы возразить, когда он вывел меня из дома. За считаные мгновения до этого дом сотряс до основания удар утренней грозы, но солнце уже взошло, окрасив небо в апельсиновый цвет. На улице пахло креозотом, зеленым чили и глиной.
– Не хочу ехать, – сказал я отцу.
– Я бы тоже не поехал, если бы не ты, – ответил он и завел мотор.
– Ты ведь его даже не любишь, – сказал я.
Отец поглядел на меня, и на мгновение показалось, что он хочет меня обнять. Его взгляд ошеломил. Вместо этого он отвернулся, включил скорость, и мы поехали.
Всю дорогу до дедова дома мы преследовали грозу. Видимо, она двигалась с точно той же скоростью, поскольку мы и не приближались, и не отставали. Гроза будто пятилась от нас, черная стена из ничего, будто тень, затмевающая часть мира. В тучах то и дело сверкали молнии, заливая светом песок, горы и струи дождя, как сигнальные огни.
– Что мы вообще тут делаем? – спросил я, когда папа сбросил скорость и принялся вглядываться в пески по левую сторону машины, выискивая грунтовую дорогу к дому деда.
– Хочешь порулить? – спросил он, жестом приглашая меня сесть ему на колени.
И снова я удивился. Папа всегда был готов поиграть со мной в догонялки, но прочие идеи насчет того, чем нам заняться вместе, редко приходили ему в голову. Мысль о том, чтобы сесть ему на колени, что его руки будут обнимать, для меня была совершенно чуждой. Я слишком долго ждал и упустил момент. Больше мой отец не спрашивал. Сквозь лобовое стекло я глядел на мокрую дорогу, высыхающую прямо на глазах в проблесках солнечного света. Все выглядело как-то отстраненно, будто чужой сон.
– Ты же знаешь, что он на войне был, так? – сказал мой отец и, несмотря на черепашью скорость, резко нажал на тормоз, чтобы не проехать поворот. Мне казалось, никто не считал это дорогой: ничего не окопано, не выровнено, не размечено – просто складка на поверхности земли.
– Ага, – ответил я.
То, что он был на войне, тогда было единственным, что я знал о своем деде. На самом деле он был в лагерях. После войны – в других лагерях, в Израиле, почти пять лет, пока сотрудники Красного Креста искали выживших родственников. Никого не нашли и, наконец, отпустили его восвояси.
Как только мы свернули с шоссе, вокруг машины закружили песчаные призраки, шурша по багажнику и капоту. Благодаря грозе они оставляли после себя мокрые красные следы, будто жуки, разбившиеся о капот и лобовое стекло.
– Знаешь, теперь, когда я обо всем этом думаю… – продолжал мой отец, равнодушно, как всегда, но более отчетливо, и я наклонился к нему поближе, чтобы лучше слышать сквозь хруст колес. – Наверное, он был тебе дедом даже в меньшей степени, чем мне – отцом.
Он потер ладонью залысину на макушке, едва начинающую расползаться, как пробитый яичный желток. Я прежде никогда не видел, чтобы он так делал Это делало его старше.
Дом деда языческим ураганом возник посреди пустыни. У него не было определенной формы: одно окно, и то – с дороги не видно, без почтового ящика. Я вдруг понял, что никогда в жизни здесь не ночевал.
– Папа, пожалуйста, не заставляй меня оставаться, – сказал я, когда он затормозил метрах в пяти от входной двери.
Он поглядел на меня. Края губ были слегка опущены, плечи напряжены. И вздохнул.
– Три дня, – сказал он и вышел из машины.
– Ты останешься, – сказал я и тоже вышел.
Стоя вместе с ним у этого дома, я глядел на дерево вдали.
– Твой дед не просил остаться меня, он просил о тебе. Он тебе ничего плохого не сделает. Он вообще ни от кого ничего не хочет, ни от нас, ни от других.
– Как и ты.
После долгой паузы, будто вспоминая, как это делается, отец улыбнулся.
– Как и ты, Сет.
Ни улыбка, ни слова меня не успокоили.
– Просто помни об этом, сын. У твоего деда была очень тяжелая жизнь, и не из-за лагерей. Он двадцать пять лет работал на двух работах, чтобы прокормить мою мать и меня. Никогда не брал больничные. Никогда не брал отпуск. И был просто в восторге, когда ты родился.
Это меня удивило.
– Правда? Откуда ты знаешь?
Впервые за все время, что я себя помнил, отец смутился. Я подумал, что, может, подловил его на лжи, но не был уверен в этом. Он продолжал глядеть на меня.
– Ну, во-первых, он приезжал в город. Дважды.
Мы снова молчали, ветер обвевал скалы и пески. Я уже не чувствовал запах дождя, но, казалось, мог ощутить его вкус, самую малость. Пустыня вокруг нас была усеяна высокими кактусами, покосившимися, будто палочки на моих детских каракулях. Я тогда постоянно рисовал, пытаясь осознать форму предметов.
Наконец тонкая деревянная дверь хижины щелкнула и открылась. Наружу вышла Люси, отец выпрямился и снова коснулся ладонью залысины на макушке.
Насколько я знаю, она тут не жила. Но не было и дня, когда я бывал в доме у деда без нее. Я знал, что Люси работает в каком-то фонде помощи жертвам холокоста, хотя по крови она была навахо, а не еврейкой, и что она приходит сюда все время, как я себя помню, чтобы готовить деду, мыть его и скрашивать одиночество. Я редко видел, чтобы они разговаривали. Когда я был совсем маленький и еще была жива бабушка, нас все еще с радостью здесь встречали, и Люси водила меня к деревне, закончив свои дела с дедом. Приглядывала за мной, пока я карабкался по камням и заглядывал в пустые дома, слушая, как ветер поет свою тысячелетнюю песню, эхом отражающуюся от стен.
В черных волосах Люси, спадающих на плечи, появились седые пряди, я увидел полукруглые, как годовые кольца дерева, морщины на ее щеках. Но, смущаясь, на этот раз я четко осознал и выпуклости грудей под ее простенькой хлопчатобумажной рубашкой, не заправленной в джинсы. Она поглядела на меня черными немигающими глазами.
– Спасибо, что приехал, – сказала она, как будто у меня был выбор. Когда я не ответил, она поглядела на отца. – Спасибо вам, что привезли его. Мы тут не гордые.
Я в последний раз вопросительно поглядел на отца, и Люси пошла обратно, но тот выглядел то ли озадаченным, то ли раздраженным, как это у него обычно бывало. И это меня разозлило.
– Пока, – сказал я ему и пошел к дому.
– Всего хорошего, – услышал я его слова, и что-то в его тоне меня обеспокоило. Слишком печальный. Я поежился и обернулся.
– Он хочет меня видеть? – спросил отец.
С моим вещмешком он выглядел худым, будто кактус. Если бы он обратился ко мне, я бы ринулся обратно, очень хотелось. Но он глядел на Люси, которая остановилась на краю залитого цементом патио, у входной двери.
– Я так не думаю, – сказала она, подходя ко мне и беря за руку.
Не говоря больше ни слова, отец бросил маленький вещмешок на бетон и сел в машину. На мгновение его взгляд встретился с моим через лобовое стекло.
– Погоди, – сказал я, но отец не услышал. Я сказал громче, и Люси положила руку мне на-плечо.
– Это должно быть сделано, Сет, – сказала она.
– Что сделано?
– Сюда, – сказала она, показывая на другую сторону дома. Я пошел следом и остановился, увидев хоган.
Баня стояла рядом с толстым серым кактусом, где, как я думал, был край двора. Она выглядела на удивление прочной, с сухими и крепкими глиняными стенами серою цвета, лестницей из пней, вкопанных в землю, похожих на настоящие деревья.
– Ты теперь здесь живешь? – выпалил я, и Люси поглядела на меня.
– Ох, да, Сет. Мое спальное место. Теперь.
Откинув занавеску из шкуры в передней части хогана, она нырнула внутрь. Я пошел следом.
Я думал, внутри будет прохладнее, но ошибся. Дерево и глина закрывали свет, но накапливали тепло. Мне это не понравилось. Это напомнило печь из сказки про Бензеля и Гретель. И здесь пахло пустыней – прокаленным песком, горячим ветром, небытием.
– Здесь ты будешь спать, – сказала Люси. – Здесь же мы будем работать.
Она стала на колени и зажгла восковую свечу. Установила посреди пола в поцарапанный подсвечник из тех, что в бакалейных лавках продают.
– Нам надо начинать прямо сейчас.
– Начинать что? – спросил я, сдерживая дрожь. Отблеск свечи плясал по стенам. У дальней, под небольшим навесом из металлических палок и брезента, лежал спальный мешок и подушка. Моя постель, понял я. Рядом с ней стоял низенький стол на колесах, на столе – еще один подсвечник, треснутая керамическая чашка и Танцующий Человек.
Через пять тысяч миль и двадцать лет от того места и времени я положил ручку и проглотил стакан чуть теплой воды, который оставили здесь мои ученики. Встал и подошел к окну, глядя на деревья и улицу. Я надеялся, что увижу, как мои детишки бредут назад, будто утята к родному пруду, размахивая руками и толкаясь с визгом и смехом. Вместо этого я увидел собственное лицо, еле различимое, слишком бледное. Вернулся за стол и взял ручку.
Глаза Танцующего Человека состояли из одних зрачков – два идеальных овала, вырезанных в такой узловатой древесине, какой я в жизни не видел Нос был просто бугорком, но рот огромен, как буква «О» или вход в пещеру. Я испугался этой штуки даже раньше, чем понял, что она шевелится.
Сказать «шевелится», наверное, было бы большим преувеличением, Она наклонилась. Сначала в одну сторону, потом в другую, вращаясь на изогнутой ветке сосны, проходящей прямо сквозь ее живот. Как-то в припадке страха после ночного кошмара я описал ее товарищу по комнате в колледже, талантливому физику. Он пожал плечами и сказал что-то насчет идеального равновесия, маятников, гравитации и вращения Земли. В первый и последний раз в тот самый момент я поднял ветку со стола, и Танцующий Человек наклонился немного быстрее, притягиваясь к току моей крови. Я быстро положил ветку обратно.
– Бери бубен, – сказала стоящая позади Люси, и я оторвал взгляд от Танцующего Человека.
– Что? – спросил я.
Она показала на стол, я догадался, что она имеет в виду керамическую чашку. Я не понял, и совсем не хотелось туда подходить, но я не знал, что теперь делать, и чувствовал себя смешным под взглядом Люси.
Танцующий Человек был на дальнем конце ветки, наклонясь с открытым ртом. Стараясь вести себя непринужденно, я выхватил из-под него чашку и отошел назад, туда, где она стояла на коленях. Вода в чашке заплескалась, но не пролилась, и я в удивлении отодвинул ее от груди. Заметил нашитую поверх чашки крышку, сделанную из какой-то кожи, влажной на ощупь.
– Вот так, – сказала Люси и стукнула пальцем по коже бубна. Раздался низкий мелодичный звук, будто человеческий голос. Я сел рядом. Она начала стучать по бубну, медленно, повторяя ритм. Я положил руки туда, где до этого были ее руки, она кивнула, и я начал играть.
– Так? – спросил я.
– Сильнее.
Люси сунула руку в карман и достала длинную деревянную палочку. В колеблющемся свете я разглядел ее. С резьбой. Сосна, под ней корни, будто толстые черные вены, протянувшиеся к основанию палочки.
– Что это? – спросил я.
– Гремучая палочка. Моя бабушка ее сделала. Я буду ею греметь, а ты будешь играть. Если захочешь. Как я тебе показала.
Я бил в бубен, звук глухо отдавался в закрытом пространстве.
– Ради бога! – бросила Люси. – Сильнее!
Она ко мне никогда особо дружески не относилась. Но обычно не была такой жесткой.
Я принялся сильнее молотить ладонями. После нескольких ударов Люси откинулась назад, кивнула и стала смотреть. Потом подняла руку, поглядела на меня так, будто спрашивая, посмею ли я ее остановить, и затрясла палочкой. Звук был скорее жужжанием, чем треском, будто внутри палочки находились осы. Люси еще несколько раз ею тряхнула, всякий раз в середине паузы в моем ритме. Потом у нее закатились глаза и выгнулась спина Мои ладони замерли над бубном.
– Не останавливайся.
А потом она начала петь. Никакой мелодии, но некий ритмический рисунок, тон чуть вверх, потом чуть вниз, потом снова вверх. Когда Люси пропела самую высокую ноту, земля под моими скрещенными ногами зашевелилась, будто из песка начали вылезать скорпионы, но я не глядел вниз. Я думал о деревянной фигуре позади меня и не оборачивался. Я играл на бубне и глядел на Люси, и держал рот закрытым…
Мы продолжали делать это очень, очень долго. После первой вспышки страха я был слишком заворожен, чтобы думать. Казалось, мои кости тоже шевелятся, воздух в хогане стал очень тяжелым. Я не мог вдохнуть достаточно. У Люси скопились крохотные лужицы пота в ямке на шее и за ушами. Бубен под моими ладонями тоже как будто вспотел, его кожа стала скользкой и теплой. Лишь когда Люси прекратила петь, я осознал, что качаюсь из стороны в сторону. Наклоняюсь.
– Ланч хочешь? – спросила Люси, вставая и стряхивая землю с джинсов.
Я выставил руки в стороны под прямым углом, ощущая, как зудит кожа, и понял, что мои запястья онемели, хоть они и отстукивали ритм, который показала Люси. Когда я встал, пол хогана, казалось, качался, как в надувной палатке, в которые я иногда заходил, когда одноклассники праздновали дни рождения. Мне не хотелось глядеть назад, но я сделал это. Танцующий Человек медленно качался, а ветра не было…
Я снова обернулся, но Люси уже вышла из хогана. Не хотелось оставаться там одному, поэтому я бросился к занавеси из шкуры и вздрогнул от солнечного света и вида моего деда.
Он сидел в кресле-каталке, ровно посередине между хоганом и задней стеной дома. Должно быть, он все время был там, подумал я, но почему-то остался незамеченным, когда я входил. Следовало признать, что за годы, в которые я его не видел, деду стало гораздо хуже. Он не мог бы сам выехать на каталке.
Для начала у него отваливалась кожа. На открытых местах виднелись дряблые складки желто-розового цвета. То, что было под ними, выглядело еще ужаснее. Не красное и не кровоточащее. Просто отсутствие кожи. Слишком сухое. Слишком бесцветное. Он выглядел, как пустая кукурузная лузга.
Рядом с ним на ржавой голубой тележке лежал цилиндрический серебристый баллон с кислородом. От крана на баллоне к синей маске на рту и носу тянулась прозрачная трубка. Глаза деда из-под тяжелых век были направлены на меня, похоже, уже не способные двигаться.
«Оставь его здесь, и ему глаза просто песком засыплет», – подумал я.
– Пойдем, Сет, – сказала Люси, не говоря ни слова деду, даже не подав вида, что заметила его.
Я уже взялся за дверь-ширму и почти вошел, когда расслышал его слова. И остановился. Это, должно быть, сказал он, но этого просто не могло быть. Я обернулся и увидел, что его затылок откинулся к верхней части кресла. Я обошел его стороной и заглянул в лицо. Глаза были все так же неподвижны, кислородный баллон не шумел. Но маска запотела, и я снова услышал шепот.
– Руах. – Так он всегда называл меня, если вообще ко мне обращался.
Несмотря на жару, у меня по коже пошли мурашки, по рукам и ногам. Я не мог пошевелиться. Не мог ответить. «Надо бы поздороваться, – подумал я. – Что-то сказать».
Вместо этого я ждал. Через пару секунд кислородная маска снова запотела.
– Деревья, – прошептал еле слышный голос. – Крики. Среди деревьев.
Одна из ладоней моего деда поднялась с подлокотника где-то на дюйм и снова упала.
– Терпение, – сказала Люси, стоя в дверях. – Пойдем, Сет.
На этот раз дед ничего не сказал, когда я проскользнул мимо него и ушел в дом.
Люси подвинула ко мне бутерброд с болонской колбасой, пакет «Фритос» и пластиковый стакан с яблочным соком. Я взял бутерброд в руку, но понял, что не могу представить его у себя во рту, и бросил его на тарелку.
– Лучше ешь, – сказала Люси. – День еще не кончился.
Я поел немного. Через некоторое время Люси села напротив меня, но больше она ничего не сказала. Просто грызла палочку сельдерея и глядела на то, как песок на улице меняет цвет по мере движения солнца к западу. В доме царила тишина, на столе и стенах ничего не было.
– Можно тебя кое о чем спросить? – наконец сказал я.
Люси мыла мою тарелку в раковине. Не обернулась, но и не отказала.
– Что мы делаем? В смысле, там, снаружи?
Нет ответа. Через дверь кухни я видел гостиную деда, деревянный пол в пятнах и единственное коричневое кресло у стены напротив телевизора Мой дед, пока не спал, проводил каждую минуту жизни на этом самом месте лет пятнадцать, если не больше, как будто его там не было.
– Это же Путь, так ведь? – спросил я, и Люси закрыла кран.
Когда она обернулась, выражение ее лица было таким, как прежде, – немного насмешливым и недовольным. Она сделала шаг к столу.
– Мы это в школе проходили, – сказал я.
– Правда?
– Мы многое проходили про индейцев.
Появившаяся на лице Люси улыбка была жестокой. Или, может, усталой.
– Тебе полезно, – сказала она. – Пойдем. У нас не слишком много времени.
– Это для того, чтобы дедушке стало лучше?
– Твоему дедушке ни от чего лучше не станет.
Не дожидаясь меня, она вышла через дверь-ширму на жару.
На этот раз я заставил себя остановиться у кресла деда. Но слышал только шипение кислородного баллона, будто пар шел из раскаленной земли. Кислородная маска не запотела, сквозь шипение не послышалось никаких слов, я пошел в хоган следом за Люси и дал занавеси из шкуры упасть, плотно закрывая проход.
Весь день и до самого вечера я стучал в водяной бубен, а Люси пела. Что бы мы там ни делали, я ощущал заключенную в этом силу. Это было бьющееся сердце живого существа, а Люси была его голосом В какой-то момент я задумался, кого мы выпускаем на свободу или вызываем, и прервался на один удар. Но тишина была еще хуже. В тишине было ощущение смерти, и мне казалось, я слышу Танцующего Человека у себя за спиной. Если я наклонял голову или делал слишком длинную паузу, то, клянусь, я слышал его шепот. Когда Люси наконец встала, покачиваясь, и вышла, не сказав мне ни слова, уже был вечер, и пустыня начала оживать. Я сидел, дрожа, ритм ударов выходил из меня, и песок впитывал его. Потом я встал, на этот раз неприятное ощущение, охватившее меня, было сильнее, будто сам воздух колебался, грозя соскользнуть с земной поверхности. Я увидел черных пауков на стене дома деда, когда вышел из хогана; услышал ветер, кроликов и тявканье койотов где-то на западе. Мой дед сидел в том же самом положении, обмякший, такой, как и много часов назад. Значит, он жарился тут весь день. Люси стояла в патио, глядя, как солнце сливается с открытым ртом горизонта. Ее кожа была влажной, волосы тоже намокли, там, где касались ушей и шеи.
– Твой дед собирается тебе кое-что рассказать, – устало сказала она. – И ты его выслушаешь.
Голова деда поднялась, и мне вдруг захотелось, чтобы мы все так же были в хогане и продолжали делать то, что делали весь день. По крайней мере там я шевелился, барабанил достаточно громко, чтобы заглушить другие звуки. Возможно.
Дверь-ширма со шлепком закрылась, и дед поглядел прямо на меня. Его глаза были темно-карие, почти черные, и ужасно знакомые. Выглядят ли мои так же?
– Руах, – прошептал он. Я не был уверен, но сейчас его шепот казался громче, чем до этого. Кислородная маска запотела и осталась такой. Шепот продолжался, будто Люси открыла кран, да так и оставила.
– Ты узнаешь… теперь… тогда мир… не будет твоим… больше.
Он пошевелился, будто гигантский распухший песчаный паук в центре паутины, и я услышал, как зашелестела его рваная кожа. Небо у нас над головами начало краснеть.
– В конце войны…
Дед зашипел.
– Ты… понимаешь?
Я кивнул, завороженный. Я слышал его дыхание, слышал, как подымаются, расходятся и опускаются ребра Механизм баллона почему-то затих. «Дышит ли он сам по себе? – подумал я. – Может ли еще?»
– Пара дней. Ты понимаешь? До того, как пришла Красная Армия…
Он кашлянул. Даже его кашель теперь казался мощнее.
– Нацисты забрали… меня и цыган. Из… нашего лагеря. В Хелмно.
Я никогда не слышал этого названия. Однако, произнеся его, дед снова громко кашлянул, с ревом в горле, и вновь зашипел кислородный аппарат. Но дед продолжил шептать.
– На смерть. Ты понимаешь?
Судорожный вдох. Шипение. Тишина.
– На смерть. Но не сразу. Не… прямо тогда.
Судорожный вдох.
– Нас привезли… на поезде, с открытыми платформами. Не в вагоне для скота. Пустыри. Поля. Ничто. А потом деревья.
Его губы под маской дернулись, а глаза совершенно закрылись.
– Тот первый раз. Руах. Все эти… огромные… зеленые… деревья. Нельзя представить. Чтобы что-то… на земле… жило так долго.
Его голос угасал быстрее, чем свет уходящего дня. «Еще пару минут, – подумал я, – и он снова замолчит, останется только шипение аппарата и дыхание. Я смогу просто сидеть здесь, во дворе, обдуваемый вечерним ветерком».
– Когда они согнали… нас с поезда, – сказал дед, – на мгновение… клянусь, я ощутил запах… листьев. Сочных зеленых листьев… молодой зелени… среди них. А потом знакомый запах… единственный запах. Кровь и грязь. Запах… нас. Моча. Рвота. Открытые… нарывы. Воспаленная кожа. Х-х-н.
Его голос утих, воздух еле шел через едва приоткрытый рот, но он продолжал говорить.
– Молился, чтобы… некоторые люди… умерли. Они пахли… лучше. Мертвецы. Одна молитва, которую всегда слышали.
Они повели нас… в лес Не в бараки. Там их мало. Десять. Может, двадцать. Лица, как… опоссумы. Тупые. Пустые. Никаких мыслей.
Мы пришли… к ямам. Глубоким. Как колодцы. Уже наполовину заполненным. Они сказали нам: «Стоять. Вдохнуть».
Сначала я подумал, что последовавшая тишина – эффектная пауза. Он давал мне возможность ощутить это. И я ощутил запах, запах земли и мертвых людей, и вокруг нас были немецкие солдаты, будто всплывая из песка, в черной форме и белыми, пустыми лицами. А потом мой дед рухнул вперед, и я завопил, зовя Люси. Она вышла быстро, но не бегом, и положила одну руку на спину деду, а другую – ему на шею. Через пару секунд она выпрямилась.
– Он уснул, – Люси покатила кресло в дом, и ее долго не было.
Осев на песок, я закрыл глаза и попытался перестать слышать его голос. Через какое-то время стало казаться, что я слышу, как по земле ползают жуки и змеи, как нечто покрупнее топочет за кактусами. Я ощущал свет луны кожей, белый и прохладный. Шлепнула дверь-ширма, и я открыл глаза. Люси шла ко мне с корзиной для пикника. Пройдя мимо, она вошла в хоган.
– Я хочу поесть здесь, – поспешно сказал я, и Люси обернулась, придерживая рукой занавесь из шкуры.
– Почему нам не зайти? – спросила она, и ласковый тон в ее голосе меня забеспокоил. Как и то, что она глянула внутрь хогана через плечо, будто там кто-то что-то говорил.
Я остался на месте, и Люси, пожав плечами, отпустила занавесь и бросила корзинку к моим ногам. Судя по тому, как она себя вела, я решил, что она готова оставить меня снаружи одного, но вместо этого она села и стала смотреть на песок, кактусы и звезды.
В корзинке я нашел подогретый консервированый чили в пластиковом таппервэровском контейнере, гренки с коричным сахаром и две порции брокколи, завернутые в целлофан, они напомнили мне миниатюрные деревья без корней. В ушах все так же звучал голос деда, и, чтобы заглушить его, я начал есть. Как только я закончил, Люси стала складывать контейнеры в корзину, но остановилась, когда я заговорил с ней.
– Пожалуйста. Просто поговори со мной немного.
Она поглядела на меня, будто впервые увидела.
– Поспи. Завтра… ну, скажем так, завтра будет великий день.
– Для кого?
Люси сжала губы, и сразу необъяснимым образом у нее стал такой вид, будто она готова расплакаться.
– Иди спать.
– Я не буду спать в хогане, – сказал я.
– Как хочешь.
Она стояла, повернувшись ко мне спиной.
– Просто скажи мне, что за Путь мы здесь исполняем, – сказал я ей.
– Путь Врага.
– И что он делает?
– Ничего, Сет. Ради бога. Это глупо. Твой отец думает, что это поможет ему говорить. Думает, что оно его поддержит, пока он будет тебе рассказывать то, что считает нужным. Не беспокойся насчет этого чертова Пути. Беспокойся о своем деде, хотя бы теперь.
Я разинул рот, вдруг заболела кожа, будто она влепила мне пощечину. Я уже хотел возразить, но понял, что не могу, да и не хочу. Всю свою жизнь я делал из деда страшилку, судорожно дышащее нелепое чудовище в кресле-каталке. А отец позволил мне это делать. И я заплакал.
– Мне жаль, – сказал я.
– Передо мной не извиняйся, – ответила Люси, идя к двери-ширме.
– Не поздновато ли? – крикнул я ей вслед, в ярости на себя, на своего отца, на Люси. И в печали за деда. Испуганный, расстроенный.
Люси снова развернулась, и лунный свет заструился по седым прядям в ее волосах, будто воск в форму. «Она скоро вся будет из лунного света», – подумал я.
– Я имел в виду Врагов моего деда, – сказал я. – Путь ничего не сможет сделать нацистам. Правильно?
– Его Враги внутри него, – ответила Люси и ушла.
Казалось, я сидел на песке не один час, глядя, как одно за другим вспыхивают в черноте неба созвездия, будто искры из костра. Слышал шорохи ночных созданий. Подумал о трубке во рту деда, о невыразимой боли в его глазах (именно это я в них увидел – не тоску и не ненависть) и о врагах внутри него. Усталость медленно, но верно овладела мною. Во рту еще стоял вкус гренок, свет звезд становился ярче. Я откинулся и оперся на локти. А потом, Господь знает, в каком часу, пополз в хоган, под брезентовый навес, который соорудила для меня Люси, и завалился спать.
Когда я проснулся, Танцующий Человек склонился надо мной, на своей ветке, и я сразу понял, где я видел такие глаза, – у деда Прежний страх с новой силой вспыхнул во мне. «Как он это сделал?» Лицо деревянного человека было высечено грубо, без особых подробностей. Но глаза были его – деда Той же самой странной, почти овальной формы, с совершенно идентичными узелками там, где находятся слезные протоки. С такими же набухшими тяжелыми веками. С тем же выражением, точнее – его полным отсутствием.
Я был заворожен и затаил дыхание. Я видел перед собой лишь эти пляшущие глаза. Когда Танцующий Человек оказывался идеально перпендикулярен полу, он на мгновение замирал, будто разглядывая меня, и я вспомнил папины рассказы про волков.
– Волки не из тех, кто идет путем проб и ошибок, – сказал он тогда. – Они ждут и смотрят, пока не узнают точно, что именно надо сделать. И делают это.
Танцующий Человек продолжал покачиваться. Сначала в одну сторону, потом в другую. Медленнее и медленнее. Я понял, что умру, если он остановится совсем. Или мне придется измениться. Вот почему Люси меня игнорировала. Она лгала мне о том, что мы тут делаем. Вот причина, по которой они не позволили отцу остаться. Вскочив на ноги, я схватил Танцующего Человека за его корявую деревянную подставку, и она отделилась от стола с еле слышным чпоком, будто я выдернул из земли какое-то растение. Я хотел его выбросить, но не осмелился. Вместо этого, согнувшись вдвое и не глядя на свой сжатый кулак, я боком пошел к выходу из хогана. Откинул занавесь из шкуры, с размаху поставил Танцующего Человека на песок и рывком закрыл занавесь. А потом присел в полутьме, тяжело дыша и прислушиваясь.
Я сидел долго, глядя на нижний край занавеси, ждал, что Танцующий Человек проскользнет под ней. Но шкура не шелохнулась, в хогане царили полумрак и тишина. Я позволил себе сесть и через некоторое время залез в спальник. Не думал, что смогу еще спать, но уснул.
Разбудил запах свежеобжаренных гренок – Люси ставит на красное домотканое одеяло поднос с гренками, сосисками и яблочным соком. На губах был привкус песка, я чувствовал его под одеждой, меж зубов, в глазах, будто всю ночь был похоронен в песке, а сейчас вылез.
– Поспеши, – сказала мне Люси со вчерашним холодом в голосе.
Я откинул спальник, сел и увидел Танцующего Человека, он покачивался на ветке и глядел на меня. Все тело сжалось, я гневно посмотрел на Люси.
– Как он опять здесь очутился?! – заорал я.
Уже говоря это, я понял, что хотел спросить о другом. Не о том, как, а о том, когда. Сколько именно времени он тут нависал, пока я не видел?
Не приподняв бровей, даже не глянув на меня, Люси пожала плечами и села.
– Твой дед хочет, чтобы он у тебя остался, – сказала она.
– Я не хочу.
– Взрослей.
Отодвинувшись от столика как можно дальше, я убрал спальник:, сел на одеяло и принялся есть. Все было на вкус сладким и песочным одновременно. Кожу начало покалывать от усиливающейся жары. У меня еще оставалась одна гренка и полсосиски, когда я положил пластиковую вилку и поглядел на Люси. Она поставила новую свечку, пододвинув ко мне водяной бубен, а теперь стягивала волосы на затылке красной резинкой.
– Откуда он взялся? – спросил я.
Люси поглядела на меня, впервые за этот день, и теперь у нее в глазах действительно стояли слезы.
– Не понимаю я вашу семью, – сказала она.
– Я тоже не понимаю, – ответил я, качая головой.
– Твой дед хранил его для тебя, Сет.
– С каких пор?
– С тех пор, когда тебя еще на свете не было. Когда он еще и представить себе не мог, что ты появишься.
На этот раз чувство вины было смешано со страхом. Я почувствовал, как обливаюсь потом, и подумал, что меня может стошнить.
– Тебе надо есть, будь ты проклят, – сказала Люси.
Я взял вилку, вдавил кусок сосиски в гренку и сунул все это в рот. Желудок дернулся, но принял предложенное.
Я ухитрился откусить еще пару кусков. Как только я отодвинул тарелку, Люси сунула в руки бубен. Я играл, она пела, и стены хогана будто начали дышать, медленно вдыхая и выдыхая. Было ощущение, будто я под кайфом. И я задумался, не так ли это на самом деле? Может, они хлеб чем-то обрызгали? А что будет следующим шагом? И для чего? «Стереть мой ум, – подумав, едва не пропел я. – Стереть мой ум…» Руки отдернулись от бубна, и Люси остановилась.
– Хорошо, – сказала она. – Наверное, достаточно.
И к моему удивлению, она протянула ко мне руку, убирая прядь волос мне за ухо, а потом на секунду коснулась моего лица, забирая этот бубен.
– Настало время для твоего Путешествия, – сказала она.
Я уставился на нее. Стены остановились, как я заметил. Я чувствовал себя ничуть не менее странно, но хоть немного пробужденным.
– Путешествие куда?
– Тебе понадобится вода. Я собрала тебе ланч.
Она выскользнула за занавесь, и я пошел следом, ошеломленный. И тут же наткнулся на деда. Он сидел в коляске у самого хогана, с черным полотенцем на голове, так чтобы его глаза и отслаивающаяся от тела кожа были в тени. На руках были надеты черные перчатки. Должно быть, руки просто жжет, подумал я.
И тут заметил, что Люси уже нет рядом. Шипение кислородного баллона стало резче, губы деда зашевелились под маской. «Руах». Этим утром мое прозвище звучало почти с нежностью. Я ждал, не в силах отвести взгляд. Но кислородный аппарат лишь ритмично зашипел, будто листья под порывами ветра, и дед больше ничего не сказал. Спустя пару секунд вышла Люси, с красным рюкзаком, который отдала мне.
– Следуй знакам, – сказала она и развернула меня спиной к дороге и лицом к пустыне.
Ожив, я стряхнул ее руку с моего плеча.
– Знакам чего? Что я должен делать?
– Найти. И принести.
– Я не пойду.
– Ты пойдешь, – холодно сказала Люси. – Знаки легко узнать, легко найти. В этом меня заверили. Все, что тебе потребуется, – быть внимательным.
– Кто «заверил»?
– Первый знак, как мне было сказано, ты найдешь у высокого цветущего кактуса.
Она указала, но в этом не было необходимости. В сотне метров от дома среди камней и песка торчал колючий зеленый кактус, по обе стороны от которого росли два других, точно таких же, но поменьше. Семейка кактусов, шагающая по пустыне.
Я поглядел на деда в его дурацком капюшоне из полотенца, на Люси, яростно сверлящую меня взглядом черных глаз. Завтра, подумал я, за мной отец приедет, и, если повезет, ноги моей больше здесь не будет.
И я внезапно ощутил себя смешным и виноватым одновременно.
Даже не осознавая, что делаю, я выставил руку и коснулся руки деда. Кожа под тонкой хлопчатобумажной рубашкой промялась, будто под моими пальцами была рыхлая бесформенная подушка. Даже не горячая. Она не ощущалась живой. Я отдернул руку, и Люси гневно поглядела на меня. На моих глазах выступили слезы.
– Убирайся отсюда, – сказала она.
Я пошел прочь, ковыляя по песку.
Не думаю, что жара усилилась сразу же, как я ушел от дедова дома. Хотя именно так мне показалось. Я чувствовал, как тоненькие волоски на моих голых ногах и руках скручиваются, будто опаленные огнем. Солнце прожарило небо до белизны, и единственным местом, куда я мог смотреть, чтобы не болели глаза, был песок под ногами. Обычно, гуляя по пустыне, я панически боялся скорпионов, но не в тот день. Было совершенно невозможно представить себе, чтобы что-то могло ползать, жалить, хотя бы дышать, находясь тут. Не считая меня.
Я не знал, что предстоит найти. Может, следы ног, помет каких-нибудь зверей или мертвое животное. Вместо этого я увидел наколотую на шип кактуса открытку «Пост-Ит». «Деревня», – было написано на ней.
Аккуратно, стараясь не задеть остальные иглы, я снял записку. Надпись черными печатными буквами. Поглядел на дом деда, но снаружи никого не было. Ритуальный хоган издалека выглядел откровенно глупо, будто детская походная палатка.
«Не то что пуэбло», – подумал я. Туда мне даже глядеть не хотелось, не говоря уже о том, чтобы идти. Но я слышал, как она зовет меня, шепотом, слишком похожим на шепот моего деда. Я подумал, что могу пойти к дороге – в сторону города, а не к деревне, пока меня не подберет проезжающий грузовик и не отвезет домой. По дороге обязательно проедет грузовик рано или поздно.
Я пошел к дороге. Но, дойдя туда, свернул в сторону деревни. Не знаю почему. Было ощущение, что выбора у меня нет.
Дорога, если ее можно так назвать, оказалась недолгой. Не проехало ни одной машины. Ни знака, который указал бы обратный путь в известный мне мир. Я видел, как асфальт будто подымается в воздух и дрожит в струях раскаленного воздуха. И подумал о моем деде, попавшем в Хелмно, копающем могилы в зеленой тени вековых деревьев. Люси положила в термос с водой льда, и кубики застучали по моим зубам.
Я шел и глядел на пустыню, пытаясь заметить птицу или ящерицу. Рад был бы увидеть даже скорпиона. Но меня окружал лишь песок, бесцветные горы вдали и белое небо. Мир, лишенный жизни и памяти о ней, как поверхность Марса И такой же красный.
Даже одинокий дорожный знак, указывающий в сторону деревни, насквозь проржавел и истерся от песка, так что название уже было не прочесть. Никогда не видел здесь туристов, да и вообще никого не видел. Называть это «пуэбло» было огромным преувеличением.
Два ряда домов с выкопанными в склоне ямами – прямо под ними; верхний ряд длиннее нижнего, и вместе они образовывали будто гигантскую потрескавшуюся губную гармошку, на которой играли ветры пустыни. Крыши и стены верхнего ряда обвалились. Все это выглядело скорее памятником, чем развалинами, символом людей, которых уже не было в живых, а не местом, где они действительно жили. Нижний ряд домов был по большей части цел, и я, спотыкаясь, пошел вдоль них по хрустящему гравию. Казалось, они тянули меня к себе за лодыжки потихоньку, кусочек за кусочком, затягивая с пустыней. Я остановился и прислушался.
Ничего. Я глядел на потрескавшиеся оконные проемы, почти квадратные, лишенные дверей входы в то, что когда-то служило жилищем, низкие стены из глины и камней. Весь пуэбло будто присел, вдыхая песок дюжинами мертвых ртов – карикатура на человеческое дыхание. Я подождал еще немного, но открытое место не казалось мне безопаснее. Только жарче. «Если Враги моего деда там, – вдруг подумал я, – и если мы призовем их, то куда они отправятся?» Наконец я нырнул в ближайший ход и остановился в полумраке.
Через пару секунд глаза приспособились к полутьме, но смотреть было не на что, Вдоль оконных проемов лежал коричневый песок, волнами и холмами, будто миниатюрная рельефная карта пустыни снаружи. Под ногами лежали крохотные камешки, слишком маленькие, чтобы спрятать скорпионов и немного звериных костей не больше моего мизинца по размеру, которые можно было отличить от камней только по характерному изгибу и белизне.
Потом, будто мое появление запустило волшебный механизм, появился звук – шорох крохотных лапок и брюшек по стенам. Никто не трещал предостережение. Никто не шипел А шелест лапок был таким тихим, что поначалу я принял его за шорох песка у оконных проемов и по прохладному глиняному полу.
Я не закричал, но отшатнулся назад и, потеряв равновесие, оступился. Схватил термос, замахнулся, готовый ударить, и тут из темноты вышел мой отец. И уселся напротив меня, скрестив ноги.
– Что… – начал я, и по лицу покатились слезы, мое сердце колотилось.
Отец ничего не сказал Достал из кармана желтой рубашки, застегнутой на все пуговицы, пачку папиросной бумаги и кисет с табаком, быстрыми отработанными движениями скрутил себе папиросу.
– Ты не куришь, – сказал я, когда отец хрипло затянулся.
– Ты просто не знаешь, – ответил он. Оранжевый огонек на конце папиросы выглядел как открытая язва на его губах. Пуэбло будто приподнялся и опустился.
– Почему дедушка называет меня «Руах»? – резко спросил я.
Отец просто сидел и курил Запах неприятно защекотал у меня в носу.
– Боже, папа. Что происходит? Что ты здесь делаешь, и…
– Ты знаешь, что значит «руах»? – спросил он.
Я тряхнул головой.
– Это еврейское слово. Означает «дух».
Меня будто о землю ударило. Перехватило дыхание.
– Иногда это имеет такое значение, – продолжал отец. – В зависимости от того, где используется, понимаешь? Иногда означает «дух», иногда – «призрак», в другой раз – «Дух божий». «Дух жизни», который бог вдохнул в свои творения.
Он затушил папиросу о песок, оранжевый огонек мигнул, будто закрывшийся глаз.
– А иногда это означает просто «ветер».
Я почувствовал, как сжимаются пальцы и что снова могу дышать. Под ладонями был прохладный и мягкий песок.
– Ты тоже древнееврейского не знаешь, – сказал я.
– Это слово выучил специально.
– Зачем?
– Потому, что он и меня так называл, – ответил отец и скрутил еще одну папиросу, но не стал закуривать.
Некоторое время мы сидели молча.
– Люси позвонила мне две недели назад, – заговорил отец. – Сказала, что время пришло и что нужен помощник для вашего… ритуала. Кто-то, кто спрячет это, а потом поможет найти. Сказала, что это – самая важная часть.
Пошарив рукой за спиной, он достал коричневый бумажный пакет, какие бывают в бакалейных лавках, с закрученным верхним краем, и бросил его мне.
– Я его не убивал, – сказал он.
Я поглядел на него, и глаза снова стали мокрыми. Песок гладил кожу на моих ногах и руках, заползал под шорты и в рукава, будто в поисках пор, через которые можно проникнуть в меня. Присутствие отца совершенно не успокаивало. «Он никогда не у мел успокоить, как и вообще проявлять чувства», – с яростью подумал я. Ярость показалась мне уместной. Она заставила шевелиться. Я дернул пакет к себе. Первое, что я увидел, разорвав его, – глаз. Желто-серый, почти высохший. Не до конца. Потом увидел сложенные черные крылья. Пушистое черное тельце, скрюченное в букву «J». Если не считать запаха и глаза, вполне сойдет за атрибут Хэллоуина.
– Это летучая мышь? – прошептал, я и отбросил пакет в сторону, поперхнувшись.
Отец поглядел на стены, потом на меня. Не шевельнулся. «Он – часть всего этого, – изумленно подумал я, – он знал, что они сделают». И отбросил эту мысль: «Не может такого быть».
– Папа, я не понимаю, – взмолился я.
– Я понимаю, что ты еще мал, – сказал отец. – Со мной он такое проделал лишь тогда, когда я колледж окончил. Но ведь теперь времени нет, не так ли? Ты его видел.
– Почему я должен все это делать?
Отец мгновенно перевел взгляд на меня. Запрокинул голову и сжал губы, будто я спросил нечто совершенно бессмысленное.
– Это твое первородное право, – сказал он, вставая.
Мы ехали обратно к хижине деда в молчании. Дорога заняла не больше пяти минут. Я даже понять не мог, что еще спросить, не говоря уже о том, что мне теперь делать. Я глядел на отца, хотелось кричать на него, молотить его, пока он не ответит, почему так себя ведет.
Если не считать того, что, похоже, он вел себя совершенно нормально. Для себя.
Он обычно не говорил даже тогда, когда вел меня в магазин за мороженым.
Когда мы подъехали к хижине, он наклонился поверх меня, распахивая дверь, и я схватил его за руку.
– Папа. По крайней мере скажи, зачем эта летучая мышь.
Отец сел, двинул рычажок кондиционера вправо, потом резко влево, будто мог напугать его и заставить работать. Он всегда так делал. Кондиционер никогда не включался. Отец и его привычные действия.
– Ничего, – ответил он. – Это символ.
– Символ чего?
– Люси тебе расскажет.
– Но ты знаешь, – едва не рыча, сказал я.
– Только то, что сказала мне Люси. Нужна шкурка и кончик языка. Это – Говорящий Бог. Или это с ним ассоциируется. Или что-то еще. Он может отправиться туда, куда не может попасть никто другой. Или помочь другому туда попасть. Мне кажется. Извини.
Положив руку на плечо, он мягко подтолкнул меня наружу прежде, чем я задумался, за что он извиняется. Он еще раз меня удивил, окликнув.
– Я тебе обещаю, Сет. Это последний раз в твоей жизни, когда тебе пришлось сюда приехать. Закрывай дверь.
Слишком ошеломленный, изумленный и напуганный, чтобы сделать что-то еще, я закрыл дверь и глядел, как машина моего отца исчезает в первых закатных тенях. Я почувствовал, как меняется воздух (раньше, чем положено), как ночная прохлада начинает просачиваться в белоснежный день, будто кровь сквозь бинтовую повязку.
Мой дед и Люси ждали в патио. Она держала руку на его плече, ее длинные волосы были собраны вверх, и лицо, лишенное привычного черного обрамления, выглядело намного старше. Его лицо теперь было полностью открыто, без защитной накидки, будто резиновая маска на крючке без костей, что поддерживал ее.
Кресло-каталка медленно и со скрипом поехала по бетону на плотный песок. Его толкала Люси. Мне оставалось лишь смотреть. Кресло остановилось, и дед оглядел меня.
– Руах.
В его голосе снова не было никаких интонаций. Но не было и разрывов, пробелов, как вчера вечером, когда дыхание не слушалось его.
– Принеси это мне.
Может, это мое воображение, а может, подули первые порывы вечернего бриза, но мне показалось, что пакет извивается в моих руках. «Это в последний раз», – сказал отец. Спотыкаясь, я пошел вперед и кинул бумажный пакет на колени деду.
Быстрее, чем когда-либо, когда я видел его движения, но все равно медленно, дед прижал пакет к груди. Его голова склонилась вперед, и у меня возникла безумная мысль, что сейчас он начнет напевать мыши, будто младенцу. Но дед просто закрыл глаза и держал пакет прижатым к груди.
– Хорошо, хватит. Я же тебе говорила, что так не сработает, – сказала Люси и забрала у него пакет. Мягко коснулась его спины, но на меня даже не поглядела.
– Что он сейчас сделал? – резко спросил я ее. – И для чего эта летучая мышь?
Люси снова улыбнулась мне медленно и ядовито.
– Подожди и увидишь.
И она ушла. Я и дед остались одни, на дворе. Темнота наползала на горы вдали, будто полоса тумана, только быстрее. Когда она достигла нас, я закрыл глаза и не чувствовал ничего, кроме холода.
Дед все так же смотрел на меня, слегка запрокинув голову. Прямо, как волк.
– Копали, – сказал он. – Это все, что мы делали сначала. Делали ямы глубже. Земля такая черная. Такая мягкая. Липнет к рукам… как внутренности животного. Деревья, склонившиеся над нами. Сосны. Огромные белые березы. Кора – гладкая, как кожа ребенка. Нацисты ничего… пить не давали. И есть. Но и… не обращали внимания. Я сел рядом с цыганом, возле которого спал., всю войну. На гнилом полене. Мы грелись друг о друга. Кровь из… ран друг друга. Зараза. Вши. Я даже… не знал его имени. Четыре года в шести дюймах друг от друга… не знал. Не могли друг друга понять. Никогда не пытались. Он спрятал..
Его глаза расширились и выпучились, будто безумные; мне показалось, что дед опять не дышит. Я был готов заорать, но он собрался и продолжил.
– Пуговицы, – сказал он. – Понимаешь? Откуда-то. Тер их о края камней. О столбы. О любой подходящий предмет. Пока они не стали… острыми. Не для того, чтобы убить. Не оружие.
Снова кашель.
– Как инструмент. Ножик.
– Ножик, – машинально повторил я, будто во сне.
– Когда он голодал. Когда он… просыпался с воплем. Когда нам приходилось смотреть на детские… тела на виселицах… прежде чем вороны выклюют им глаза. Когда шел снег, а… нам приходилось ходить… босиком… или стоять снаружи всю ночь. Цыган резал.
Глаза моего деда снова выпучились, будто готовые лопнуть. Снова кашель, его так трясло, что он чуть не упал с кресла. И снова заставил свое тело успокоиться.
– Жди, – сказал он. – Ты будешь ждать. Ты должен.
Я ждал. Что еще я мог сделать?
Позже он заговорил снова.
– Две маленькие девочки.
Я уставился на него. Его слова оплетали меня, будто нити кокона.
– Что?
– Слушай. Две девочки. Одни и те же, снова и снова. То, что… цыган… вырезал.
Еле-еле, той частью моего сознания, что еще бодрствовала, я задумался: «Как кто-то может сказать, что две фигурки, вырезанные бог знает из чего заточенными краями пуговиц, были теми же самыми девочками?»
Но мой дед просто кивнул.
– Даже в самом конце. Даже в Хелмно. В лесу. В те мгновения… когда мы не копали, и остальные просто… сидели. Он пошел к деревьям. Положил на них руки, будто они были теплыми. Заплакал. Впервые за всю войну. После всёго, что мы видели. Всего, что мы знали… не плакал до того момента. Когда он вернулся, у него в руках были… полосы сосновой коры. Пока остальные спали… замерзали… умирали… он работал. Всю ночь. В лесу. Каждые пару часов… прибывал груз. Людей, понимаешь? Евреев. Мы слышали поезда Потом увидели создания… меж стволов деревьев. Худые. Ужасные. Будто ходячие мертвые палки. Когда нацисты… начали стрелять… они падали беззвучно. Тук-тук-тук автоматы. И тишина. Создания, лежащие на листьях. В лужах. Убивать для… нацистов было… недостаточно весело. Они заставили нас катить тела… в ямы, руками. Хоронить их. Руками. Или ртами. Кровь и грязь. Куски человечины на зубах. Некоторые легли. Умерли тут же. Нацистам не пришлось… говорить. Мы просто… сталкивали все мертвое… в ближайшую яму. Без молитв. Не глядя, кто это был. Никого. Понимаешь? Никого. Ни хоронящий. Ни хоронимый. Нет разницы.
И всю ночь цыган резал.
С утренним… грузом… нацисты решили… попробовать новенькое. Раздели прибывших… выстроили… на краю ям… по двадцать, по тридцать. А потом стали играть… на выбивание. Стреляли в тело… если сможешь понять… чтобы оно разлетелось прежде… чем упасть. Раскрылось, как цветок.
Весь следующий день. Всю следующую ночь. Копали. Ждали. Вырезали. Убивали. Хоронили. Снова и снова Потом… в конце второго дня, наверное… я разозлился. Не на нацистов. За что? Злиться на человеческое существо… за то, что оно убивает… за жестокость… все равно что злиться на лед, что он морозит. Просто… это ожидаемо. Поэтому я разозлился… на деревья. За то, что стоят тут. За то, что зеленые и живые. За то, что не падают, когда в них пули попадают. Я начал… орать. Попытался. По-еврейски. По-польски. Нацисты поглядели, я думал, они меня пристрелят. Они засмеялись. Один начал хлопать в ладоши. Ритм. Понимаешь?
Деду как-то удалось поднять непослушные руки с подлокотников и свести вместе. Они столкнулись со щелчком, будто две сухие ветки.
– Цыган… просто смотрел. Все еще плакал. Но еще… потом… кивнул.
Все это время глаза моего деда были опухшими, будто в его тело закачали слишком много воздуха. Но тут воздух с шумом вышел из него, глаза потухли, а веки опустились. Я подумал, что он снова заснул, как вчера вечером. Но все еще не мог пошевелиться. С трудом понял, что за долгую дневную прогулку взмок и теперь замерзаю.
Веки на глазах деда слегка приоткрылись. Он глядел на меня, будто из-под крышки сундука, крышки гроба.
– Я не знаю, откуда цыган знал… что это конец. Что пришло время. Может, просто потому… что прошло много часов… полдня… между грузами. Мир… затих. Мы. Нацисты. Деревья. Трупы. Бывали места и похуже… я думал… перестать жить. Несмотря на запах. Наверное, я спал. Должно быть, потому, что цыган тряхнул меня… за плечо. Показал то… что сделал. Он… уравновесил это… на палке, которую согнул. Фигурка шевелилась. Туда-сюда. Вверх-вниз.
Я разинул рот, да так и остался. Я стал камнем и песком, воздух проходил сквозь меня, не оставляя во мне ничего.
«Жизнь», – сказал мне цыган, по-польски. Я впервые слышал, чтобы он говорил по-польски. – «Жизнь». Понимаешь?»
Я покачал… головой. Он снова сказал. «Жизнь». А потом… не знаю, как… но я… понял.
Я спросил его… «Почему не ты?» Он достал… из кармана… одну из старых фигурок. Две девочки. Держащиеся за руки. Я не замечал раньше… руки. И я понял.
«Мои девочки, – сказал он. Снова по-польски. – Дым. Ничего. Пять лет назад». И это я понял.
Я взял у него фигурку. Мы ждали. Спали бок о бок. В последний раз. И пришли нацисты.
Заставили нас встать. Мало их было. Остальные ушли. Нас пятнадцать было. Может, меньше. Они что-то сказали. По-немецки. Никто из нас немецкого не знал. Но для меня… по крайней мере… это слово значило… беги. Цыган просто… остался стоять. Умер там же. Под деревьями. Остальные… не знаю. Нацист, что поймал меня… смеялся… мальчишка. Не сильно… старше тебя. Неуклюже держащий оружие. Слишком большое для него. Я поглядел на свою руку. Держащую… статуэтку. Деревянного человека. «Жить», – начал распевать я… вместо «Шема Исраэль». И нацист выстрелил мне в голову. Бах.
С этим единственным словом мой дед потерял сознание, будто выключатель щелкнул. Обмяк в кресле. Мое оцепенение продлилось еще пару секунд, а потом я замахал руками перед собой, будто пытаясь увернуться от того, что он мне рассказал. Делал это с такой силой, что не заметил поначалу, как дергается грудь деда, как он хрипит. Хныча, я опустил руки, но грудь деда уже не подымалась, он обмяк сильнее, упав вперед, и не шевелился.
– Люси! – завопил я, но она уже сама выбежала из дома. Вытащила деда с кресла и положила на землю. Нагнулась к нему, сдвигая маску вверх, но прежде, чем их рты соприкоснулись, дед кашлянул, и Люси отпрянула, всхлипывая и натягивая маску обратно.
Дед лежал на земле, будто россыпь костей в грязи. Шипел кислородный баллон, синеватая трубка, идущая к маске, запотела.
– Как? – прошептал я.
– Что? – спросила Люси, стирая слезы.
– Он сказал, что ему выстрелили в голову.
Лишь сказав это, я в первый раз ощутил этот холод, ползущий из кишок в желудок, а потом к горлу.
– Прекрати это, – сказал я, но Люси подвинулась вперед, так, что ее колени оказались под головой деда, и не обращала на меня внимания. Я увидел над головой наполовину скрытую облаками луну в черном небе, будто приоткрытый глаз ядозуба. Спотыкаясь, я пошел мимо дома и, даже не думая, вошел в хоган.
Внутри я задернул занавесь, чтобы не видеть Люси и деда, и эту луну. Крепко прижал колени к груди. Избавиться от леденящего холода. Долго оставался в таком положении. Стоило лишь закрыть глаза, и я видел людей, рвущихся, будто перезрелые бананы, руки и ноги, усеивающие черную голую землю, как ветки деревьев после грозы, ямы, заполненные обнаженными мертвыми людьми.
«Я хочу, чтобы он умер», – понял я. В тот момент, когда он упал вперед в кресле, я надеялся, что он умер. «За что именно? За то, что в лагерях был? За то, что мне рассказал? За то, что довел меня до тошноты и заставил с этим бороться?»
С потрясающей и пугающей быстротой чувство вины за эти мысли исчезло. А когда оно исчезло, я осознал, что холод струится по моим ногам и шее, закладывает уши, покрывает язык, будто паста, закрывает от меня мир. Я слышал лишь голос деда, будто вихрь песка внутри моего черепа. «Он внутри меня. Он поглотил меня, занял мое место. Он стал мной».
Я прижал руки к ушам, но это не помогло. Мысли метались, воспоминания последних двух дней – бубен, пение, мертвый Говорящий Бог, летучая мышь в бумажном пакете, прощание отца. И голос в моих ушах, будто соединившийся с биением моего сердца. «Жизнь». И я наконец понял, что сам загнал себя в ловушку. Один, в хогане, в темноте. Если я обернусь, то увижу Танцующего Человека. Он будет нависать надо мной с широко открытым ртом. И будет уже поздно. Наверное, уже поздно.
Закинув руки назад, я схватил Танцующего Человека за тонкую черную шею. Ощутил, как он болтается на ветке, уже был готов к тому, что он станет извиваться. Я с трудом встал. Он не шевелился, но деревянная кожа казалась податливой под моими пальцами, как настоящая. В моей голове продолжал пульсировать новый голос.
У ног на полу валялись спички, которыми Люси зажигала ритуальные свечи. Я схватил коробок, бросил резную фигурку на землю. Они ударилась подставкой и опрокинулась лицом вверх, глядя на меня. Я сломал спичку о коробок, потом вторую. Третья загорелась. Мгновение я держал ее над Танцующим Человеком. Жар подбирался к моим пальцам – это было чудесное ощущение, живой огонь, отпугивающий холод внутри меня. Я бросил спичку, и Танцующий Человек исчез во вспышке ярко-оранжевого пламени.
И вдруг оказалось, что больше ничего не надо. Хоган превратился в обычное жилище из дерева и глины, ночь снаружи стала обычной ночью в пустыне, Танцующий Человек стал горкой рыжего и черного пепла, который я разбросал ногой. Все еще холодно, но теперь я чувствовал себя скорее усталым. Шатаясь, вышел наружу и сел у стены хогана. Закрыл глаза.
Меня разбудили шаги. Я сел и с изумлением понял, что уже день. Я ждал, в напряжении, боясь поднять взгляд, но потом сделал это.
Рядом со мной стоял на коленях отец, на земле.
– Ты уже здесь? – спросил я.
– Твой дед умер, Сет, – сказал, он. Обычным своим голосом зомби-папочки, но он коснулся моей руки, как настоящий отец. – Приехал, чтобы забрать тебя домой.

4

Хорошо знакомый шум в коридоре гостевого дома известил меня, что вернулись ученики. Один из них, лишь один, остановился у моей двери. Я ждал, затаив дыхание и жалея, что не выключил свет. Но Пенни не постучалась, и, спустя пару секунд, я услышал ее размеренные аккуратные шаги – дальше по коридору, к ее комнате. Я снова был наедине с моими марионетками, моими воспоминаниями и ужасными подозрениями.
Месяц спустя я был в своей простой безликой квартире в Огайо, с телевизором без кабеля, почти пустым сервантом и единственным шкафом, наполненным тетрадями, – канун нового учебного года. Вспоминаю, как пробудился в тревоге, от которой, похоже, до конца не избавился, – ни на мгновение с тех пор, как в последний раз отъезжал от дома деда.
– Я убил его, – сказал я отцу, и он поглядел на меня безо всякого выражения. Я рассказал ему все – про цыгана, про Танцующего Человека, про Путь, про то, о чем я думал.
Мой отец не рассмеялся. Но и не прикоснулся ко мне.
– Это глупо, Сет, – все, что он сказал мне. Некоторое время я так и думал.
Но сегодня я думаю о Рабби Лёве и его големе, создании, которое он наделил подобием жизни. Создании, которое ходило, говорило, мыслило, видело, но не ощущало вкуса. Не ощущало чувств. Я думаю о моем отце, о том, каким он всегда был. Если я прав, то с ним, конечно, было сделано именно это. И я думаю о том, что я лишь выгляжу настоящим, даже для себя самого, когда сравниваю себя с живыми лицами моих учеников.
Возможно, понимаю я, в те последние дни между мной и дедом ничего не произошло. Все могло случиться за годы до моего рождения. Цыган предложил то, что предложил, и мой дед принял это, в результате став тем, кем он был. Должен был быть. Если это правда, то в моем отце и мне нет ничего исключительного. Естественное потомство. Мы просто унаследовали нашу суть и наши пределы, как и все земные создания.
Но я не могу отделаться от мыслей о могилах, которые я увидел в этой летней поездке, о миллионах людей в них. О миллионах, лишенных могил. Тех, кто превратился в дым.
Мне кажется, я наконец это ощущаю. Или всегда чувствовал, только не осознавал. Холокост, прокатившийся по поколениям, будто волна радиации, уничтожает во всех, к кому прикасается, способность верить людям, ощущать радость, влюбляться, верить в любовь, когда видишь ее в других.
«Интересно, какая разница, в конце концов, был ли это мой настоящий дед или дед-голем, созданный цыганом, что выполз из леса в Хелмно?»

Джо Хилл
Маска моего отца

Рассказы Джо Хилла публиковались в журналах «Постскриптумы» (Postscripts), «Подземелье» (Subterranean) «Третья Альтернатива» (The Third Alternative), и «Криминальная волна» (Crimewave) и в антологии «Многоликий Ван Хельсинг». Эти рассказы и несколько новых вошли в превосходный дебютный сборник «Призраки 20-го века» – победитель премии Уильяма Кроуфорда за дебют в жанре «фэнтези», а также премии Брэма Стокера, Всемирной премии фэнтези, премии Международной Гильдии Ужаса и Британской премии фэнтези за лучшую антологию. Его рассказы были также опубликованы в сборниках «Ужасы» и «Лучшие фэнтези и хоррор за год». Его первый роман «Коробка в форме сердца» был опубликован в 2007 году. Ранее он получил награду Братства Рэя Брэдбери и приз А.Е. Коппарда.
Хилл часто пишет о взаимоотношениях родителей и детей, а места, где ему довелось жить, использует в качестве декораций. Его богатое воображение превращает их в странные, зачастую очень жуткие истории. Как в «Маске моего отца» – рассказе, который не выходит у меня из памяти с тех самых пор, как я впервые прочла его.

По дороге на озеро Биг-Кэт мы играли в игру. Ее придумала мама. Когда мы выехали на федеральную трассу и в небе не осталось света, за исключением холодного бледного сияния на западе, она сказала, что за мной гонятся.
– За тобой гонятся карточные люди, – объяснила она, – дамы и короли. Они такие плоские, что могут проскальзывать под закрытыми дверями. Они двигаются нам навстречу, со стороны озера В поисках нашей машины. Хотят перехватить нас. Ты должен прятаться всякий раз, когда покажется встречный транспорт. Мы не можем защитить тебя от них на дороге. Ой, скорее ложись. Вон едет один из них.
Я растянулся на заднем сиденье и смотрел, как по потолку движется свет фар приближающейся машины. Я не знал, подыгрываю ли я маме или просто устроился поудобнее для долгой дороги. Я хандрил Меня пригласил в гости с ночевкой мой друг Люк Редхилл, вечер я надеялся провести за игрой в пинг-понг, а потом до утра смотреть телевизор вместе с Люком, его длинноногой старшей сестрой Джейн и пышноволосой подружкой Джейн – Мелиндой. Но когда я вернулся из школы домой, то обнаружил, что на крыльце стоят чемоданы. Отец загружал их в машину. Только тогда я узнал, что мы едем в домик дедушки на озере Биг-Кэт. Сердиться на родителей за то, что они не предупредили меня о своих планах заранее, я не мог – скорее всего они и сами о них не знали. Это вполне в их стиле – придумать поездку на озеро за обедом У моих родителей не было планов. У них были импульсы и тринадцатилетний сын, и они не видели никаких причин для того, чтобы последний как-то помешал первым.
– Почему вы не можете меня защитить? – спросил я.
Мама ответила:
– Потому что есть вещи, от которых материнская любовь и отцовская храбрость не в силах спасти. И потом, кто мог бы сразиться с ними? Ты ведь знаешь, какие они, эти карточные люди. Всегда ходят с золотыми секирами и серебряными пиками. Ты никогда не обращал внимания на то, как хорошо вооружены старшие карты в колоде?
– Недаром первая карточная игра, в которую учатся играть дети, – это «Война», – вставил отец, небрежно придерживая руль одной рукой. – Вариации вечной темы: метафорические короли сражаются за ограниченные запасы денег и девиц в этом мире.
Мать развернулась на сиденье и посмотрела на меня серьезными, светящимися в темноте глазами.
– У нас проблемы, Джек, – сказала она. – У нас ужасные проблемы.
– Понятно, – кивнул я.
– Это продолжается уже несколько лет. Мы не говорили тебе раньше, потому что не хотели тебя пугать. Но ты должен знать. Ты имеешь право. Мы… э-э… видишь ли… у нас больше нет денег. Виной тому карточные люди. Они вредили нам, губили наши инвестиции, истощали в канцелярских проволочках наш капитал. Они распространяли мерзкие слухи о твоем отце у него на работе. Не стану огорчать тебя подробностями. Они угрожали нам по телефону. Звонили мне, когда я была дома одна, и рассказывали, что они собираются сделать со мной. И с тобой. Со всеми нами.
– Буквально вчера они подсыпали мне что-то в соус из моллюсков. Как же мне было плохо! – добавил отец. – Я думал, что умру. А недавно из химчистки нам вернули одежду в каких-то странных белых пятнах. Это тоже их рук дело.
Мама засмеялась. Говорят, что у собаки есть шесть разновидностей лая, каждый со своим значением: «вот чужак», или «давай играть», или «мне нужно справить нужду». У моей матери имелось несколько разновидностей смеха, и все они имели собственное значение и звучание. Таким смехом, как этот, – заливистым и конвульсивным – она отвечала на грязные шутки, а также на обвинения, когда ее уличали в шалости.
Я засмеялся вместе с ней и сел. Мой желудок успокоился. У нее был удивленный и торжественный вид, и на миг я забыл, что она все придумала.
Она потянулась к отцу и провела пальцем по его губам, будто закрывая их на «молнию».
– Я сама все расскажу, – объявила она. – А тебе говорить запрещаю.
– Если у нас так плохо с деньгами, я могу пожить некоторое время у Люка, – предложил я. «И у Джейн», – добавил я про себя. – Не хочу сидеть у вас на шее в трудное время.
Мама снова оглянулась на меня.
– Деньги меня не волнуют. Завтра в домик у озера приезжает оценщик. В этом доме масса замечательных вещей, оставшихся от твоего прадедушки. Часть из них мы попытаемся продать.
Мой прадедушка Антон умер годом раньше, причем смерть его оказалась так ужасна, что мы предпочитали не говорить о ней. Этой смерти не нашлось места в его жизни, как в развеселой комедии неуместен финал из фильма ужасов. Это случилось в Нью-Йорке, где он имел квартиру на пятом этаже особняка в Ист-Сайде, одну из множества других его квартир. Он вызвал лифт и, когда двери раскрылись, шагнул внутрь. Только лифта за дверями не было, и Антон летел пять этажей вниз. Падение не убило его. Он прожил ещё целый день на дне шахты. Лифт в особняке был старым и медленным, он громко жаловался каждый раз, когда ему приходилось двигаться (как и многие жильцы этого дома). Криков Антона никто не слышал.
– А давайте продадим коттедж! – осенило меня. – Тогда мы будем купаться в золоте.
– О, продать его мы не можем. Во-первых, он не наш. Он – общая семейная собственность: моя, твоя, тети Блейк, близнецов Гринли. Но даже если бы он принадлежал нам, мы бы его не продали. Он всегда был в нашей семье.
Впервые с того момента, как мне объявили о поездке на озеро, я догадался, зачем на самом деле мы туда едем. Наконец-то я увидел, что мои планы на выходные принесены в жертву интерьерному дизайну. Моя мать обожала заниматься дизайном жилья. Она любила выбирать занавески, стеклянные абажуры для настольных ламп, уникальные железные ручки для шкафчиков. Кто-то поручил ей заново обставить домик на озере. А вероятнее всего – она сама поручила себе это. А начать решила с избавления от старого хлама.
Я чувствовал себя полным болваном из-за того, что позволил ей выманить меня из мирка дурного настроения и увлечь в одну из своих игр.
– А я хотел остаться на ночь у Люка, – сказал я.
Мать бросила на меня хитрый всезнающий взгляд из-под полуопущенных ресниц, и я вдруг смутился. Этот взгляд говорил, что она догадывалась об истинных причинах моей дружбы с Люком Редхиллом – грубоватым и добродушным увальнем, которого я считал гораздо ниже себя по интеллектуальному развитию.
– Там ты подвергался бы опасности. Карточные люди нашли бы тебя, – сказала она весело и несколько жеманно.
Я посмотрел на потолок машины.
– Ладно.
Некоторое время мы ехали молча.
– А что им от меня нужно? – спросил я, хотя игра мне надоела и я хотел закончить ее.
– Все из-за того, что нам необычайно везет. Никто не должен быть таким удачливым, это вызывает у них ненависть. Но если они заполучат тебя, счет сравняется. Не важно, что раньше тебе везло: как: только ты теряешь ребенка, ты в проигрыше.
Конечно, мы удачливы; возможно, мы удачливее всех. И дело не только в том, что мы хорошо обеспечены, как и наши многочисленные родственники, живущие на доходы от ренты. Мой отец имеет возможность посвящать мне больше времени, чем другие отцы – своим детям. На работу он едет после того, как я ухожу в школу, а когда я возвращаюсь, он уже дома. Если других дел у меня нет, мы садимся в машину и едем в гольф-клуб закатить по парочке мячей. Мама моя – красивая молодая женщина (ей всего тридцать пять лет) с врожденной склонностью к озорству, из-за чего она пользуется огромной популярностью среди моих друзей. Подозреваю, что кое-кто из них, и в том числе Люк Редхилл, включали ее в свои эротические фантазии, чем и объясняется их хорошее отношение ко мне.
– Ну и почему же на озере Биг-Кэт я буду в безопасности? – спросил я.
– Кто сказал, что там ты будешь в безопасности?
– Тогда зачем мы туда едем?
Она отвернулась от меня.
– Затем, чтобы вечером посидеть перед уютным камином, утром подольше поспать, съесть омлет на завтрак, до обеда ходить в пижаме. Даже если наша жизнь под угрозой, это не повод портить выходные. – Она положила ладонь на шею отца и стала играть с его волосами. Потом она напряглась, и ее ногти впились в его затылок. – Джек, – сказала она мне. Она глядела мимо отца, через водительское боковое окно куда-то в темноту. – Ложись, Джек, скорее!
Мы ехали по трассе 16 – ровному длинному шоссе с узкой разделительной полосой, поросшей травой. На разрыве для разворота стоял автомобиль, и когда мы проезжали мимо, его фары зажглись. Я повернул голову и проводил их взглядом, а потом снова упал на сиденье, чтобы меня не увидели. Автомобиль – обтекаемый серебристый «Ягуар» – выехал на дорогу и полетел за нами.
– Я же говорила, что тебя никто не должен видеть, – сказала мама. – Поезжай быстрее, Генри. Мы должны оторваться от них.
Наша машина прибавила скорость, прорезая темноту. Цепляясь за обшивку сиденья, я встал на колени и осторожно приподнял голову, выглядывая в заднее окно. С какой бы скоростью мы ни ехали, «Ягуар» держался за нами на одной и той же дистанции, проходя изгибы дороги с холодной и грозной уверенностью. Я не дышал, завороженный. Дорожные знаки проносились мимо так быстро, что я не успевал их читать.
«Ягуар» следовал за нами три мили, а затем свернул на парковку перед придорожной закусочной. Когда я повернулся вперед, мама зажигала сигарету от оранжевого пульсирующего кольца прикуривателя. Отец тихо напевал что-то и потихоньку сбавлял газ. Он покачивал из стороны в сторону головой в такт мелодии, что мне показалась незнакомой.
Я мчался сквозь ночь, опустив голову, чтобы спрятаться от кинжальных ударов ветра, и не глядя перед собой. Следом за мной бежала мама. Мы наперегонки неслись к крыльцу. Коттедж на берегу был погружен во тьму. Отец выключил зажигание и фары, а дом стоял в лесу, в конце грунтовой дороги, где не было ни единого фонаря. Сразу за домом я уловил блеск озера – этой дыры посреди мира, где плескалась чернота.
Мать открыла дверь и пошла зажигать везде свет. В центре коттеджа была большая квадратная комната; потолок пересекали мощные балки; с бревенчатых стен свисали рыжие ошметки коры. Слева от двери стоял комод с зеркалом, скрытым за двумя черными покрывалами. Спрятав руки в рукавах куртки, чтобы согреться, я медленно подошел к комоду. Сквозь полупрозрачную ткань я увидел смутные контуры человеческой фигуры, шедшей из зеркала мне навстречу. При виде своего отражения меня охватило неприятное чувство, я не знал эту безликую тень, что кралась ко мне из-под черного шелка. Я отбросил покрывала в сторону, но увидел лишь себя самого. Мои щеки были обожжены ветром.
Я уже хотел отойти прочь от комода, когда заметил маски. Зеркало удерживалось на двух изящных стойках, и с каждой свисало несколько масок – того типа, что прикрывают глаза и часть носа, как у Одинокого Рейнджера. У одной из масок имелись усы, и всю ее покрывали блестки – наверное, для создания образа мыши в драгоценностях. Другая, сделанная из черного бархата, подошла бы для куртизанки на эдвардианском маскараде.
Масками был искусно украшен весь коттедж. Они болтались на дверных ручках и на спинках стульев. Огромная алая личина мрачно взирала с каминной полки сюрреалистическим демоном из лакированного папье-маше, с изогнутым клювом и перьями вокруг глаз – идеальный костюм для того, кто получит роль Красной Смерти в постановке по рассказам Эдгара По.
Самая пугающая маска свисала со шпингалета на одном из окон. Она была сделана из мятого, но абсолютно прозрачного пластика и выглядела как человеческое лицо, отлитое из тонкого льда. Она почти сливалась с оконным стеклом, и я вздрогнул, заметив ее краем глаза. Мне показалось, что это человек – призрачный, бесплотный, парящий за окном и наблюдающий за мной.
Хлопнула входная дверь, и в дом вошел отец, нагруженный нашим багажом. В тот же миг у меня за спиной зазвучал мамин голос:
– Когда мы были молодыми, совсем еще детьми, мы с твоим отцом любили приезжать сюда потихоньку от всех. Погоди-ка… Погоди, я придумала! Давай сыграем в игру. Ты должен угадать, в какой комнате тебя зачали.
Ей нравилось время от времени смущать меня непрошеными интимными подробностями их с отцом отношений. Я нахмурился и сурово, как я надеялся, посмотрел на нее. Она снова залилась смехом, и мы остались довольны друг другом: в очередной раз идеально разыграли свои роли.
– А почему здесь все зеркала закрыты?
– Не знаю, – пожала она плечами. – Может, тот, кто приезжал сюда перед нами, сделал это в память о твоем дедушке. Есть такая еврейская традиция: когда кто-то умирает, скорбящие прикрывают зеркала во избежание тщеславия.
– Но мы же не евреи, – заметил я.
– Все равно традиция хорошая. Надо поменьше о себе думать.
– А при чем тут маски?
– Во всяком доме, куда люди приезжают на отдых, должны быть маски. А вдруг тебе захочется отдохнуть от собственного лица? Лично мне смертельно надоедает изо дня в день быть одним и тем же человеком. Кстати, как тебе эта маска, нравится?
Я рассеянно водил пальцем по прозрачной маске, висевшей на окне. Когда мама обратила внимание на то, что я делаю, я тут же отдернул руку. По моему телу пробежал мороз.
– Примерь-ка ее, – воскликнула мама настойчиво и нетерпеливо. – Надо посмотреть, пойдет ли она тебе.
– Гадкая маска, – сказал я.
– Я приготовила тебе комнату. Ты не будешь бояться спать на непривычном месте? Если что, перебирайся к нам Между прочим, ты так и сделал, когда мы были здесь в прошлый раз. Правда, тогда ты был гораздо моложе.
– Ничего, как-нибудь сам. Не хочу мешать вам, вдруг вы захотите зачать кого-нибудь еще.
– Будь осторожен в пожеланиях, – сказала мать. – История повторяется.
В маленькой комнате, отведенной мне, стояла лишь узкая кровать с пахнущими нафталином простынями и шкаф. На одной из стен – зеркало, спрятанное под шаль. С карниза свисала полумаска: зеленые листья, скрепленные вместе и украшенные изумрудными блестками. Она понравилась мне, но, когда я выключил свет, темнота все изменила. Листья превратились в панцирь некоего ящероподобного существа с черными провалами вместо глаз. Я снова включил свет и вылез из кровати, чтобы развернуть маску к стене.
Деревья, подступали к самому дому, и иногда от ветра по стенам стучали ветки. От каждого их удара я просыпался, думая, что кто-то стучится в дверь. Я просыпался, задремывал, просыпался опять. Ветер усиливался, его шум перешел в высокий вой, и откуда-то доносился равномерный металлический скрип: пинг-пинг-пинг, – словно вращалось велосипедное колесо. Я подошел к окну и выглянул наружу, не особенно надеясь что-то увидеть. Однако луна стояла высоко; когда деревья гнулись под порывами ветра, ее белый свет пробегал по черной земле стайками серебристых рыбок, что живут на глубине и светятся в темноте.
Возле одного из деревьев стоял велосипед – старинная модель с огромным передним колесом и до смешного маленьким задним. Переднее колесо вращалось: пинг-пинг-пинг. По траве к велосипеду шагал светловолосый мальчик в белой ночной сорочке. При виде мальчика меня почему-то охватил первобытный ужас. Он взялся за руль велосипеда, а потом вдруг склонил голову, будто прислушиваясь, и я отпрянул от стекла. Мальчик повернул голову и уставился на меня своими серебряными глазами, а я мгновенно очнулся в пахнущей нафталином постели. В моем горле, еще хрипели сдавленные стоны.
Когда наступило утро и в последний раз за ночь я вынырнул из сна, оказалось, что я лежу в комнате родителей под толстым стеганым одеялом и мне на лицо падают косые лучи солнца. На подушке рядом со лшой еще сохранился отпечаток головы матери. Я не помнил, как перебрался сюда во мраке ночи, и был этому рад. В тринадцать лет я оставался ребенком, но знал, что такое гордость.
Как ящерица на камне, я нежился на солнце – не до конца проснувшийся, но уже не спящий, и вдруг в другом конце комнаты вжикнула «молния». Я обернулся и увидел отца; он открывал сумку, стоящую на комоде. Шуршание одеяла привлекло его внимание, он поднял голову и взглянул на меня.
Он был обнажен. Утреннее солнце золотило его невысокое ладное тело. Лицо скрывала прозрачная пластиковая маска, которая вечером висела на окне в большой комнате. Она смяла лицо, до неузнаваемости сплющила отцовские черты. Он посмотрел на меня безучастно, словно не видел, что я лежу в кровати, или вообще не знал меня. Его толстый пенис покоился среди густых рыжеватых волос. Я довольно часто видел его голым, но в маске он стал чужим, и его нагота смутила меня. Он молча смотрел на меня – и это тоже внушало мне странную тревогу.
Я открыл рот, чтобы поздороваться, но в горле у меня все пересохло. Мне вдруг пришло в голову, что это действительно незнакомец и я его никогда раньше не видел. Я не мог выдержать его взгляда, поэтому отвернулся, затем выскользнул из-под одеяла и прошел в большую комнату, с трудом удерживаясь от того, чтобы не припустить со всех ног.
На кухне звякнула посуда. С шипением полилась из крана вода. Звуки привели меня к маме – она наполняла водой чайник. Она услышала шлепанье моих босых ног и глянула на меня через плечо. При виде ее лица я застыл как вкопанный. Она надела маску черной кошки с блестящими усами, отделанную по краю стразами. На матери была футболка, доходящая до середины бедра, а ноги оставались голыми. Когда она наклонилась над раковиной, я заметил полоску узких черных трусов. Меня немного успокоило, однако, что она усмехнулась мне, а не просто молча смотрела, как будто мы раньше никогда не встречались.
– Омлет в духовке, – сказала она.
– Зачем вы с отцом носите маски?
– Так Хэллоуин же!
– Ничего подобного. Хэллоуин в следующий четверг.
– А что, есть какой-то закон, запрещающий начинать праздновать пораньше? – спросила она. И замолчала: прихватка в одной руке, чайник в другой. Потом снова бросила на меня косой взгляд. – В самом деле? В самом деле.
– Начинается. Грузовик сдает назад. Кузов приподнимается. Сейчас на землю повалится дерьмо.
– В этом доме всегда Хэллоуин. Он так и называется: Дом маскарадов. Но это тайна. И в этом доме есть одно правило: каждый, кто в нем живет, должен носить маску. Так было всегда.
– Я предпочту дождаться Хэллоуина.
Она вытащила из духовки блюдо с омлетом, положила мне кусок, налила чашку чая. Потом села напротив меня и стала смотреть, как я ем.
– Ты должен надеть маску. Карточные люди видели тебя вчера. Теперь они найдут тебя здесь. А если ты будешь в маске, они тебя не узнают.
– Ага, как же. Я же узнал тебя, хоть ты и в маске.
– Это тебе только кажется, – сказал она, и в ее глазах с длинными ресницами вспыхнуло озорство. – Карточные люди не узнают твоего лица под маской. Это их ахиллесова пята. Они обо всем судят по внешности. Они мыслят в одном измерении.
– Ха-ха, – сказал я. – Когда придет оценщик?
– Придет когда-нибудь. После обеда, точно не знаю. Я даже не уверена, что оценщик существует. Может, я придумала его.
– Я проснулся всего двадцать минут назад, и мне уже скучно. Неужели трудно было оставить меня дома? Ехали бы вдвоем на свой дурацкий уик-энд-маскарад и без помех делали бы ребенка.
Я сказал это и тут же почувствовал, что краснею. И все же я был доволен, что сумел поддеть ее и насчет масок, и насчет черного нижнего белья, и насчет их карикатурной игры – они думали, будто я слишком мал, чтобы понять ее.
Она сказала:
– Мне хотелось взять тебя с собой. Чтобы ты не натворил дел с этой девчонкой.
Румянец на моих щеках вспыхнул еще жарче, как раздутые угли.
– Какая еще девчонка?
– Какая именно – не уверена. Или Джейн Редхилл, или ее подружка. Скорее всего подружка. Та, из-за которой ты все время рвешься в гости к Люку.
Мелинда, подружка Джейн, нравилась Люку; мне же нравилась Джейн. Тем не менее мамина догадка была достаточно близка к истине, чтобы встревожить меня. Чем дольше длилось мое потрясенное молчание, тем шире становилась ее улыбка.
– А она симпатичная, эта подружка Джейн, а? Они обе красотки. Но подружка, мне кажется, больше тебе подходит. Как ее звать? Мелинда? Она носит мешковатые штаны и, должно быть, целыми днями сидит в домике на дереве, что построила с отцом, и читает. Наверняка сама насаживает червей на крючок и гоняет в футбол с мальчишками.
– Люк запал на нее.
– Значит, Джейн.
– С чего ты взяла, что мне нравится одна из них?
– Должна же быть причина, почему ты вечно торчишь у Люка.
Кроме самого Люка. – Потом она сказала: – Несколько дней назад Джейн заходила к нам. Продавала подписку на благотворительный журнал для своей церкви. Такая активная. Жаль, что у нее нет чувства юмора. Вот тебе мой совет: когда станешь чуть постарше, как бы нечаянно столкни Люка Редхилла в старый карьер. Несчастная Мелинда упадет в твои объятия, и вы вместе будете скорбеть по безвременно ушедшему другу. Скорбь бывает очень романтична. – Она взяла мою пустую тарелку и встала. – Найди себе маску. Включайся в игру.
Она поставила тарелку в раковину и вышла. Допив сок, я побрел в большую комнату вслед за ней, но успел лишь увидеть, как она приоткрывает дверь и скрывается в спальне. Там ее ждал тот, кого я принял за своего отца. Он по-прежнему был в маске из мятого льда, однако уже натянул джинсы. На мгновение, пока открывалась и закрывалась дверь, наши взгляды встретились – его глаза оставались бесстрастными и незнакомыми. Он по-хозяйски положил руку на бедро матери. Потом дверь закрылась, и они исчезли.
Я пошел в свою спальню, сел на кровать, сунул ноги в кроссовки. Под навесом крыши завывал ветер. Меня одолевали смутное беспокойство и скука, я хотел домой, не представлял, чем занять себя. Поднимаясь с койки, я глянул на зеленую маску из шелковых листьев. Она вновь была развернута лицом в комнату. Я взял ее, потер между пальцами, словно проверяя ее гладкость. Потом почти безотчетно я надел маску.
После освежающего душа мама устроилась в гостиной.
– Это ты, – протянула она. – Вылитый Дионис. Или Пан. Нужно найти подходящее полотенце и сделать тебе симпатичную тогу.
– Ага, будет здорово. Пока не наступит переохлаждение.
– Да, сквозняки здесь сильные. Давай-ка разожжем камин. Правда, кому-то придется сходить в лес за сушняком.
– Ума не приложу, кто бы это мог быть.
– Подожди. Мы превратим это в игру. Будет очень интересно.
– Я не сомневаюсь. Что может быть интереснее, чем бродить утром по холодному лесу в поисках дров.
– Послушай. Главное – не сходи с тропы. В лесу реальна только тропа, остальное – иллюзия. Дети, которые сворачивают с тропы, теряются навсегда. А еще самое важное: нельзя, чтобы тебя увидел кто-нибудь, кроме людей в масках. Все, кто в масках, прячутся от карточных людей, как и мы.
– Если лес так опасен для детей, не лучше ли мне остаться дома, а тебе или папе – отправиться за дровами. Он вообще сегодня выйдет из спальни?
Но она качала головой:
– Взрослым нельзя в этот лес. Для людей моего возраста нет спасения даже на тропе. Я ее просто не увижу. Когда становишься взрослым, она для тебя пропадает. Я знаю про нее, потому что мы с твоим отцом гуляли по ней раньше, когда приезжали сюда в детстве. Только юные способны найти путь сквозь чудеса и иллюзии темного леса.
Под голубиного цвета небом было сыро и холодно. Я обошел дом по периметру, надеясь обнаружить поленницу дров. Когда я проходил мимо окна спальни, в стекло изнутри постучал мой отец. Я приблизился к окну, чтобы узнать, чего он хочет, и был немало удивлен собственным отражением: я до сих пор не снял маску из зеленых шелковых листьев и забыл о том, что она на мне.
Отец опустил верхнюю половину рамы и высунулся на улицу. Иго лицо по-прежнему подминала под себя маска из прозрачного пластика. В льдисто-голубых глазах застыла отрешенность.
– Ты куда?
– Пройдусь по лесу. Мама послала меня за дровами для камина.
Он положил руки на край рамы и направил взгляд на двор. Он долго следил за тем, как ветер несет по траве листья цвета ржавчины.
– Как бы мне хотелось погулять по лесу.
– Так пойди и погуляй.
Он глянул на меня и улыбнулся впервые за весь день.
– Нет. Не сейчас. Знаешь что? Ты иди, а я найду тебя попозже.
– Хорошо.
– Забавно. Как только уезжаешь из этого места, тут же забываешь, как… чисто здесь. Как пахнет воздух. – Он смотрел на траву и на озеро еще несколько секунд, затем повернул голову, поймал мой взгляд. – Забывается и многое другое. Джек. Послушай, мне бы не хотелось, чтобы ты забыл о…
У него за спиной в дальнем конце спальни открылась дверь. Отец замолчал. В дверях стояла мама Она уже надела джинсы и свитер и теребила пальцами широкую пряжку на ремне.
– Мальчики, о чем разговор? – спросила она.
Папа не оглянулся на нее, а продолжал смотреть на меня, и под его новым лицом из мятого хрусталя я уловил то ли смущение, то ли досаду, словно его поймали на каком-то мелком обмане вроде жульничества в пасьянсе. И я вспомнил, как прошлым вечером мама провела пальцем по его губам, закрывая воображаемую «молнию». В голове моей возникли неприятная пустота и легкость. Мне подумалось, что передо мной разыгрывается очередной эпизод их нездоровой игры, и чем меньше я буду знать об этом, тем лучше.
– Ни о чем, – сказал я. – Я сказал папе, что иду погулять. Так я пошел. Гулять. – Я говорил это, одновременно пятясь от окна.
Мать кашлянула Отец медленно поднял раму на место, не отводя от меня взгляда. Он повернул ручку замка и прижал ладонь к стеклу в прощальном жесте. Когда он отнял руку, на стекле остался ее отпечаток. Эта призрачная рука таяла у меня на глазах, пока не исчезла вовсе. Отец закрыл занавески.
Я почти сразу забыл о том, что меня отправили собирать дрова. Насколько я мог судить, родители просто хотели выпроводить меня из дома, чтобы им никто не мешал, и эта мысль раздражала меня. В самом начале тропинки я стянул с головы маску и повесил ее на первую попавшуюся ветку.
Я шагал, опустив голову и засунув руки в карманы куртки. Поначалу тропа бежала вдоль озера – за зарослями болиголова проглядывали осколки холодной синевы. Слишком занятый брюзгливыми размышлениями о том, почему родители не нашли способа уехать на озеро Биг-Кэт без меня, если так стремились поразвлечься, я не сразу заметил, что тропа повернула прочь от воды. Я не поднимал головы, пока не услышал приближающиеся звуки – стальной скрип, хруст нагруженной металлической рамы. Прямо передо мной тропа разделялась и с двух сторон огибала валун, размером и формой похожий на полузакопанный в вертикальном положении гроб. За валуном тропа сливалась воедино и убегала в сосны.
Непонятно отчего, я встревожился. То ли всему виной внезапный порыв ветра, заставивший деревья хлестать ветвями по небу.
То ли мне передалось беспокойство опавшей листвы, прошелестевшей мимо моих щиколоток, словно она спешила убраться с моего пути. Я безотчетно присел за валуном спиной к камню, поджав колени к груди.
Через секунду из-за моего левого плеча появился мальчик – тот самый, что приснился мне ночью, и на том же старинном велосипеде. Он даже не взглянул в мою сторону. Он был так же одет в ночную сорочку. Белые ремни удерживали у него на спине два скромных белых крыла. Может быть, ночью я не заметил их из-за темноты. Он с шумом проехал мимо меня, и я успел разглядеть пухлые щеки в ямочках и белокурую челку. Его черты выражали спокойную уверенность, а взгляд был задумчивым и отстраненным. Я проследил за тем, как ловко он между камнями провел свой велосипед, напоминавший о фильмах Чаплина, повернул – и скрылся.
Если бы я не видел его ночью, то решил бы, что он едет на костюмированный праздник. Правда, было слишком холодно, чтобы дети разгуливали по лесу в ночнушках. Я захотел вернуться обратно в коттедж и спрятаться от завывающего ветра под крылом родителей. Эти деревья, хлещущие воздух и друг друга, наводили на меня жуть.
Но когда я снова тронулся в путь, я пошел в том же направлении, куда двигался раньше. Я поминутно оглядывался, не едет ли за мной велосипедист. Повернуть обратно я не посмел, потому что мальчик на двухколесном антиквариате был где-то там, между мной и коттеджем.
Я заторопился, рассчитывая выйти на дорогу или к одному из летних домиков на берегу озера; мне хотелось поскорее покинуть лес. Но куда бы я ни шел, минут через десять вновь и вновь возвращался к валуну в форме гроба. Камень был приметным – рядом с ним стояла сосна с прибитой табличкой, потемневшей от времени и дождей: «КУДА УГОДНО», а почва вокруг была вытоптана. Очевидно, здесь недавно разбивали лагерь. В черном кострище валялось несколько обуглившихся ветвей. Кто-то построил между двумя большими камнями навес – наверное, дети. Камни были примерно одного размера и стояли под углом друг к другу, так что положить между ними кусок фанеры не представляло сложности. Со стороны кострища к укрытию подтащили бревно. На нем могли сидеть люди, и одновременно оно служило барьером: нужно было перелезть через него, чтобы проникнуть под навес.
Я стоял у потухшего кострища и собирался с мыслями. От дальнего конца стоянки в лес уходили две тропки. Большой разницы между ними не было – два узких прохода в кустах, и ни единой подсказки, в какие места они ведут.
– Куда ты собираешься идти? – раздался слева от меня веселый девичий голос.
Я подпрыгнул, отскочил на полшага в сторону, оглянулся. Из укрытия между камнями выглядывала девочка, опираясь руками о бревно. Я не заметил ее раньше, мне помешала тень от фанеры. Черноволосая, немного старше меня – лет шестнадцати – и, как мне показалось, красивая. Точнее сказать я не мог, потому что она была в черной с блестками маске, украшенной по бокам пучками страусиных перьев. Сразу за девочкой, скрытый полумраком, сидел мальчик. Верхнюю половину его лица закрывала гладкая пластиковая маска цвета молока.
– Я ищу дорогу назад, – ответил я.
– Куда назад? – спросила девочка.
Мальчик, стоящий позади нее на коленях, медленно перевел взгляд на ее отставленный зад в потертых джинсах. Она, осознанно или нет, слегка водила бедрами из стороны в сторону.
– Здесь неподалеку наш летний домик. Только я не знаю, какая тропа туда ведет.
– Можешь пойти тем же путем, каким пришел сюда, – посоветовала она, но с озорными нотками в голосе – словно знала, что я боюсь той тропы.
– Нет, туда мне идти не хочется, – промямлил я.
– А зачем ты вообще сюда шел? – спросил мальчик.
– Мама послала меня набрать дров.
– Это что, начало волшебной сказки? – фыркнул он. Девочка бросила на него неодобрительный взгляд, который он проигнорировал. – Причем плохой сказки. Родители больше не могут прокормить своего ребенка и отсылают его прочь, чтобы он заблудился в лесу. В итоге его съедает на ужин ведьма. Варит из него похлебку. Надеюсь, эта сказка не про тебя.
– Хочешь поиграть с нами? – спросила девочка и показала мне колоду карт.
– Я хочу вернуться домой. Родители будут волноваться.
– Садись и поиграй с нами, – велела девочка. – Мы сыграем на вопросы. Победитель задаст проигравшим по вопросу, а они должны будут отвечать правду. То есть если ты обыграешь меня, то сможешь спросить, как тебе добраться до дому и не встретить мальчика на старом велосипеде. А мне придется ответить.
Значит, она видела его и догадалась обо всем остальном. Она была довольна собой, показав мне, как легко меня раскусила. Я обдумал ее предложение, потом кивнул.
– Во что вы играете? – поинтересовался я.
– Это вроде покера. Называется «холодная партия», потому что играть в нашу игру можно только в холода.
Мальчик качнул головой:
– Она сама придумывает правила, да еще и меняет их по ходу игры. – Его ломающийся голос мне кого-то очень напоминал.
Я перелез через бревно, и девочка опустилась на колени, скользнув в тень под фанерной крышей, чтобы дать мне место. Тасуя колоду засаленных карт, она без умолку тараторила:
– Правила простые. Я сдаю каждому по пять карт лицом вверх. Выигрывает тот, у кого будет лучший расклад. На первый взгляд игра кажется слишком легкой, но есть еще несколько забавных правил. Если ты улыбнешься во время игры, то игрок слева от тебя получает возможность обменять одну из своих карт на твою. Если ты построишь из первых трех карт домик, а другие игроки не сумеют сдуть его одним дыханием, то следующую карту ты выберешь себе из колоды сам. Если тебе выпадет черный фант, другие игроки могут забросать тебя камнями до смерти. Если во время игры у тебя возникают вопросы, ты не имеешь права задавать их – спрашивает только победитель. Любой, кто задаст вопрос до окончания игры, считается проигравшим. Понял? Начинаем.
Первым мне выпал Ленивый валет. Я понял это по надписи внизу карты, а также по картинке: золотоволосый валет лежал на подушках, девушка в гаремном облачении делала ему педикюр. Когда девочка вручила мне вторую карту – тройку колец, – я вспомнил о том, что она говорила про черный фант.
– Погодите-ка, – начал я, – а что такое…
Девочка подняла брови с самым серьезным выражением лица.
– Не важно, – сказал я.
Мальчик издал какой-то невнятный звук, и девочка воскликнула:
– Он улыбнулся! Теперь ты можешь обменять любую свою карту на любую из его карт.
– Я не улыбался!
– Улыбался, – настаивала она. – Я видела. Возьми у него даму в обмен на валета.
Я отдал ему Ленивого валета и взял даму Простыней. На этой карте изображалась девушка, спящая на резной кровати посреди смятых простыней и одеял. У нее были длинные каштановые волосы, и она напоминала подружку Джейн, Мелинду. После этого мне выпал Грошовый король – рыжебородый парень с мешком монет, полным до краев. Я почти не сомневался в том, что девочка в черной маске придержала эту карту для меня внизу колоды. Она видела, что я заметил ее уловку, и с вызовом посмотрела на меня.
Когда у всех набралось по три карты, мы прервались и попытались построить домики так, чтобы их невозможно было сдуть. Но наши старания не увенчались успехом. Затем мне сдали королеву Цепей и карту, на которой были написаны правила игры в криббидж. Я чуть не спросил, не случайно ли она попала в колоду, но вовремя прикусил язык. Черный фант никому не попался. Я до сих пор не знал, какая это карта.
– Джек выиграл! – объявила девочка, и это удивило меня: ведь я не называл своего имени. – Джек – победитель! – Она припала ко мне и крепко обняла. Потом выпрямилась и сунула выигравшие карты в нагрудный карман моей куртки. – Вот, держи, можешь взять их себе. В память о том, как весело нам было. Не волнуйся, в колоде все равно не хватает и других карт. Я не сомневалась, что ты выиграешь!
– Конечно, – сказал мальчик. – Сначала ты придумываешь такую игру, что никто, кроме тебя, ничего не понимает, а потом подыгрываешь тому, кого выберешь.
Она засмеялась заливистым смехом, и у меня похолодел затылок. Но еще до этого смеха я догадался, с кем играю в карты.
– Это мой секрет. Если хочешь избежать проигрышей, играй только в те игры, что придумал сам, – сказала она. – Ну, давай, Джек. Спрашивай обо всем, что хочешь. Это твое право.
– Как мне попасть домой, не возвращаясь прежним путем?
– Это просто. Иди по тропе, что ближе к табличке «КУДА УГОДНО», и она приведет тебя туда, куда тебе будет угодно. На ней так и написано. Только ты должен быть уверен в том, что действительно хочешь прийти в коттедж, а иначе можешь не попасть туда.
– Понятно. Спасибо. Интересная игра. Я не совсем понял правила, но все равно было весело. – И я перелез через бревно.
Я не успел отойти далеко, когда она окликнула меня. Я оглянулся: она и мальчик сидели бок о бок, облокотившись о бревно и глядя мне вслед.
– Ты забыл, – напомнила она мне. – Ты можешь задать вопрос и ему.
– Я вас знаю? – спросил я.
– Нет, – ответил мальчик. – На самом деле ты нас не знаешь.
Рядом с машиной моих родителей стоял «Ягуар». Его салон был отделан полированным вишневым деревом, а сиденья выглядели так, будто на них никогда никто не сидел. Машина словно минуту назад выехала из салона. Через вершины деревьев на двор падали косые лучи заходящего солнца. День клонился к вечеру. Я поверить не мог, что уже так поздно.
Я взошел на крыльцо, но только протянул руку к двери, как из дома мне навстречу вышла мама – по-прежнему в маске сексуальной кошечки.
– Почему ты без маски? – спросила она. – Куда ты ее дел?
– Выбросил, – ответил я.
Я не сказал ей, что повесил маску на ветку, потому что стеснялся ходить в ней. Теперь же мне вдруг захотелось снова надеть ее. Не знаю почему.
Она беспокойно оглянулась на дверь, потом присела на корточки передо мной.
– Знаю. Я следила за тобой. Надень-ка вот это. – Она протянула мне маску из прозрачного пластика – ту, что утром носил отец.
Несколько секунд я смотрел на маску и вспоминал, как испугался, увидев ее впервые, и как она смяла папино лицо в нечто холодное и чужое. Но когда я натянул ее на голову, она подошла мне как влитая. Внутренняя поверхность маски все еще хранила слабый аромат, присущий отцу запах кофе и морской свежести лосьона после бритья. Я с удовольствием вдохнул – близость отца действовала на меня успокаивающе.
Мама сказала:
– Мы скоро уезжаем. Пора домой. Только дождемся, когда закончится оценка. Иди в дом, собери свои вещи. У нас всего несколько минут.
Я прошел за ней внутрь, но остановился сразу за порогом. На диване в большой комнате сидел отец, без рубашки и босой. Его тело выглядело так, будто его подготовили к хирургической операции: пунктиром и стрелками кто-то отметил расположение печени, селезенки, кишечника. Его лицо ничего не выражало, глаза смотрели в пол.
– Папа? – позвал я.
Он поднял глаза, перевел их с мамы на меня и обратно. На лице не отразилось ни единой эмоции.
– Ш-ш, – шепнула мне мама – Не мешай папе, он занят.
Справа от меня застучали по деревянному полу каблуки – из спальни появился, оценщик. Я почему-то думал, что оценщик – мужчина, но это оказалась женщина средних лет в твидовом пиджаке. В ее курчавых волосах соломенного цвета проглядывала седина, у нее были строгие, величественные черты лица – высокие скулы и выразительные изогнутые брови английских аристократов.
– Вы нашли что-нибудь интересное для себя? – спросила у нее мать.
– У вас есть несколько весьма любопытных вещиц, – ответила оценщица. Ее взгляд остановился на голых плечах моего отца.
– Я рада, – кивнула мама. – Не обращайте на меня внимания. – Она легонько ущипнула мою руку и скользнула мимо, шепнув мне на ухо: – Остаешься за хозяина, детка. Я сейчас вернусь.
Мама кивнула оценщице, из вежливости улыбнулась одними губами и скрылась в спальне, оставив нас втроем.
– Я с прискорбием узнала о смерти Антона, – обратилась ко мне оценщица – Ты скучаешь по нему?
Вопрос прозвучал столь неожиданно и прямо, что я растерялся. Возможно, дело было в ее интонации: вместо сочувствия в ней слышалось плохо скрываемое любопытство, желание посмаковать чужое горе.
– Немного. Мы редко виделись, – сказал я. – Но думаю, он прожил хорошую жизнь.
– Да, разумеется, – согласилась она.
– Я буду рад, если моя жизнь хотя бы наполовину сложится столь же счастливо, как его.
– У тебя все будет замечательно.
С этими словами она встала за спинкой дивана, положила руку на затылок моего отца и стала нежно поглаживать его.
Это был такой интимный жест, что меня замутило. Я отвел взгляд – не мог не отвести – и случайно посмотрел в зеркало на комоде. Покрывала слегка сдвинулись в сторону, и в отражении я увидел, что моего отца ласкает карточная женщина – пиковая дама. Ее чернильные глаза надменно устремлены вдаль, на теле – нарисованные черной краской одежды. В ужасе я снова взглянул на диван. Теперь на лице отца блуждала мечтательная полусонная улыбка; видно было, что он с наслаждением отдается прикосновениям рук женщины. Оценщица поглядывала на меня из-под полуопущенных век.
– Это не твое лицо, – сказала она мне. – Ни у кого не может быть такого лица Оно сделано изо льда. Что ты прячешь?
Мой отец напрягся, улыбка на его лице поблекла. Он выпрямил спину и наклонился вперед, высвобождаясь из ее пальцев.
– Вы уже все посмотрели, – сказал он оценщице. – Вы выбрали, что вы хотите?
– Для начала я хочу все, что есть в этой комнате, – ответила она и снова очень нежно положила руку ему на плечо. Поиграла завитком отцовских волос и уточнила: – Я могу брать все, не так ли?
Из спальни вышла мать, она несла два чемодана. Мать взглянула на руку оценщицы, лежащую на шее отца, и тихонько усмехнулась (ее смех прозвучал как короткое «ха» и означал примерно то же самое), потом поволокла чемоданы к выходу.
– Вы первая, выбирайте, – сказал отец. – Мы готовы обсудить любое предложение.
– А кто не готов? – заметила оценщица.
Мама поставила передо мной один из чемоданов и кивком головы велела взять его. Я проследовал за ней на крыльцо, но в дверях оглянулся. Оценщица перегнулась через спинку дивана, отец закинул голову назад, и их губы слились. Мама протянула руку и закрыла дверь.
В сгущающихся сумерках мы пошли к машине. На газоне перед домом сидел мальчик в ночной рубашке, рядом на траве лежал его велосипед. Обломком рога мальчик снимал шкуру с мертвого кролика. Из вспоротого живота поднимался пар. Мальчик оглянулся на нас, когда мы проходили мимо него, и ухмыльнулся, обнажив розовые от крови зубы. Мать заботливо обняла меня за плечи.
Сев в машину, она сняла маску и бросила ее на заднее сиденье. Я свою маску снимать не стал. Когда я делал глубокий вдох, я все еще чувствовал запах отца.
– Что происходит? – спросил я. – Разве он с нами не едет?
– Нет, – сказала мама и завела машину. – Он останется здесь.
– А как он вернется домой без машины?
Она искоса взглянула на меня и сочувственно улыбнулась. Небо из синего превращалось в черное, облака алели, словно ожог, но внутри машины уже стояла ночь. Я развернулся на кресле, сел на колени и стал смотреть, как деревья постепенно закрывают коттедж.
– Давай поиграем, – сказала мама. – Вообрази, что ты никогда не знал папу. Он ушел, когда ты еще не родился. Мы можем придумать про него разные истории. Например, что он служил на флоте и у него с тех времен осталась татуировка «Semper Fi». И еще одна – синий якорь. Эту татуировку он… – Тут ее голос дрогнул, как будто вдохновение вдруг покинуло ее. – Папа сделал ее, когда работал на буровой вышке в море. – Она засмеялась. – Точно. А еще вообрази, что эта дорога – волшебная. Называется Шоссе забвения. Когда мы приедем домой, мы оба поверим, что выдуманные истории – правда, что он действительно ушел от нас до твоего рождения. Все остальное станет сном – таким же реальным, как воспоминание. Выдуманное всегда лучше настоящего. То есть, конечно, он любил тебя и ради тебя готов был сделать что угодно. Но помнишь ли ты хоть один его интересный поступок?
Я был вынужден признать, что не помню.
– А помнишь, чем он зарабатывал на жизнь?
Я был вынужден признать, что не помню и этого. Страховым бизнесом?
– Правда, хорошая игра? – спросила мама. – Кстати, об играх. Ты еще не потерял свои карты?
– Карты? – не сразу понял я, но потом вспомнил и прикоснулся к карману куртки.
– Береги их. Отличные карты. Крошовый король. Дама Простыней. Ты получил все, мой мальчик. Послушай моего совета как приедем домой, сразу звони твоей Мелинде. – Она опять засмеялась, а затем погладила себя по животу. – Впереди у нас хорошее время, детка. У нас обоих.
Я пожал плечами.
– Теперь можешь снять маску, – напомнила она мне. – Но если она тебе понравилась, то оставь. Тебе нравится носить ее?
Я опустил солнцезащитный козырек и с обратной его стороны открыл зеркало. Возле зеркальца зажглась подсветка. Я изучал свое новое ледяное лицо, а также старое лицо под ним – уродливую человеческую заготовку.
– Да, нравится, – сказал я. – Она – это я.